— Дед, у тебя ведь нет спасательного круга. Ты же можешь утонуть. Как только вода попадет в нос… — Он с силой воткнул мне в ноздри указательный и средний пальцы и запрокинул голову назад, так что я чуть было не потерял равновесие. — Ну? — Отпустил.

Было больно. Я испугался. И не мог сразу сообразить, следует ли играть по их правилам. Насколько это разумно? Или это трусость? Предательство? Стоит ради этого рисковать жизнью и здоровьем? Потом они меня схватили, и я пролепетал: «Хайль Гитлер!» А поскольку предводитель требовал, чтобы я говорил громче, я сказал громче, а когда он велел: «Еще громче» — и они меня отпустили, я, стоя посреди перрона, выкрикнул во все горло:

— Хайль Гитлер!

Тут они снова расхохотались и зааплодировали:

— Браво, дед, браво!

Но предводитель молча качал головой, пока остальные не угомонились, а потом сказал:

— Вы что, не видели? Он руку не поднял. Без руки не считается.

Они посмотрели на него, на меня, на него и все поняли, прежде чем понял я. Схватили меня за руки и за ноги, с гиканьем раскачали — «раз, два, три», — а когда с грохотом подъехала электричка, бросили через парапет в канал. Я вынырнул, а они все еще что-то горланили — я слышал.

На ближнем берегу каменный откос был слишком высокий, но мне удалось добраться до другого берега, я поднялся по деревянному мостику и оказался на улице; два такси проехали мимо, но третье было оборудовано пластиковыми сиденьями. Уже через двадцать минут я стоял под горячим душем в гостинице.

Серьезных повреждений я не получил. Бок, которым я ударился о воду, на следующее утро представлял собой один сплошной синяк. Начался насморк, немного подскочила температура. Но больно было совсем от другого. Вчера мне представилась возможность исправить то, что в свое время я сделал неправильно. Уникальный шанс! Но я снова оплошал.

19

Все постепенно срастается

Сорбский кооперативный банк находится в Котбусе на Старой рыночной площади. Я вошел и начал присматриваться, потом подумал, что уже успел намозолить всем глаза, и пошел к кассе покупать за девяносто одну с половиной немецкой марки пятидесятидолларовую купюру, за которую в «Дойче-банке» на другой стороне улицы заплатил девяносто девять с половиной тех же немецких марок.

Внешне банк почти ничем от других банков не отличался. Современная мебель из дерева и стали, на стенах крупноформатные абстрактные картины. Правда, у двери имелся барельеф, на котором, словно охраняя вход, стоял изображенный в человеческий рост Ганс Кляйнер. Необычным было и то, что стол директора Веры Сободы стоял в общем зале, представляя собой то ли кооперативно-социалистическое наследие, то ли последний писк моды в новоявленной науке управления предприятиями и людьми. Если сидящая за столом и есть Вера Собода, значит, Сорбским кооперативным банком руководит женщина среднего возраста, полноватая, довольно простецкого вида, больше похожая на трактористку сельхозкооперации, чем на банкиршу. Но подходившие к ней за советом подолгу возле ее стола не задерживались, из чего я заключил, что начальница умела давать на их вопросы быстрые и точные ответы.

Сбоку от здания здесь тоже имелись ведущие во двор ворота. Я целый день, промерзнув до костей, проболтался около банка — то заскакивал в магазин или кофейню «Эдушо» на другой стороне улицы, то торчал в подворотнях или в парадных, но так и не заметил ни одной въезжающей или выезжающей машины. Не видел я и молодых людей в темных костюмах. Многочисленная публика состояла из местных, весьма скромных вкладчиков, кое-кто в куртках и светлых туфлях, какие носит Карл-Хайнц Ульбрих, кое-кто в ярких блестящих спортивных костюмах, некоторые в штанах и украшенных заклепками куртках такого синего цвета, как будто синий материал, из которого шили рубашки для членов Союза свободной немецкой молодежи, снова запустили в оборот, но уже в новом, западном дизайне.

Только одежда напоминала теперь о другой Германии. Здешние магазины принадлежат к тем же сетям, что в Мангейме и Гейдельберге, Фирнхайме и Шветцингене. Я заглянул в боковые улочки. Здесь, на Востоке, чуть больше разрытых дорог, чуть больше домов, в которых проводят ремонт, кое-где попадались совершенно разрушившиеся здания. Зато было меньше архитектурных уродцев шестидесятых и семидесятых годов, а кварталы блочных домов, которые я видел на подступах к городу, нисколько не отличались от кварталов в Вальдхофе или на Боксберге. Все, чему следовало срастись, постепенно срастается.

Во второй половине дня пошел дождь, из носа у меня текло, температура поползла вверх, я купил в аптеке таблетки, которые превращают слизистую оболочку в пергамент. Нет, люди здесь тоже другие. У них не только другая одежда — более убогая. У них другие лица — более усталые. Они двигаются медленнее, неувереннее, осторожнее. Ни следа привычной бодрости и решительности ни в лицах, ни в жестах. Они напомнили мне прежние времена.

Я видел в витринах свое отражение: еле передвигающий ноги невзрачный старикашка с усталым лицом в мокром старом плаще. Может быть, мое место на Востоке, а не на Западе?

Во второй половине дня из телефонной будки перед Сорбским кооперативным банком я дозвонился до уехавшего в Страсбург Георга. У негласного компаньона появилось имя. Пауль Лабан — Л подходило, время подходило, он был профессором Страсбургского университета, то есть человеком состоятельным, его приглашали на работу в Гейдельбергский университет как pas в то время, когда негласный компаньон интересовался домами и квартирами в Гейдельберге.

