– Что с тобой? – слышу я рядом и от неожиданности замираю.

Джеймс усаживается рядом со мной, не обращая внимания на царящую вокруг сырость. Берет меня ладонью за плечо, но поскольку от его прикосновения я резко вздрагиваю, то сразу убирает руку.

– Надеюсь, мы вчера вечером не слишком вас, девчонки, расстроили?

Он постоянно обращается к нам «вы, девчонки» – но я теперь просто девчонка, сама по себе, и к тому же за пределами дома. И со мной может случиться все что угодно.

– Меня не расстроили.

– Можешь рассказать мне все, Лайя. Что случилось?

Я лишь начинаю плакать еще пуще. Джеймс сидит и просто ждет, и в конце концов – вопреки моему желанию – я выдавливаю:

– Сестры…

– Что с ними такое? Вы что, поссорились? – очень мягко и осторожно спрашивает он.

Я утираю глаза.

– Ох, Лайя, Лайя, очень грустно это слышать. – Он умолкает на несколько секунд. – Но ты уже достаточно все же взрослая, чтобы жить своею жизнью. В твоем возрасте это даже ненормально – настолько зависеть от сестер.

Я чувствую себя пристыженной.

– Знаешь, я всегда терпеть не мог своего брата, – задумчиво продолжает Джеймс. – Порой мне даже хотелось его убить.

Я мигом затихаю, жаждая побольше услышать о Ллеу.

– А потом он заболел. Очень сильно заболел. Мы были тогда еще детьми. Мне казалось, он скоро умрет.

Силюсь представить Ллеу больным, маленьким и уязвимым – но вообще никак не удается представить его ребенком. Вместо этого сразу вспоминаются все те отклонения, что чуть не каждый год случались с организмом Грейс, не столь выносливым, как у меня. Два раза у нее была горячка, причем один – настолько тяжелая, что ей устроили голодание, а перед дверью в ее спальню насыпали порог из соли. Еще один раз у нее от осиного укуса раздулась лодыжка, но яд все же попал, к счастью, довольно далеко от сердца. Все это ничуть не готовило ее тело к решающим переменам.

– Это заставило меня осознать, что же значит для меня брат, – продолжает Джеймс, не сводя с меня взгляда. – И этого я уже больше не забыл, даже когда он поправился. Нельзя пренебрегать родной кровью, верно? – И, помолчав, добавляет: – Так что все пройдет, что бы у вас там ни случилось. Я в этом уверен.

«Ты же ничего не знаешь!» – так и хочется ему сказать. Что бы он там ни думал, во мне кровь – сама по себе, безразличная к их крови. И тем не менее все, что во мне есть, принадлежит им, стоит им только этого пожелать. Мне хочется рассмеяться ему в лицо, хочется указать на все, что есть вокруг меня – на этот дом, этот лес, на этот сад, что раскинулся позади нас. «Между нами нет никаких параллелей, – хочется сказать ему. – Есть вещи, которые никогда не пройдут и не забудутся».

С легкой и удовлетворенной улыбкой он поднимается на ноги, стряхивает с брюк приставшую траву и грязь.

– Может, пойдешь со мною в дом? А то перегреешься здесь.

– Мама, – произношу я в ответ. – Буду высматривать, когда вернется мама.

Он снова вздыхает, кивает головой:

– Ну, если тебе так хочется…



Скай снится какой-то кошмар. Разморившись в полудреме на перегретой к вечеру террасе, мы видим, как руки у нее извиваются и выкручиваются, рот разевается буквой О, как мечутся туда-сюда коротко остриженные волосы. Еле сдерживаю в себе порыв высказать Грейс: «А я тебе говорила!».

Та, в очках от солнца, полулежит, согнув колени, на шезлонге, с задумчивым видом продолжая умащать себе плечи и ляжки запретным для нас маминым маслом для загара.

– Мне страшно! – проснувшись наконец, говорит Скай, вся взбудораженная и в поту, когда встречается с нами взглядом. – Но я не знаю отчего.

Повисает долгое молчание.

– Мне кажется, тебе нужны целительные процедуры, – произносит Грейс. – Давно уже не делали.

Скай в ответ мотает головой.

– Я думаю, это поможет, – продолжает Грейс и взглядывает на меня: – Как думаешь, Лайя?

Мне совсем не хочется опять причинять боль своей сестре. Чувствую, как бока у меня под платьем намокают от малодушного пота.

– Пожалуйста! – умоляет Скай. – Я не хочу этого делать!

Она крутит в ладонях край полотенца и начинает резко, совсем по-детски повизгивать, так что мы вынуждены кинуться к ней и зажать ей рот ладонями. Грейс тыльной стороной ладони трогает ей лоб. Скай демонстративно скатывается с шезлонга на пол и оттуда глядит на нас, оценивая про себя нашу реакцию.

– Извини, – говорит Грейс, – но думаю, это наилучший вариант.

Опустившись на колени, она берет в ладони дрожащие от страха руки Скай.

Когда мы были помладше, мама вдохновила меня как-то завести любимую игрушку – вещицу, вырезанную Кингом из выброшенной на берег коряги. Однажды она прямо на моих глазах отдала ее Грейс и сказала: «Теперь она принадлежит тебе». Позднее было время, когда мне за столом накладывали в тарелку больше – причем систематически, в течение нескольких дней. Грейс, не мигая, следила за моей тарелкой, я же, загораживая ее собою, защищала свою еду от посягательств сестры.