Они потягивали шерри в молчании. Две полосы электрического света отгоняли темноту, синтетические угольки горели и мерцали, словно маленький фонарь, вращающийся за спиной.

— Наследники есть?

Старшая сестра Амброуз осматривала гостиную и находила ее прекрасной. Торшер отбрасывал свет на хороший ковер, удобный диван и стулья. В углу стоял телевизор, две маленькие антенны с ножками казались похожими на цветы. Телефон уютно устроился у кринолиновой юбки пластмассовой куклы. На противоположной стене, над пианино, висела тростниковая корзина, из Которой от комнатного растения вниз каскадом ниспадали потоки зелени, почти что прикрывающие свадебный снимок старшей племянницы мисс Шарп, который с гордостью поставили на пианино. Старшая сестра Амброуз получала успокоение от неизменного домашнего уюта, созданного этими интимными вещами. Они, по крайней мере, оставались теми же самыми. Теперь, после волнений, вызванных пересказом новостей, она чувствовала себя страшно уставшей. Расставив полные ноги, она распустила свободно шнурки черных ботинок, слегка пыхтя от напряжения. Обычно она снимала униформу сразу же, как только приходила домой. Но сегодня вечером не могла позаботиться об этом.

— Своих детей у него не было. Что стало с сыном и дочерью его сестры, пока не знаю. Но выясню.

— Нелегко решить, как поступить лучше, — вдруг сказала она. — Старший инспектор утверждал, что любая подробность, какой бы незначительной она ни казалась, может быть важной. Все это очень хорошо. Но если это важное направляет на ложный путь? Если оно подталкивает полицию к ошибочным выводам?.

Мисс Шарп не отличалась ни большим воображением, ни излишней чувствительностью, но она прожила с подругой двадцать лет в одном доме и не могла отказать ей в помощи.

В четыре часа банк закрылся. В пять начали расходиться сотрудники. В шесть показалась начальница. Я пошел за ней к трамваю. Вагон был пуст, и мы сидели вдвоем: она впереди, во втором ряду, я за ней, в седьмом. Через несколько остановок она поднялась и, не дойдя до двери, остановилась около меня: «Ну что ж, нам выходить».

— Вы мне лучше скажите, что вы имеете в виду, Дот.

— Хорошо. Это произошло в среду. Вы знаете, что женский гардероб в Стине пользуется успехом? Это находящаяся в стороне большая комната с умывальной раковиной, запирающимися шкафчиками и двумя туалетными комнатами. Клиника работала несколько дольше обычного. Думаю, было значительно больше семи, когда я пошла мыться. Значит, я находилась в туалетной комнате, когда мисс Болам вошла в комнату. С ней была медсестра Болам. Я думала, они обе уже собрались домой и считала, что мисс Болам хочет что-то взять в своем шкафчике, а медсестра Болам сопровождает ее. Должно быть, они находились вместе в кабинете администратора, потому что продолжали о чем-то говорить и спорить, Я не подслушивала. Вы знаете, как это бывает. Я могла кашлянуть или с шумом наполнить водой таз, чтобы они узнали о моем присутствии, но пока прикидывала, что именно предпринять, было уже поздно.

20

— О чем они спорили? — спросила ее подруга. — О деньгах?

Ее жизненный опыт подсказывал, что деньги являются наиболее частым поводом для семейных разногласий.

Наши прежние были такие же

— Было похоже на это. Они говорили негромко, а я, конечно, не старалась вслушиваться. Думаю, упомянули о матери медсестры Болам — она душевнобольная, вы знаете, и прикована к постели. Думаю так, потому что мисс Болам сказала, что очень сожалеет, но она сделала столько, сколько могла, и будет лучше, если Марион примирится с положением и внесет имя своей матери в список ожидающих госпитализации.

Мы шли под дождем. Район оказался старым, еще с виллами. Некоторые дома были восстановлены во всем их былом великолепии, таблички сообщали о расположенных здесь офисах, адвокатских конторах и юридических консультациях. На других штукатурка облупилась до кирпича, оконные рамы и двери рассохлись, кое-где обвалились балконы. Фрау Собода шла, не говоря ни слова, я шел рядом, тоже не говоря ни слова. Вслед за ней я оказался в одном из обшарпанных домов. На третьем этаже фрау Собода открыла дверь и пригласила меня в гостиную.

— Это достаточно разумно. В таких случаях невозможно ухаживать за больной неограниченное время. Для этого надо бросить работу и оставаться дома.

— Я не считаю, что Марион Болам могла себе позволить это. Во всяком случае, она начала спорить и говорила, что ее мать только закончила курс гериатрического лечения вместе со многими больными женщинами и Энид обязана им помочь, так как этого хотела ее, Энид, мать. Затем она что-то сказала о деньгах, которые перейдут к ней, если Энид умрет, и насколько важнее иметь в наличии некоторую сумму теперь, когда между ними возникли такие разногласия.

— Что мисс Болам ответила на это?

— Она не потухла. — Фрау Собода показала на большую зеленую кафельную печку. — Внизу еще есть жар. Сейчас нагреется. — Хозяйка подбросила угля и включила вентиляцию.

— Это как раз и обеспокоило меня, — сказала старшая сестра Амброуз. — Я не могу вспомнить точно слова, но смысл был таков: Марион не должна рассчитывать на получение каких-либо денег, так как она вроде бы решила изменить завещание. Она сказала, что собиралась сообщить все кузине, после того как решилась на это. И добавила, что деньги налагают на человека большие обязательства и что она молится об указании свыше, как правильно распорядиться ими.