Всякий раз мы с Грейс бурно реагировали на произошедшее, лупя друг друга наотмашь по лицу, вырывая целые клочья волос или вцепляясь друг в друга ногтями до тех пор, пока на коже у обеих не оставались маленькие пунцовые серпики. В какой-то момент – незадолго до появления на свет Скай – подобные родительские меры, эти странные эксперименты над нашими душами, прекратились, будто детские игры. Неизвестно, кто именно решил это остановить – знаю только, что временами, когда мы в ярости катались по полу, не на шутку сцепившись с моей презираемой и в то же время горячо любимой сестрой, я замечала вдруг, что мать с Кингом взирают на нас так, будто видят впервые, будто мы вовсе и не их дети. Нас сильно задевал такой их взгляд, однако очень скоро мы напрочь забывали об этом, в очередной раз успевая в полной мере прочувствовать, каково это – и ненавидеть, и любить, и делать друг другу больно, всецело проникаясь и новыми, и давно знакомыми эмоциями.



В несколько ходок мы приносим с кухни большое количество стаканов и все их ставим на полу в маминой ванной. Когда проходишь через ее необитаемую спальню, всякий раз возникает ощущение, будто мать где-то на нижнем этаже. Разве что если получше принюхаться, можно ощутить в доме дух ее пропажи. На каминной полке все так же, словно в осуждение, стоит наше последнее семейное фото – как дурное предзнаменование, без Кинга. Хотя он никогда и не присутствовал на наших фотографиях, всякий раз фотографируя нас сам.

Когда я выдвигаю нижний ящик маминого комода, ища скатку кисеи, которая может нам всегда понадобиться, то нахожу еще несколько групповых портретов. Волосы у мамы на них то удлиняются, спускаясь ниже талии, то укорачиваются до ушей. И мы с сестрами из маленьких внезапно вырастаем высокими, как деревья. На моем любимом снимке Грейс сидит у мамы на коленях, напряженно уставившись прямо в камеру на треноге. Наконец я зарываю фотографии маминым бельем с прохудившимися кружевами и блестящим, телесного цвета капроном. Я бы рада была заползти, как когда-то, под ее кровать и побыть там минуту-другую в темноте и пыли – однако мне там уже совсем не место.

В одном ряду стаканов содержится соленая вода, в другом – свежая, причем самая холодная, что только можно получить из крана. Грейс отмеряет нужные объемы. Осторожно, чтобы ничего не пролить, мы обходим наполненные емкости. Скай сидит, завывая, возле унитаза, подтянув колени к груди. Грейс кончиками пальцев массирует ей виски.

– Давай-ка приободрись, – говорит она Скай. – Перестань вести себя как малое дитя.

Я вручаю той первый стакан – с соленой водой. Отпив немного, Скай кривит мину, после чего резко выпивает все до дна. Крепко зажмуривает глаза. Грейс передает второй стакан, и Скай повторяет все в том же порядке, после чего поворачивается к унитазу, вцепившись руками в стульчак, и извергает туда выпитое. Ногой задевает один из опорожненных стаканов.

– Хватит, – говорю я Грейс, которая уже держит в руках очередной стакан соленой воды.

Когда Скай перестает наконец рвать и она, бледная и ослабшая, поворачивается к нам, я даю ей емкость с чистой водой. Ее она выпивает без проблем, потом, одну за другой сразу, – вторую и третью. От четвертого стакана уже отмахивается. Мы к ней куда добрее и бережнее, нежели были бы мама с Кингом, и не заставляем ее пить еще. Вместо этого расчищаем местечко на полу, переставляя стаканы на бачок унитаза, на шкафчик, на край ванны и подоконник. Скай вытягивается на полу, лицо у нее влажное от пота. Мы исполнили свой долг. Я выхожу из ванной, оставляя сестер сидеть там, посреди отражающегося от стекла и жидкостей света.



Спустя некоторое время, сидя уже у себя в ванной, я внимательно разглядываю на коже все те новые синяки, что проступили после появления в нашем доме мужчин. Я не заметила, как они возникли но тем не менее вот они, прямо перед глазами. Может, у меня в крови уже вовсю вынашивается какой-то вирус и клетки вот-вот прорвет от их внезапного бремени? Любовь как внутрителесный протест. Или, может, я всего лишь не привыкла к прикосновениям и ласкам, не имею такого опыта. Тело не врет. Все, что я вижу, – доказательство того, что он прикасался ко мне здесь, и здесь, и здесь. Щипнув себя за тыльную сторону предплечья, с удовлетворением обнаруживаю нетронутый им пока участок кожи.

В этот момент ко мне без стука входит Ллеу, застав меня за этим придирчивым разглядыванием самой себя, еле видных шрамиков на своих руках и ногах, небольшого квадратика марли наверху бедра.

– Ты иногда приводишь меня в ужас, – молвит он. И все же он улыбается – значит, все хорошо.

Если вернется мама, это будет означать конец нашей любви. Будет означать, что Ллеу не будет больше лежать, растянувшись во весь рост, на моей постели, прикрывшись бледно-голубым полотенцем.

Он только после душа. У его коленки осталось небольшое облачко пузырьков, которые я тут же лопаю большим пальцем.

«Поменьше открывайся мужчинам или найди такого, который не будет желать тебе зла, – довелось мне подслушать однажды. Одна пострадавшая женщина торопливым приглушенным голосом советовала это другой, предполагая, что я ничего не слышу. – Самые опасные – это те мужчины, которые даже сами не знают, что хотят причинить тебе боль. Такие будут обманывать тебя во имя любви да еще и распускать нюни по этому поводу. Именно эти и ненавидят женщин больше всего».



Мы с ним старались быть осторожными и скрытными. И всегда у нас это получалось. Однако на сей раз, когда Ллеу, как обычно, выскальзывает из моей двери в коридор, он на мгновение замирает.

– Привет, Грейс.

– Привет, – слышу ее желчный голос в ответ.

– Как дела? – спрашивает Ллеу.

Я быстро закрываю за ним дверь, оставшись стоять за ней.

Слыша его удаляющиеся шаги, вздыхаю с облегчением, думая, что все обошлось, но тут же слышу стук в дверь. Застываю на месте, боясь пошевелиться.