— Я…

Мисс Шарп фыркнула. Она сочла невозможным поверить, что Бог может посоветовать оставить деньги кому-то вне семьи. Мисс Болам намеренно неверно трактует божественные предписания: Мисс Шарп была далеко не уверена, что одобряет молитву по такому поводу. Несомненно, имеются дела, которые необходимо решать по собственному разумению. Данное дело в их числе. Но она видела затруднения подруги.

Это будет выглядеть плохо, если обнаружится, — согласилась она. — Не сомневаюсь.

— Вы из полиции, я знаю.

— Я думаю, что знаю Марион очень хорошо, Беа, и что девушка не способна совершить такое злодеяние. Мысль о том, что она совершила убийство, нелепа. Вы знаете мое мнение о ней в делом. Жаль, не смогу присматривать за Марион, когда уйду в отставку в будущем году, но я ей полностью доверяю.

Может быть, вы правы. Однако полиция вряд ли разделяет такую точку зрения. Почему они должны ей доверять? Наоборот, для них, вероятно, девушка уже стала подозреваемой номер один. Она была на своем месте, но у нее нет алиби, кроме того, у нее есть медицинский опыт и она могла знать, в какой части череп наиболее уязвим и куда вонзить стамеску. Она знала, что Типпетта не могло быть в клинике. А теперь вот спор из-за денег.

— Как…

И это не такая маленькая сумма. — Старшая сестра Амброуз наклонилась вперед и понизила голос. — Я думаю, что расслышала хорошо. Мисс Болам упомянула о тридцати тысячах фунтов. Тридцать тысяч, Беа! С такой ставкой можно пойти ва-банк!

Мисс Шарп, несмотря на то, что сумма потрясла ее, заметила просто: люди, которые ходят на работу, имея тридцать тысяч, нуждаются в проверке мозгов.

— Наши прежние были такие же. Я имею в виду этих, из органов. Из государственной безопасности. Как вы вошли в банк и начали все разглядывать… Вы весь день не спускали с банка глаз — вроде бы незаметно, но когда заметишь, становится все равно. Потому что игра в любом случае уже окончена. — Она окинула меня взглядом. — Вы с Запада, и вы старше, чем были ваши здешние коллеги. И тем не менее…

Что бы вы сделали, Беа? Думаете, я должна что-нибудь сказать?

Старшая сестра Амброуз, обладавшая устойчивым состоянием и использовавшая накопления по собственному усмотрению, хорошо понимала, что такое решение выше ее сил и перекладывала половину груза на плечи подруги. Обе знали, что момент был кульминационным. Никогда подруги не были более требовательными друг к другу. Мисс Шарп помолчала мгновение или два, потом сказала: Нет. И еще раз — нет. Кроме всего прочего, она ваш коллега, и вы доверяете ей. Вы не виноваты в том, что случайно услышали разговор, ведь это было только случайностью. Такие же шансы, как выигрыш в карты. Я постараюсь забыть об этом. Полиция наверняка узнает, как Болам распорядилась своими деньгами и не изменяла ли завещание. Медсестра Болам в любом случае окажется под подозрением. И если проведут судебное разбирательство, я подчеркиваю «если», запомните это, — вам не нужно впутываться в него. Вспомните тех медсестер в истбурнском деле, сколько времени они провели в камере. Вы ведь не хотите публичной огласки?

Мы стояли.

В самом деле, я не хочу этого, думала старшая сестра Амброуз. Ее воображение нарисовало крайне яркую сцену. Сэр Важная Персона или Кто-то Другой, выступающий обвинителем, высокий, вынюхивающий похожим на птичий клюв носом, вперивающий в нее внушающий ужас пристальный взгляд, большие пальцы рук изогнуты на белых полосках, спускающихся с воротника его мантии.

— А теперь, старшая сестра Амброуз, вы, видимо, хотите сказать его светлости и присяжным заседателям, что узнали из разговора между обвиняемой и ее кузиной, который вы слышали.

— Можно, я отнесу свой плащ в коридор? Боюсь испортить вам ковер.

Смешки в зале. Судья, выглядящий, ужасающе в одежде алого цвета и белом парике, наклоняется вперед и смотрит из кресла вниз.

— Если прекратится смех, я расскажу это суду.

Она рассмеялась:

Молчание. Сэр Важная Персона снова наносит удар по мячу:

— Итак, старшая сестра Амброуз…

Нет, она никоим образом не хотела такой огласки.

— Давайте сюда! Наши таких вопросов никогда не задавали.

— Думаю, вы правы, Беа, — сказала она. — В конце концов старший инспектор не спрашивал меня, слышала ли я случайно их ссору.

Конечно, он не знает об этом и, если ей повезет, никогда не узнает.

Мисс Шарп почувствовала, что наступило время изменить направление беседы.

Вернувшись, она предложила мне сесть в кресло и сказала:

— Как воспринял известие о смерти доктор Штайнер? — спросила она. — Вы всегда говорили, что он старался, чтобы Болам ушла в другую больницу.

— Это другая чрезвычайная неожиданность! Он был ужасно расстроен. Я ведь сказала вам, что он был с нами, когда мы обнаружили тело? Знаете, он потерял контроль над собой. Повернулся к нам спиной, и я видела, как вздрагивали его плечи. Он плакал, я думаю. Я никогда не видела его таким расстроенным. Не правда ли, странный народ, а, Беа?

— Я рада, что этого больше нет.

Это был страстный крик негодования и протеста. Люди настолько экстраординарны! А вы думали, что знаете их. Вы работали с ними целые годы, проводили больше времени, чем с семьей или близкими друзьями, знали каждую черточку их лица. И все время они оставались скрыты в себе. Скрытыми, как доктор Штайнер, который плакал над телом мертвой женщины, никогда не нравившейся ему. Такими скрытыми, как доктор Багли, который крутил любовные дела с Фредерикой Саксон, о чем долгое время никто не догадывался, до тех пор, пока мисс Болам не обнаружила их и не рассказала его жене. Такими же скрытыми, как мисс Болам, забравшая с собой в могилу Бог знает какие секреты. Мисс Болам, скучная, заурядная, ничем не выдающаяся Энид Болам, которая вызвала в ком-то столько ненависти, что закончила жизнь со стамеской в сердце. Такими же скрытыми, как этот неизвестный сотрудник, который появится в клинике утром в понедельник, одетый как обычно, выглядящий как обычно, разговаривающий и улыбающийся как обычно, — и этот… тот, кто окажется убийцей.

Я ждал, но она погрузилась в собственные мысли.

— Будь проклят улыбающийся негодяй! — внезапно воскликнула сестра Амброуз. Она подумала, что эта фраза взята ею из какой-то пьесы. Вероятно, Шекспир. Большинство цитат она черпала из его пьес. А сейчас его выразительный, злорадный стиль наиболее соответствовал ее настроению.

— Вам надо поесть, — решительно сказала мисс Шарп. — Что-нибудь легкое и питательное. Думаю, запеканку мы оставим до завтрашнего дня, а сейчас возьмемся за вареные яйца?

* * *

— Давайте начнем с самого начала?

Она ожидала у входа в парк святого Иакова, как раз там, где он и рассчитывал, ее найти. Пересекая площадку для гуляний и увидев хрупкую фигурку, грустно стоявшую у памятника погибшим во время войны, Нагль почувствовал себя почти виноватым. Настоящий ад находиться здесь сырым вечером. Но ее первые слова убили порыв сострадания.

Нам надо было встретиться в другом месте. Это хорошо для тебя. Конечно, по пути к дому.

Она кивнула:

Она вела себя, словно сварливая и невнимательная жена.

— Тогда возвратимся назад, в квартиру, — насмешливо предложил он. — Мы можем сесть в автобус.

— Нет. Не в квартиру. Не в этот вечер.

— Я долго ничего не замечала. Думаю, именно поэтому они и назначили меня директором банка. Я ведь получила образование еще до девяностого года, о банковском деле на Западе понятия не имела и вникала в детали медленно, с большим трудом. — Она начала разглаживать скатерть на стоявшем между нами столике. — Я действительно думала, что это мой шанс. Многие сберкассы закрылись, сотрудников поувольняли, а тем, кому позволили остаться, пришлось начинать снова с самых низов. А я вдруг вон как: из кассирш прямо в директора! Поначалу я боялась, что меня повысили только для того, чтобы я вышвырнула на улицу всех сотрудников и никому из ваших не пришлось бы марать руки. Не мне вам говорить, что довольно часто именно так и происходило. Но нет, в Сорбском банке никого не сократили. Так что я вытянула счастливый билет, я впряглась и пахала — и допахалась до того, что распался мой брак. — Она покачала головой. — Нашу семейную жизнь нельзя назвать счастливой. Мы бы все равно когда-нибудь расстались. Но, возможно, не год назад, когда я как одержимая вгрызалась в науку и закопалась в книжки. И поняла, что у меня получится: все, что я вычитала из книг, до чего дошла своим умом, все, что я поняла и научилась делать, как надо, хотя зачастую меня вывозила удача, а не умение, — все приносит свои плоды. Сейчас уже я бы не побоялась руководить любым западным банком такого же уровня. — Она посмотрела на меня с гордостью. — Только кому я там нужна, особенно теперь!

Он улыбнулся в темноте, и они направились вместе в черную тень деревьев. Брели порознь по маленькой дорожке, и она не предпринимала попыток приблизиться к нему. Он спокойно смотрел на ее профиль, на лицо, лишенное теперь следов переживаний, хотя выглядела девушка совершенно разбитой. Внезапно она сказала:

— Этот старший инспектор очень сильно все высматривает? Не так ли? Как ты думаешь, он подозревает нас?

Я сказал, мысленно попросив прощения за «трактористку»:

Это была детская потребность в защите. И в то же время она говорила почти беззаботно.

— Ради Бога, что выпытывал старший инспектор? — грубо спросил Нагль. — Меня не было в клинике, когда она умерла. Ты хорошо знаешь, что я делал.

— Но я не была с тобой. Я была там, на своем месте.

— Если бы у меня был банк, я бы обязательно назначил вас управляющей.

— Никто тебя долго не будет подозревать. Врачи видели, это. Мы все оговорили раньше. Ничего плохого не может произойти, если ты будешь быстро соображать и слушаться меня. Вот все, что я хочу от тебя.

— Но у вас банка нет. — Она улыбнулась.

Она слушала его кротко, как ребенок, но наблюдая ее усталое, невыразительное лицо, он чувствовал, что находится в обществе незнакомки. Лениво подумал, не хотели ли они когда-либо освободиться друг от друга. И вдруг почувствовал, что она не была жертвой.