– Я знаю, что ты там. Знаю, знаю, – шипит за дверью Грейс. Голос у нее, будто воздух, выходящий из баллона.

Я отказываюсь ей что-то отвечать.

– Я тебя слышала, – продолжает она. – Я же не вчера родилась, черт возьми.

«Нет, – одними губами говорю я белой крашеной древесине, что, точно оголенный мускул, вся из прядей и узелков. – Пожалуйста!»

На глаза постыдно наворачиваются слезы.

– Ты отдаешь себе отчет, что делаешь? – спрашивает Грейс, отлично зная, что я ее слышу. Говорит, что теперь мой организм в смертельной опасности. – А что в голове у тебя происходит? Мысли не путаются, не скачут с одного на другое? Сознание нездоровым не кажется?

«Ну да, путаются и скачут – но что с того?! – так и хочется мне зашипеть в ответ. – Ты что, готова запретить мне даже эту радость?»

Впрочем, об этом ее можно и не спрашивать.

Сестра меняет тактику, и голос у нее становится скорбным, завывающим. Пеняет мне, что я, возможно, навлекаю на всех нас нечто очень страшное.

– Ты заметила какие-нибудь признаки? Ведь ты, может быть, заразна?

Я щупаю языком ямку в глубине челюсти, где некогда был выпавший зуб.

– Впусти меня. Я померяю тебе температуру, – идет она на хитрость.

– Уходи, – шепчу я Грейс.

Сажусь на ковер, прижавшись спиной к двери и глядя на кровать, на скомканные там простыни. Они, наверное, еще хранят его тепло. Хочется завернуться в них покрепче, пока не задохнусь.

В конце концов сестра уходит, напоследок стукнув кулаком по моей двери и тут же вскрикнув от боли в руке – это тоже, судя по всему, моя вина. Грейс ворчит, что во мне разочарована, что я на самом деле могу их очень сильно подвести.

– Ты бессовестная сучка, думающая только о себе, – бросает она в итоге, и ее неспешные шаги постепенно затихают в коридоре.

Этим словом мы еще ни разу друг друга не называли. Уж лучше бы она меня ударила, врезала мне крепко в живот, чем сказала мне такое слово!

Втянув из горла скопившуюся слизь, сплевываю ее в ванной. Потом с неистовостью чищу зубы, еще, еще и еще. Но я уже знаю, что никак не могу без него, что я бессильное, беспомощное существо, что я, можно сказать, ходячий мертвец.

Подальше отойдя от дома, я устраиваю пробежку по пляжу. Он весь в моем распоряжении, длинный и пустынный, и никто не может меня увидеть. Возможно, на меня и смотрит кто-то из окна, но мне до этого нет дела, мне просто не до того. Ступни у меня босые, и с каждым шагом, зарываясь, вскидывают вверх песок. Заставив себя ускорить бег, я едва не вывихиваю лодыжку, но все равно разгибаюсь и бегу, точно в искупление, все быстрее и быстрее. В груди нарастает боль, но это всего лишь легкие. Это честная, открытая боль, а не предательская из сердца. Все жду, когда свалюсь в изнеможении, однако это изнеможение почему-то все не приходит.

Возле лужиц приливной воды на камнях в конце пляжа я наконец разрешаю себе остановиться и передохнуть. Восстановив дыхание, я подхожу как можно ближе – насколько хватает смелости – к океану и испускаю пронзительный и долгий, бессмысленный зов. Кричу, пока не иссякает голос. В ответ не приходит ни звука. Рука словно сама поднимается к горлу, и я чувствую под пальцами, у голосовых связок, напряженную пульсацию крови.



Нечто из того, что я когда-то совершила, то и дело преследует меня, пульсируя чувством стыда, стоит только закрыть глаза.

– Сделай больно Грейс или это придется сделать Скай.

Мы снова на пляже. Инструменты, отрез кисеи. Мои сестры, напряженно ожидающие, когда я сделаю то, что должна сделать. Я миллион раз бы предпочла сама испытать боль, нежели делать больно им.

Вот Грейс послушно легла на песок, выправив наверх волосы через плечо. И все равно в ней явно нарастало негодование, когда я, скомкав покрепче ткань, закрыла ей сразу рот и нос. Глаза у нее потемнели, посверкивая на меня над белой материей, горя упреком, от которого было не скрыться. «Ты же знаешь, у меня нет выбора!» – пыталась я донести до сестры своими ладонями, передать мысленно. Поначалу она не проявляла никакой зримой реакции, но затем принялась яростно кусать меня сквозь ткань. Я понимала, что она это не специально. Знала, что сама вела бы себя точно так же.

Потом, когда Грейс пришла в себя, настало время причинить боль Скай. Возможно, для матери это было просто своего рода испытание моей благонадежности, проверка того, достаточно ли я люблю своих сестер, достаточно ли люблю ее саму. Что ж, любви у меня в избытке, сказала бы я матери, спроси она меня тогда об этом. Столько любви, что ее саму бы даже и стошнило.

Что касается Скай, то мать заставила меня тереть ей наждачной бумагой плечо в том месте, где не было риска подхватить инфекцию. И я делала это, чтобы то же самое не пришлось делать Грейс, чтобы Грейс могла спокойно спать той ночью, да и в следующие ночи тоже. Скай все умоляла меня не делать этого, даже когда кожа у нее покрылась кровавыми пупырышками. «Пожалуйста, Лайя! – взывала она, закрывая глаза. – Я все что угодно для тебя сделаю». А затем стала издавать сквозь зубы тонкий непрерывный звук, гул очень высокой частоты, точно жалящее насекомое. Это было просто невыносимо.

Потом Скай лежала, распластавшись на песке, рядом с Грейс, а мама накладывала ей повязку на плечо, приподняв его повыше, чтобы туда не попала грязь или песок. Я же отошла от них подальше, и меня, как обычно, начало рвать в море.