Когда они пришли к озеру, девушка остановилась у воды и пристально посмотрела на ее поверхность. Из темноты доносился далекий собачий лай и кряканье уток, Нагль чувствовал запах вечернего ветерка, соленого, как морской бриз, и дрожал. Повернувшись, изучал ее лицо, опустошенное усталостью, а перед внутренним взором стояла другая картина: широкая бровь под белой шапочкой медсестры, локон золотистых волос, громадные серые глаза, в которых не было ничего, уменьшающего их красоту. Попытался обдумать новую идею. Могло, конечно, ничего не получиться. Легко могло не получиться ничего. Но картина скоро будет закончена, и он сможет избавиться от Дженни. Через месяц он в Париже, но Париж удален только на часы полета, и он будет часто возвращаться назад. А с Дженни пути разойдутся, и он попытается схватить своими руками новую, полноценную жизнь. Иначе его ждет более худший удел, нежели женитьба на наследнице тридцати тысяч фунтов.

Пока она говорила, я видел на ее простецком лице несомненную печать ума. Теперь я разглядел неброскую миловидность.

* * *

Медсестра Болам жила в узком, окруженном верандами доме на Семнадцатой Реттингер-стрит, Н-В, 1. На хорошо знакомом нижнем этаже ее встретила смесь запахов жареного сала, полированной мебели и застоявшейся мочи. За дверью стояла детская коляска для близнецов с переброшенным через ручку пятнистым пододеяльником. Запах стряпни чувствовался менее сильно, чем обычно. Она очень задержалась сегодня вечером, и жильцы нижнего этажа давно закончили ужин. С тыльной части дома слабо доносился плач ребенка, почти заглушенный звуками телевизора. Она услышала государственный гимн. Передачи Би-Би-Си закончились до следующего дня.

— Когда вы заметили, что происходит что-то необычное?

Поднялась на первый этаж. Здесь запах пищи был еще слабее, его перебивал специфический запах домашнего дезинфицирующего средства. Жилец первого этажа был помешан на чистоплотности, как жилец подвального этажа на выпивке. Обычно там на подоконнике лежала записка. Сегодня вечером в ней значилось: «Не ставьте здесь грязные бутылки из-под молока. Этот подоконник личный. Имейте в виду». Из-за коричневой полированной двери, несмотря на поздний час, доносились звуки пылесоса, ревущего во всю глотку.

Теперь третий этаж, здесь их собственная квартира. Она остановилась на ступеньке последнего марша лестницы и оглядела результаты трогательной попытки улучшить внешний вид жилища. Стены были покрашены белой масляной краской. Ступени покрыты половиками из серого драгета. Дверь окрашена в яркий желто-лимонный цвет, веселил глаз медный дверной молоток в виде лягушачьей головы. На стене, старательно расположенные одна над другой, висели три гравюры с изображением цветов, которые она купила в маркете на Бервик-стрит. До сегодняшнего вечера ей нравились результаты ее труда. Действительно, вход приобрел вполне приличный внешний вид. Она почувствовала, что появилась возможность приглашать на чашку кофе гостей, например миссис Босток из клиники или даже старшую сестру Амброуз, не извиняясь и не оправдываясь при этом.

Но сегодня вечером, освободившись, чудесно освободившись навсегда от самообмана бедности, Марион Болам увидела квартиру такой, какой та была, — низкой, темной, душной, зловонной и жалкой. Сегодня вечером она впервые осознала, как ненавидит каждый кирпич дома на Реттингер-стрит.

— Полгода назад. Сначала я почувствовала, что что-то не так. Прошло какое-то время, прежде чем я догадалась, что именно. Надо было пойти в полицию. Но адвокат, у которого я осторожно навела справки, сомневался, что я вообще имею право обращаться в правоохранительные органы, — якобы в трудовом законодательстве есть понятие «вистл бловер»,[6] и этакого борца за справедливость можно уволить, если он донес на своего работодателя, хотя работодатель сделал нечто противозаконное и сотрудник сообщил об этом с полным на то основанием. Но дело не только в том, что я боялась потерять работу. Знаете, — она посмотрела на меня вызывающе, — я-то всегда падаю на обе ноги. А что будет с сотрудниками Сорбского кооперативного? Нас много, возможно слишком много, и я не думаю, что банк удержится, когда все вскроется.

Нерешительно переминаясь, она собиралась с духом, прежде чем войти в квартиру. Было так мало времени подумать, наметить планы. Она отчетливо представила, что увидит, когда откроет дверь комнаты матери. Кровать сто- \' яла у окна. Летними вечерами миссис Болам лежала и наблюдала заход солнца за зубчатыми скатами крыш и трубами, изогнутыми расстоянием; башенки вокзала святого Панкратия темнели на пламенеющем небе. Сегодня вечером шторы были задернуты. Патронажная сестра уложила мать в постель, оставила на столике у кровати телефон и портативный радиоприемник, а рядом колокольчик, которым можно в случае необходимости вызвать жильца из квартиры ниже. Лампа у изголовья включена, маленький оазис света в окружении тьмы. В другом конце комнаты тянулась полоса света от электрического камина, только одна полоса, рассчитанная создать впечатление уюта в октябрьский вечер. Сразу же после того, как она откроет дверь, мать встретит ее взглядом глаз, блестящих от удовольствия и ожидания. И нестерпимо радостное приветствие и такие же нестерпимые вопросы о том, как прошел день.

— Хорошо ли прошел день в клинике, дорогая? Почему ты так поздно? Ничего не случилось?

Что ответить на это?