Все легче, легче, легче. Водой мгновенно все смыло прочь.

Несколько ночей после этого были для меня самыми тяжелыми. Я позаботилась о том, чтобы мои физические страдания оказались не меньше, чем у сестер, чтобы я от них нисколько не отстала. Не включая в комнате свет, я стояла у окна, чувствуя, как саднит от ранок бедра, и ожидая от моря ответа.

Глухая гармония боли, три знака, пускаемые вдаль по воде, точно сигнальные огни. Я даже ощущала, как мой зов достигает границы, как он находит нужную цель.



«Если бы мы плюнули в них, то они плюнули бы в нас еще сильнее. Мы ожидали этого и даже успели к этому приготовиться. Но вот чего мы никак не ожидали, так это вскипевшей в них ярости, оттого что мы посмели вообще набрать во рту какой-то влаги. А потом гнев на то, что у нас вообще имелись рты. Они бы предпочли, чтобы мы все сдохли. Теперь я это знаю точно».



На пятый день без мамы мое тело начинает сильно подводить. Проснувшись утром, я чувствую, будто тону – только вместо воды лицо мне заливает кровь из носа, просачиваясь и в рот. Подушка вся в багровых пятнах. Защипнув пальцами мягкий кончик носа, тороплюсь в ванную и встаю, вскинув лицо, над раковиной. Оскаливаю сжатые зубы – они тоже сплошь в крови.

Ночная рубашка безнадежно испорчена. Прямо в ней я забираюсь в ванну и, прежде чем ее стянуть, пускаю горячий душ. Сброшенная ткань сразу облепляет мне лодыжки. Кровотечение прекращается. Возношу воде самую горячую молитву, благодаря ее за мое здоровье. В ней то и дело слышится насчет «Прошу тебя» да про «немощность», да еще «не дай сестрам узнать». Выбравшись наконец из ванны, покрепче отжимаю ночную рубашку и заворачиваю в крафтовый пакет, потом еще в один и сую в ящик комода.

А что будет, если мне придется уползти в лес, спрятать свое пораженное болезнью тело, испускающее вокруг себя заразу? Будут ли сестры стоять там надо мной посреди густой листвы? Или они просто поглядят мне вслед, молча выпрямившись у перил террасы?



Те женщины, что некогда к нам приезжали, тоже успели познать в жизни любовь. Как раз от этого они сюда и удалялись, и вообще от мира. На наших глазах каждая из них восстанавливалась, духовно и физически, и, как всякий раз подчеркивала мама, их возрождение к жизни было замечательно наблюдать. Женщина вновь обретала целостность. И это истинная правда, что после исцеления водой тела их наделялись новой крепостью и статью, как будто в считаные минуты кто-то успевал быстро перерисовать им контуры фигур. Глаза у них прояснялись, облик наполнялся смыслом, и женщины готовы были вернуться обратно в большой мир.

То, что они перестали приезжать, возможно, означает, что мир сделался лучше – или же что там стало хуже, чем когда-либо. И что они умирают там, на дальних берегах, десятками, сотнями, тысячами. Что они влачат жизнь, полную оскорблений и насилия, и это неминуемо отражается на их телах. Что каждое слово отдается им страданием, и воздух режет горло, точно битым стеклом. Надеюсь, конечно, что правилен первый ответ. Я желаю им невозмутимого душевного равновесия, спокойной жизни в гармонии с миром. И чтобы лица их надежно укутывались кисеёй, а могущественные обереги отводили опасность. Желаю им мужчин, которые будут к этим женщинам великодушны. И у которых все же не слишком пугающие тела.



Ллеу сидит угрюмо у бассейна, что-то попивая из коричневой стеклянной бутылки. Когда я подхожу к его шезлонгу, приподнимает ее, предлагая мне:

– Нашел вот в подвале. Попробуй!

Я делаю глоток чего-то тепловатого и шипучего. Тут же непроизвольно сплевываю на пол. Получается очень комично, однако Ллеу не находит это смешным.

– Не свинячь, Лайя, – недовольно бросает он. – Чего зря переводишь?

Голос у него мрачный.

Какое-то время я молча отдыхаю с ним рядом на лежаке. Моя плоть точно прикована к нему. Как будто без него она не нужна и бессмысленна. Наконец Ллеу поднимается и уходит в дом, я следую за ним.

– Ты что, теперь за мною вместо тени? – недовольно вздыхает он.

На самом деле я была бы и не прочь, однако этого ему не говорю.

Когда мы уходим с палящего солнца и взглядываем друг на друга в кухне, в окружении кафеля и нержавейки, настроение у него немного поднимается. Ему хочется что-то показать мне в своей комнате. Нечто такое, что меня повеселит.

– А то ты какая-то, я б сказал, сама не своя.

Мне приятно, что он это замечает, но в то же время кажется ужасным.

Я жду у его комнаты в коридоре, ковыряясь в ногтях. Наконец он зовет меня войти.

– Та-дам! – восклицает он, оборачиваясь вокруг своей оси.

На нем белый льняной костюм Кинга, тот самый, с жестким пожелтелым налетом под мышками. В свете, падающем из окна, я замечаю, что глаза у Ллеу красные. Костюм немного длинен ему в рукавах, но в целом сидит идеально. Даже застегнут на все пуговицы.

Я отступаю на шаг назад.

– Ну что, скажи, забавно смотрится? – спрашивает меня Ллеу, потом озирает себя донизу. – Ты только глянь! Должно быть, принадлежал какому-то из ваших гостей. Реальный тип!

Костюм его украшает. Я сразу представляю, как он стоит в нем на террасе, твердо уперев ноги в деревянный настил, и настороженно глядит в море, чего-то ожидая, читая знаки беспокойных волн. Мужчина, которого я люблю!

– Да, забавно, – говорю я наконец.

Если не защитный костюм, которым пользовались в таких случаях уже годами, то что тогда надела мать? Обернулась в несколько слоев кисейной тканью, сунув в рот края, чтобы, если что, мягко было падать?

Потом мы, никак не договариваясь – это вошло уже в привычку в последние дни, – идем ко мне в спальню, однако, когда я задираю платье, Ллеу на меня почти не смотрит, а просто тяжело валится на кровать, уже напрочь забыв о костюме. Снова делается каким-то смурным.

– Не уверен, что этого хочу, – роняет он.

– Почему нет?

– Просто как-то нет желания.

– Пожалуйста, – пронзительно говорю я. Во мне вмиг вскипает злость, под которой где-то глубоко таится страх.

– Ох, Лайя, – поспешно говорит он, неверно истолковывая мою реакцию, и, протянув руку, прихватывает мне ладонью подбородок, – не надо. Я не хотел тебя расстроить.

Как бы то ни было, это срабатывает.

Время от времени он замирает, как будто колеблясь, как будто спрашивая себя, не слишком ли далеко он зашел.

– Не останавливайся… – требую я в такие паузы. Раз, другой, третий… и он продолжает, крепко обхватив меня рукой за шею.



После у меня начинает кружиться голова. Тело словно скручивает узлом, сердце гулко бухает у самого горла. Иду к унитазу и опускаюсь рядом на колени, однако из меня так ничего и не выходит.

Ллеу садится на край ванны, наблюдая за моими пустыми позывами.

– Смотри только не понеси от меня, – говорит он каким-то нервным тоном.

– Что?

– Что значит – что?

– Ничего, – медленно встаю я на ноги.

– Ты же как-то бережешься, да?

Я вспоминаю про целыми пинтами выпиваемую воду, про ранки у меня на бедрах, про душ с горяченной водой.

– Да, – отвечаю я, внезапно охваченная нежностью при доказательстве такой его заботы в отношении меня.

– Вот и хорошо. Нам, наверно, следовало бы пораньше это обсудить. Но коли ты и сама принимаешь меры… – Он почесывает пальцами загривок.

Тут у меня словно свет в глазах моргает, на малую долю секунды я проваливаюсь в темноту. У меня все так же кружится голова, и я чувствую себя совершенно разбросанно, не желая складывать все воедино.

– Мне надо полежать, – говорю я ему.

Я надеюсь, Ллеу останется со мной, однако он уходит, выключив напоследок свет и закрыв за собой дверь. Без поцелуя, просто коротко махнув рукой.



Помню, как мама однажды – еще при жизни Кинга – рыдала и причитала на полу. Свернувшись в позу зародыша, обхватив руками колени. В лунном свете казалось, будто волосы ее – это вода, проливающаяся из туго завязанных на голове тесемок. И помню, как я стояла там безмолвно в стороне и все думала: «Подложи ж ты себе плед, хоть что-нибудь! Зачем вообще ты тут лежишь, когда наверху у тебя теплая и мягкая постель? Когда тебя ждут люди с распростертыми объятиями?» И чувствовала злость – потому что она была любима. «Мама, тебе нет нужды так убиваться!»

Только теперь я понимаю, почему ты там лежала, зачем нашла себе место порыдать, где так холодно и жестко.



Проснувшись, я обнаруживаю над собой вовсе не Ллеу, а Джеймса. Оказывается, я проспала до самого ужина.

– Меня послали за тобой. Пойдем-ка, – говорит он.

Воздух в комнате после сна спертый, занавески на окне задернуты. Вижу, как Джеймс оглядывает царящий вокруг беспорядок, раскиданные повсюду вещи.

– А где Ллеу? – рассеянно спрашиваю я.

– Внизу. Чем-то там занят. Он сказал, ты себя плохо чувствовала. Как ты? Голова еще кружится? – спрашивает он с озабоченным видом.

Глядя ему в лицо, киваю.

– Возьмись тогда за мою руку, – предлагает он.

Схватив его за руку, поднимаюсь с кровати.

– Ага. А еще тебе надо бы одеться, – говорит он, старательно отводя глаза.

И я понимаю, что стою перед ним в одном нижнем белье. Что где-то в долгом и безжизненном пространстве минувшего дня поскидывала почти всю одежду. Впрочем, меня не особенно и беспокоит, что он видит меня такой. Непоправимое давно уже случилось.

Между тем в кучке тряпья на полу Джеймс замечает мое платье.

– Повернись-ка и подыми руки, – велит он. – Я не смотрю.

Прохладная ткань проскальзывает мне по голове, потом по телу. На миг я задумываюсь, хочу ли я, чтобы он ко мне прикоснулся. Или мне просто хочется прикосновений – от кого угодно? Когда он только зашел в комнату, то на несколько секунд я в тусклом свете вполне могла принять его за Ллеу. Я уж давно привыкла к компромиссам.

– Так-то лучше, – молвит он, застегивая платье мне на шее. – Вот, теперь прилично выглядишь. Можно и в общество. – И он легонько похлопывает меня по плечу.

– Когда же вернется мама? – беспокойно спрашивает за ужином Скай у Грейс.

Я распихиваю по краям тарелки холодный консервированный горошек и другим концом вилки медленно раздавливаю его в тюрю.

– Завтра, – чуть помедлив, отвечает Грейс.

– Обещаешь?

Я жду, что Грейс ей ответит «да», но та вдруг встает из-за стола. В руках у нее по-прежнему нож с вилкой. Глядя на прибор как на нечто, невесть откуда взявшееся в ее руках, Грейс швыряет его на пол. С паркета слышится дробный стук. Грейс выходит из столовой. Мы глядим ей вслед. Джеймс вскакивает, чтобы помчаться следом.