Чем дольше она говорила, тем больше мне нравилась. Раньше я думал, что мужчины — прагматики, а женщины — романтики. Сегодня я знаю, что все обстоит наоборот, просто прагматичные мужчины и романтичные женщины обманывают и себя, и других. А еще я знаю, что прагматичная женщина с сердцем и романтичный мужчина с головой — явления редкие и удивительные.

— Ничего значительного, мамочка, за исключением того, что кто-то пронзил сердце кузины Энид и мы в конечном счете стали богатыми.

— Как же вам удалось разобраться?

А что это значит? Милостивый Боже, что это значит… Нет больше запахов полироля и пеленок. Не надо унижаться перед соседом со второго этажа, которою мать в случае необходимости вызывает колокольчиком. Не надо следить за электросчетчиком и удивляться, как это приходится приплачивать за камин, когда в комнате достаточно холодно. Не надо благодарить кузину Энид за, щедрые чеки дважды в год, один в декабре, приуроченный к Рождеству, другой в июле, чтобы оплатить наем машины, дорогостоящий отель, где обслуживают инвалидов, способных возместить причиняемое беспокойство необходимой суммой. Не надо больше считать дни, следить за календарем, опасаться, не откажет ли Энид в одолжении в этом году. Не надо больше будет брать чек с выражением благодарности, скрывая в глубине души ненависть и обиду за то, что этим латаешь свои прорехи, и делать чопорным, жалобным и униженным лицо. Не надо больше подниматься по этим ступенькам. Они смогут приобрести дом в пригороде, о нем ее мать говорила. Конечно, в первоклассном пригороде, достаточно близко расположенном от Лондона, чтобы можно было ездить в клинику, — глупо оставлять работу прежде, чем станет совершенно ясно, что она не нужна, — но на достаточном удалении, чтобы иметь маленький садик, может, даже похожий на деревенский. Они могли бы даже купить маленький автомобиль. Она научилась бы водить. И тогда, когда матери станет невозможно оставаться одной, они будут вместе. Это означало бы конец раздражающей тревоги о будущем. Нет причины теперь объявлять матери о ее положении хронически больного человека, требующего ухода переутомленных посторонних людей, которые обслуживают дряхлых, страдающих недержанием стариков, безнадежно ожидающих конца. На деньги можно приобрести менее жизненно необходимые, но важные удовольствия. У нее появится одежда. Не надо будет неизбежно ждать распродажи по сниженным ценам, которая происходит раз в два года, чтобы купить приличного вида костюм… Появилась возможность хорошо одеваться, действительно хорошо, на половину той суммы, которую Энид тратила на такие непривлекательные юбки и костюмы. Ими должны быть наполнены платяные шкафы квартиры в Кенсингтоне. Необходимо, чтобы кто-нибудь разобрал их. А кому они нужны? Кому нужно что-нибудь принадлежащее кузине? За исключением денег. За исключением ее денег. А вдруг она уже написала своему поверенному об изменении завещания? Конечно, это невозможно! Медсестра Болам подавила страх и заставила себя снова углубиться в возможное будущее. Она много времени думала об этом раньше. Допустим, Энид написала поверенному вечером в среду. Допустим. Но было поздно отправлять письмо по почте в тот же вечер, оно должно ждать утра.

Каждый знает, как долго затягивают дела поверенные. Даже если Энид поторопилась и сумела отправить письмо вечером, завещание, вероятно, еще не было готово для подписи. А если даже было готово, если оно ожидало, прибыв назад по почте в официальном конверте, что из этого? Кузина Энид не подпишет его теперь своим круглым, прямым, чистым росчерком, таким характерным для нее. Кузина Энид больше не подпишет ничего.

— Случайно, как же еще! На такое нельзя рассчитывать, и предвидеть такое невозможно. Одна вкладчица упорно твердила, что неделю назад внесла пятьдесят марок, но сберкнижки у нее при себе не было, а теперь, когда она ее принесла и хочет, чтобы ей сделали запись о пятидесяти марках, компьютер не подтверждает факт поступления денег.

— И как вы поступили?

Медсестра Болам снова подумала о деньгах. Не о своей личной части. Деньги едва ли принесут ей теперь счастье. Но, даже если ее и арестуют за убийство, они не смогут помешать мамочке унаследовать ее часть. Они не смогут помешать этому. Она должна будет получить какие-нибудь необходимые деньги. Каждый знал, что завещание проверяется месяцами. Будет ли выглядеть слишком подозрительно или бессердечно, если она придет к поверенному Энид, объяснит, как они бедны, и попросит ускорить решение дела? Или более предусмотрительно начать переговоры с банком? Может быть, поверенный пошлет за ней? Да, конечно, пошлет. Она и ее мать ближайшие родственники покойной. А поскольку завещание прочитано, она могла бы тактично поднять вопрос об авансе. Наверно, этого было бы достаточно. Аванс в одну сотню фунтов не так уж много для того, кто унаследовал сумму в тридцать, тысяч фунтов.

Вдруг она поняла, что не может больше выдержать всего. Долгое напряжение рассеялось. Она не помнила, как преодолела последние несколько ступенек, как вставила ключ в замочную скважину, быстро вошла в квартиру и направилась в комнату матери. Охваченная страхом, заплакав так, как не плакала с детства, она бросилась на грудь матери и почувствовала ее несущие утешение и ставшие неожиданно сильными хрупкие, трясущиеся руки. Руки, укачивающие ее, как ребенка. Любимый голос ворковал ей что-то, успокаивая. Под дешевой ночной рубашкой чувствовался мягкий запах родной плоти.