– Оставь ее, пусть идет, – останавливаю его я и наклоняюсь поднять нож с вилкой, ползая по полу под четырьмя парами молчаливо глядящих глаз.

Скай тоже встает и торопится вслед за сестрой. Я остаюсь.

Мужчины принимаются что-то энергично обсуждать. У всех уже за эти дни появился здоровый румянец на щеках, и руки приобрели нормальный оттенок. Гвила тоже как подменили – это уже не прежнее, тощее и малахольное дитя. Он сидит и отстукивает ножом по краю тарелки какую-то мелодию, и ни Ллеу, ни Джеймс не велят ему перестать, поглощенные своим разговором о каком-то другом мужчине, их общем знакомом. Мне этот другой мужчина совсем неинтересен. Гвил глядит на меня в упор, явно меня провоцируя, потом начинает постукивать громче. Так и хочется стиснуть покрепче его щупленькое горло. Но этого я, понятно, не делаю.

* * *

После ужина я иду по дому и, ища сестер, открываю одну дверь за другой. Их нет ни в комнате отдыха, ни в собственных спальнях, ни в маминой комнате. Наконец в одной из не используемых ныне комнат, в нескольких дверях от моей спальни, я нахожу Скай – та потягивается в льющемся из окошка свете. Ее короткие волосы до сих пор вызывают во мне шок. Она больше не кажется мне одной из нас – хотя, может быть, это как раз я успела за последние дни измениться безвозвратно, изведав новую любовь? Или, может, мы никогда и не были тремя ветвями одного древа, тремя тесно связанными друг с другом дочерями?

– А где Грейс? – спрашиваю.

Скай указывает на закрытую дверь санузла.

– Принимает ванну. Загляни к ней, если хочешь.

Я стучусь в дверь, и Грейс приглушенным голосом разрешает мне войти. Шторки по бокам ванны задернуты. Сестра почти полностью скрывается под водой, и тонкий налет пены окутывает пузырьками ее тело, поблескивает бусинками на темных волосах. Когда она подвсплывает, высовывая из воды всю голову, я вижу, что волосы у нее теперь тоже короткие, как у Скай. Сев на край ванны, опускаю ладонь в воду – она, оказывается, совсем холодная. Над поверхностью тут же показываются пальцы ног – и ногти сияют светло-вишневым лаком, как у мамы.

– Мне их Скай накрасила, – поясняет Грейс, заметив мой заинтересованный взгляд. – И тебе, может, сделает, если попросишь.

И она снова погружается поглубже, плеснув водой по сторонам.

– Ты постриглась… – бесцельно говорю я, чувствуя на спине привычную тяжесть собственных волос.

Грейс касается ладонью головы:

– Да. И Скай была права: так и впрямь намного удобнее. Они все там, – указывает она на металлическую мусорку. – Можешь взглянуть, если есть желание.

Желания такого у меня нет.

– Вода у тебя какая холодная, – вместо этого говорю я.

– Мне так больше нравится. А то как-то слишком жарко. – Тут она впивается в меня взглядом: – Кстати, ты заметила, что с появлением мужчин стало вообще намного жарче?

– Это просто совпадение, – вяло отзываюсь я, сама не веря собственным словам. Пот с меня ночами льется так, будто водою окатили, по коленкам и лодыжкам вспухли пятна от укусов москитов. А еще я устала, немыслимо устала таскать свое тело сквозь туман неизвестности.

– Чушь собачья, – оживленно говорит Грейс. – Хотя это все равно не важно. Не сейчас, по крайней мере. Пусть хоть весь мир растает – разницы не будет никакой. Пусть хоть все развалится на части.

Через бортик ванны тоненькими струйками переливается вода, образуя на плитке пола лужицы. Грейс уходит с головой под белесую поверхность воды, и я с беспокойством слежу за сестрой, пока та вновь, с глубоким вдохом, не поднимает облепленную мокрыми волосами голову.

– Мы ничего плохого не делаем.

– Ты предала нас, – напрямик заявляет она.

– Это неправда. – Хотя сама знаю, что так оно и есть.

– Лайя, – наставительно говорит Грейс. – Он опасен. – Внезапно она закрывает на секунду мокрыми ладонями лицо, хотя и видно, что не плачет. – И не надо думать, что ты одна тут пострадаешь, – добавляет она, вновь поднимая ко мне лицо.

Как же она все-таки прекрасна! Что бы Грейс ни чувствовала, это никогда не отражается на ее лице так откровенно, как на моем. И тут же на мгновение вспоминается, как отец впервые вложил мне в ладонь заостренный предмет. И как от его использования я испытала глубокое и жуткое потрясение, потому что кровь у меня оказалась куда краснее, чем у моих сестер. И текла она обильней, чем у них. Это ощущение было таким же физически осязаемым, таким же ритмичным, как биение пульса на шее.

– И все же я решила тебя простить, – немного помолчав, говорит Грейс. – Я знаю, что тебе нужна моя помощь.

Меня сразу бросает в слезы. «Нужна! Еще как нужна!»

– Перво-наперво, – продолжает Грейс, – тебе отныне надо себя предохранять.

– Как? – спрашиваю я, чувствуя, как затекает в рот со щек соленая влага.

Она объясняет, что я могу добавлять в ванну уксус или питьевую соду. Что, по крайней мере, надо добавить в воду соль, а еще принимать ванну как можно горячее, чтобы было гораздо горячее, чем приятно.

– Чтоб никаких больше младенцев. Ни от какого моря они, естественно, не появляются.

Гляжу на Грейс во все глаза. Только теперь до меня доходит, о чем мне говорил сегодня Ллеу. И понимаю наконец, что именно на самом деле имеет в виду она.

– Только не спрашивай меня об этом, – добавляет Грейс, словно читая мои мысли. – Никогда.

Я и не спрашиваю. Вместо этого жалуюсь на то, что у меня что-то с волосами – вылезают, стоит их где-то чуточку потянуть. И что-то с глазами, и с ушами, и с сердцем.

– Просто не смотри на него вблизи, – советует сестра. – И постарайся, чтоб было поменьше прямого контакта. Если уж так надо, то прикасайся к нему хотя бы через одежду.

Тут я напрягаюсь.

– Ну, не можешь, так не можешь, – уступает она. – В конце концов, именно ты пострадаешь больше всех.

«Значит – перемирие».

Поерзав в воде, Грейс оглядывает меня так, будто лишь сейчас увидела, будто я только что зашла к ней в ванную. Внимательно смотрит на мои бедра, и я невольно натягиваю пониже подол платья.

– Я часто думала о том, что мать с Кингом к тебе слишком жестоки, – говорит она, касаясь мокрой ладонью моей руки. – Я бы хотела, чтобы все было совсем иначе.

Что ж, возможно, еще и не поздно. Я спрашиваю, не пойти ли нам втроем в комнату матери, и Грейс пару мгновений оценивающе глядит на меня из воды, подтянув к груди колени.

– Ладно, давай, – говорит она и протягивает мне руку: – Помоги только подняться.

На моей ладони кончики ее пальцев кажутся сморщенными и словно обструганными. Я распахиваю полотенце, чтобы обернуть сестру после ванны, непроизвольно отмечая хрупкие выступы ее тазовых костей под еще пухлым после беременности животом.

Да, мы и впрямь делаемся все слабее и слабее.



В маминой спальне мы с сестрами останавливаемся перед стеной с оковами. Перед блестящими, с именами – и позорными, неподписанными.

– Почему бы нам не сделать выбор снова? – предлагаю я. – Пока мамы тут нет. А еще же можно позвать мужчин – пусть выбирают вместе с нами. – Я оглядываюсь по сторонам на сестер, ища поддержки своей идее. – Или хотя бы просто мы втроем выбирать будем.

Сестры хранят молчание. Это вполне естественно – избегать нечто покалеченное и разбитое, держаться от этого на расстоянии.

– Я правда сильно сомневаюсь, Лайя, что это что-нибудь решит, – говорит наконец Грейс.

У меня щемит в груди, и я кашляю, пытаясь облегчить свою боль.

– Что ж, нет так нет, – говорю я, и мы выходим из маминой комнаты еще быстрее, чем туда вошли.

Грейс непринужденно обнимает Скай за плечи, и от ее влажной еще кожи платье на спине младшей сестры делается прозрачным. Промокшая ткань кажется тонкой и голубоватой, и на мгновение мне представляется мертвяк с его безвольно шевелящимися конечностями. Мне даже приходится с силой помотать головой, чтобы избавиться от этого жуткого образа.



«Я решила, что, если как следует возьмусь, то тоже смогу быть злой и мстительной. Что он у меня растворится от страха, точно аспирин в стакане воды. Что он падет передо мной на землю и станет молить о пощаде. В самом деле, почему нет? Я решилась на это одна – остальные женщины не пожелали участвовать в этих замыслах. Дескать, я умру, пока пытаюсь что-то сделать. А я ответила, что мне без разницы. И мне действительно было уже все равно…»



На шестой день отсутствия матери я, проснувшись, сразу выхожу из дома, решив обойтись без завтрака. Пока иду коридорами, никого вокруг не вижу, и на миг я даю волю фантазии: будто к берегу прибыла лодка и всех уже забрали на борт. Однако забавляет меня это лишь потому, что ничего подобного в реальности нет. Если последний год меня вообще чему-то научил, так это тому, что одиночество для меня разрушительно. Я не тот человек, что способен с этим справиться.

Проведя пальцем по краю большой вазы, что одиноко украшает каминную полку в холле, я снимаю изрядную щепотку пыли. Ваза пустует, если не считать залетевшей туда осы, с дрожащим гудением тыкающейся в фарфоровые стенки, обреченной умереть в собственном гуле.

– Вот тебе! Страдай, – неслышно, одними губами говорю ей.

Где-то посреди ночи – снова в постели одна – я проснулась с четким осознанием того, что нет ничего на свете, чего бы я ни сделала для него. И пока сюда не примешиваются прочие мысли, осколки каждодневных переживаний и забот, это вроде бы совсем просто. Напоминание о том, какой непосредственной и прямолинейной порой оказывается любовь, когда все вдруг сложится в единую картину.



Отыскав Ллеу на старом корте, где он с Гвилом играет в теннис, я сижу по-турецки на песчанистой земле возле площадки, ковыряя потихоньку ногти и прислушиваясь к звукам отскакивающего туда-сюда мяча. Вот Гвил вопит: «Есть!» И Ллеу в ответ смеется. Наверняка просто позволил мальчишке победить. Пыль пунктирами осела на ногах под сандалиями. Я впиваюсь ногтями в голень, почти у лодыжки, так что похоже, будто меня укусило какое-то насекомое или даже змея.

Кажется, протекает целая вечность, прежде чем оба они выходят с корта, обливаясь потом. Высоко вскинув руки, хлопают друг друга ладонью в ладонь, и наконец Ллеу поворачивается ко мне.

– Что случилось? – Улыбка на его лице немного гаснет.

Гвил, шлепая ракеткой по сторонам, сразу навостряет уши, прислушиваясь к нашему разговору.

– Я просто подумала, не пойти ли мне тебя найти, – натянуто говорю я. – А вдруг тебе захочется кое-чем заняться.

Я не стала говорить: «Чем угодно, что тебе только пожелается», – тем более при ребенке. Хотя, если бы того здесь не было, то я, возможно, упала бы даже на колени и стала умолять.

– Я сейчас занят. Извини. – И он поворачивается к Гвилу: – Ну что, еще один сет?