— Фрау Зельман я знаю целую вечность. Пожилая женщина, видимо, экономит каждую копейку, добросовестная до педантичности. У нее была с собой квитанция о внесении денег, ее, конечно, легко подделать, но фрау Зельман не занимается подделками. В общем, я внесла в ее книжку запись о пятидесяти марках, а вечером начала искать их в компьютере. Потому что Таня, которая подписала квитанцию, такая же добросовестная женщина, как фрау Зельман: представить не могу, чтобы она забыла сделать запись.

Медсестра Болам рассказала ей все.

* * *

— Так вы нашли эти пятьдесят марок?

После того как два года назад он развелся, доктор Штайнер жил в Хэмпстеде, в доме, занимаемом вдвоем с овдовевшей сестрой. У него была личная гостиная и кухня, что позволяло Розе и ему мало видеть друг друга, таким образом создавая иллюзию, будто вместе им хорошо. Роза была культурным снобом. Ее дом являлся центром скопления бывших актеров, издавших одну книжку поэтов, эстетов, принимающих эффектную позу на окраине балетного мира, и писателей, более озабоченных тем, чтобы поговорить о своем таланте в обстановке приятного понимания, чем проявить его на практике. Доктора Штайнера они не возмущали. Единственное, о чем он беспокоился, так это о том, чтобы те ели и пили за счет Розы, а не на его деньги… Он прекрасно понимал, что его профессия в глазах сестры имеет определенный отпечаток и что его представление гостям — «мой брат Пауль, знаменитый психоаналитик» — было в некоторой степени компенсацией за ту низкую плату, которую он вносил периодически; Он придерживался твердого правила жить так же бережливо и уютно, как управляющий банком.

— Мы работаем со специальной системой, которая, среди прочего, логирует наши операции в специальный файл. Он для нас недоступен, потому что с его помощью нас контролируют, а потому мы не должны иметь возможности им манипулировать. Но я хорошо разбираюсь в компьютере, так что попыталась войти в файл-протокол.

Сегодня вечером Розы не было дома. Возмутительно отсутствовать в единственный вечер, когда он нуждался в ее обществе, но это так типично для Розы. Служанки-немки не было дома, что являлось, по-видимому, нарушением, так как в пятницу она работала целый день. Для него на кухне был приготовлен суп и салат, но даже попытка разогреть суп казалась выше его сил. Сандвичи он без удовольствия ел в клинике, утоляя аппетит, но оставляя голод по протеину, предпочтительно горячему и должным образом зажаренному. Но он не хотел есть один. Налив бокал шерри, осознал свою потребность поговорить с кем-нибудь, с кем угодно, об убийстве. Эта потребность была властной. Он подумал о Валде.

— И?

Его брачный союз с Валдой был обречен с самого начала, как любой брак, когда муж и жена в основном игнорируют потребности друг друга, заменяя их иллюзией того, что вполне друг другу подходят. Доктор Штайнер остался одиноким после своего развода, но он чувствовал неудобства и страдал, а впоследствии явилась опустошенность иррациональными ощущениями неудачи и вины. Валда, со своей стороны, получив свободу, явно расцвела. Когда они встречались, он всегда зажигался от ее жара физического благополучия. Они не избегали друг друга, как не избегали после женитьбы ее бывшего мужа и оставленных ею любовников. Общение с ними проходило с проявлением величайшего дружелюбия и доброго юмора. Это было именно то, что подразумевала Валда, говоря о поведении цивилизованных людей.

Доктор Штайнер не любил ее и не восхищался ею. Ему нравилось общество женщин, которые были хорошо образованы, хорошо воспитаны, умны и фундаментально серьезны. Но это был не тот тип женщин, с которыми ему нравилось ложиться в постель. Он знал все об этой неудобной дихотомии. Как психоаналитик, он посвятил относящимся к ней случаям много дорогостоящих часов. От добра добра искать — счастья не видать. Так говорили некоторые его пациенты. А у него самого, когда он был с Валдой (Милицентой при крещении), порой в самом деле не возникало влечения к другой женщине.

Она засмеялась:

Минуту в телефонной трубке слышались длинные гудки, потом раздался ее голос, и доктор под аккомпанемент звуков музыки и звона бокалов рассказал ей о мисс Болам. Квартира, видимо, была полна людей. Он даже не был уверен, что на другом конце Валда слышит его.

— Что там у тебя происходит? — спросил он раздраженно. — Вечеринка в разгаре?

— Вы так сосредоточенно слушаете.

— Собралось несколько приятелей. Подожди, я уменьшу звук проигрывателя. Ну вот так лучше. Что ты хотел сказать?

Доктор Штайнер повторил рассказ снова. Ответная реакция Валды вполне удовлетворила его.

— Убита! Нет! Милый, какой это ужасный удар для тебя! Мисс Болам… Это не та отчаянно скучная старая администраторша, которую ты так сильно ненавидел? Та, которая предъявляла тебе претензии за перерасход денег на разъезды?

Я кивнул. У меня поднялась температура, я чувствовал, что долго не выдержу. За то небольшое время, какое у меня еще есть, я должен все выяснить и во всем разобраться.

— Я не ненавидел ее, Валда. По-своему даже уважал. Она отличалась большой честностью. Конечно, слишком одержима, иногда пугающе агрессивна, возможно, в сексуальном отношении холодна…

— Это то, что я тебе сказала, милый. Я всегда знала, что ты не выносишь ее. Ох, Полли, они не подумают, что это твоих рук дело? Нет?