Мальчишка согласно кивает. Они направляются обратно на корт, и я устремляюсь следом. Догнав, хватаю Ллеу за руку. Тот останавливается.

– Прошу тебя, – говорю я, чувствуя, как вмиг пересыхает рот. – Пожалуйста! Ты не понимаешь…

Он пытается отнять свою руку, но я вцепляюсь еще крепче. Тогда он отталкивает меня, потом еще раз, уже сильнее, но я все равно его не отпускаю.

– Не уходи! – повышаю я голос. – Пожалуйста!

Почти физически ощущаю, как любовь уносится мимо меня, точно легкий ветерок. Точно сбегающая в слив вода. Если потребуется, я даже готова унизиться.

Ллеу толкает меня в третий раз, и я отшатываюсь назад, тяжело падая на землю. Так что все равно в итоге оказываюсь на коленях.

Гвил глядит на меня уже с заметной тревогой.

– Да что с тобой такое?! – вскрикивает Ллеу, потирая руку.

– Ничего! Просто останься со мной. Не уходи!

Поднявшись, я снова бросаюсь к нему, но на сей раз он просто отступает дальше.

– Ты что, не можешь хотя бы перед мальчишкой сцен не устраивать? – возмущается Ллеу. – Можешь ты хоть на секунду побыть нормальной?

Не понимаю, почему любить, как все, с моей стороны кажется ненормальным!

Ллеу вскидывает руки, призывая Гвила укрыться за его спиной, как будто я несу угрозу, будто я нечто гадкое и отвратительное. Что ж, может, так оно и есть.

«Ведь он должен знать, – думаю я, словно впадая в транс. – Он должен точно знать, что происходит, тем более в его возрасте. Все-таки он мужчина. Это его наследие, его нынешнее и будущее право».

– По-моему, все это уже слишком, тебе не кажется? – продолжает между тем Ллеу, пытаясь говорить со мной помягче, немного сбавляя напряжение. – Да что в тебя такое вселилось, в самом деле?

Возникает пауза. Тут я понимаю, что он пытается пристыдить меня за мое влечение – но, к несчастью для него, я не испытываю ни малейшего стыда на этот счет. Я готова снова и снова демонстрировать свое влечение, свою безудержную потребность любому, кто об этом спросит. Если б могла, я бы вырвала из груди свое странное и недотепистое сердце и выставила бы всем на обозрение, избавив себя тем самым от ответственности.

Я даю ему пощечину, причем очень крепкую, и первая его реакция – изумление.

– Ты меня ударила! – говорит он, ища на лице ладонью повреждения, которых считай что и нет. – Не думал, что ты на это способна.

Гвил роняет ракетку и, скуля, несется в другой конец корта, рассчитывая позвать кого-нибудь на помощь, однако никого рядом нет.

Я пытаюсь снова накинуться на Ллеу, но он хватает меня за запястья и крепко держит, не давая мне двинуться с места.

– Все, с меня уже хватит, – говорит он и встряхивает меня хорошенько: – Давай-ка возьми уже себя в руки!

Отметина, оставшаяся на его лице от моей руки, уже почти сошла на нет. Вся моя сила не произвела на него почти никакого эффекта. Мой гнев его почти что не затронул – это трудно даже воспринимать всерьез. И он все больше отдаляется от меня.

– Да, нам с тобой было хорошо. Но я не твой, черт подери, я тебе не принадлежу! – продолжает он, когда я перестаю вырываться из его рук и, усмиренная, стою перед ним, глядя на него пронзительным, жгучим взглядом. Он по-прежнему обеими руками крепко, до боли, сжимает мне запястья. Ладони у меня саднит. Я не могу куда-то двинуться, да и не хочу этого. – По-моему, я не делал ничего такого, что внушило бы тебе такую уверенность.

Тут до меня доходит, что я ни разу еще не слышала от него слова «люблю». Может, сейчас как раз тот самый момент, когда он его скажет?

Ллеу наконец отпускает мои руки, поднимает ладонь, легко и нежно проводя ею по моему лицу. Чувствую на щеке костяшки его пальцев.

Момент уходит.



Они оставляют меня на корте одну. Я швыряю заплесневелые теннисные мячики об землю, пока не начинает ныть рука. Пинаю ногой сетку, пока уже самой не надоедает эта никому не нужная мелодрама.

Небо быстро делается темным от дождя. Зайдя в дом, натыкаюсь в комнате отдыха на Джеймса, одиноко сидящего там на диване. Я включаю свет и тут же выключаю, наблюдая за гостем от входа.

– Выпьешь? – протягивает он мне бутылку. – Хотя, я понимаю, рановато.

– Эта дрянь тебя убьет.

– Да все убивает рано или поздно, – отвечает он и потягивает из стакана, доверху наполненного льдом. У Джеймса, казалось бы, есть все, что ему необходимо для душевного покоя, однако ему это все равно не помогает. – Когда доживешь до моих лет, то перестанешь так печься о своем теле.

– Ты не настолько еще стар, – возражаю я, попутно с удивлением замечая, что это и в самом деле так. У обоих мужчин подбородки успели изрядно зарасти, и хотя у Джеймса волосы более седые, чем у Ллеу, разницы между ними такой уж огромной нет.

– Слишком все же стар для всего этого, – произносит он себе в стакан. Потом вскидывает на меня взгляд: – Вот ты счастлива? Интересно бы знать.

У меня вдруг комок подступает к горлу, и Джеймс это замечает.

– Извини, я не хотел тебя расстроить, – поспешно говорит он. – Иди-ка сюда. Садись, – похлопывает по дивану рядом с собой, и я присаживаюсь на краешке сиденья. – Бедные вы девчонки. Так долго тут одни, – бормочет он, скорее даже сам себе.

Он легонько касается ладонью моей спины, и мне приходит в голову идея.