— Конечно нет, — сказал доктор Штайнер, начиная жалеть о порыве откровенности.

— Я вошла в файл-протокол, а там внесенные пятьдесят марок зарегистрированы. Но одновременно был проведен платеж на сумму тридцать пять тысяч марок — явно больше, чем могла накопить фрау Зельман со всей ее бережливостью. Они по ошибке пометили в протокольном файле то, что ушло не на настоящий счет фрау Зельман, а на фиктивный, а поскольку оба вклада были осуществлены одновременно, они внесли на фиктивный счет и пятьдесят марок, и тридцать пять тысяч. Я продолжила поиски и нашла папку с фиктивными счетами, а на счете фрау Зельман обнаружились и только что пришедшие пятьдесят, и тридцать пять тысяч, а всего у нее набралось сто двадцать тысяч, примерно на сто тысяч больше, чем на ее настоящем счете. Я нашла и все остальные счета, судя по которым наши бедные сорбы сплошь богачи. И такие, где покойные нищие сорбы числятся людьми не только живыми, но и богатыми.

— Но ты всегда говорил, что кто-нибудь в конце концов отделается от нее.

Разговор начинал приобретать кошмарный оттенок. Проигрыватель глушил настойчивым басом какофонический дискант вечеринки, в унисон бился пульс на виске доктора Штайнера. У него началась головная боль.

— Собственно говоря, все просто.

— Я считал, что ее надо перевести в другую клинику, а не бить по голове тупым предметом.

Я надеялся, что, соглашаясь со мной, она скажет какую-нибудь фразу, которая мне все объяснит.

Банальная фраза обострила любопытство. Насилие всегда привлекало ее. Он знал, что Валда представила брызги крови и мозга.

— Милый, я должна услышать об этом все-все. Почему бы тебе не приехать?

— Да. Если имеешь банк, отмывать деньги совсем не трудно, и, наверное, существует не только этот способ. Как только деньги попадают в банк, банку остается инвестировать их таким образом, чтобы они пропали. Большую часть денег они инвестировали в Россию.

— Я думал об этом, — сказал доктор Штайнер. И изобретательно добавил: — Есть одна-две детали, которые не могу передать по телефону. Но раз у тебя вечеринка, приехать трудно. Честно говоря, Валда, сейчас я не способен к общению. Необходимо собраться с мыслями. Ведь это такое ужасное потрясение. В конце концов, так или иначе, но это я обнаружил тело.

— Милый мой бедняга! Дай мне полчаса, и я избавлюсь от своих приятелей.

— В свои собственные предприятия.

Приятели шумели так, что доктору Штайнеру показалось, будто они окопались навсегда, и он сказал об этом.

— Ты не угадал. Мы все собирались к Тони. Они обойдутся и без меня. Я выпровожу их, а ты доберешься ко мне за полчаса. Подходит?

— Думаю, что да. — Она посмотрела на меня. — Что будет дальше? Что будет, когда вы арестуете Велькера и Самарина? Что будет с Сорбским банком?

Это, несомненно, подходило. Положив телефонную трубку, доктор Штайнер решил, что у него еще есть время принять ванну и спокойно переодеться. Он задумался над тем, какой выбрать галстук. Головная боль исчезла необъяснимым образом. Но прежде чем он вышел из дома, зазвонил телефон. Подступил невесть откуда спазм мрачного предчувствия. Возможно, Валда изменила намерение выпроводить приятелей и побыть с ним некоторое время наедине? В конце концов, это только вернувшаяся из прошлого модель семейной жизни. Его рассердило то, что рука, протянутая к телефонной трубке, была нетвердой. Но тревога оказалась напрасной. Звонил доктор Этеридж, который сообщил, что его вызывают на непредвиденное заседание медицинского совета клиники завтра вечером, в восемь часов. Облегченно вздохнув, доктор Штайнер, на мгновение забыв о мисс Болам, едва удержался, чтобы не задать глупый вопрос: чем вызвано срочное заседание?

* * *

— Не знаю. Раньше я мог спросить Нэгельсбаха, но он ушел на пенсию, я бы с удовольствием перевел свои деньги из Баденской кассы служащих в Сорбский кооперативный, но их явно не хватит. Это ведь не страшно, что я не кооператор, или как? Я ведь и не госслужащий тоже. Шулер был госслужащим на пенсии, но он мертв. Понимаете? Я сам до сих пор не понимаю, почему мертв Шулер.

Если бы Ральф и Соня Босток жили в Клапэме, в доме у них имелся бы так называемый подвальный этаж. Однако с тех пор, как они обитали в Хэмпстеде, фактически в полумиле от дома доктора Штайнера, маленькая деревянная табличка с безупречным вкусом выгравированными буквами направляла к дому, стоявшему в саду. Здесь они платили около двенадцати фунтов в неделю за общественно приемлемый адрес и преимущество видеть из окна гостиной зеленый покатый газон. Они посадили на газоне крокусы и бледно-желтые нарциссы, и весной, когда эти растения ухитрялись цвести при почти полном отсутствии солнца, по крайней мере создавалась иллюзия, что дом находится в саду. Осенью вид становился менее приятным и сырость от почвы просачивалась в комнату. Дом был шумным. На нижнем этаже находился детский сад и жила молодая семья. Ральф Босток, распределяя питье среди тщательно выбранных друзей и повышая голос, чтобы быть услышанным в раздраженных криках, поднятых во время купанья детей внизу, говорил:

— Извините за шум. Я боюсь, что интеллигенция воспитывает своих отпрысков, но, увы, не управляет ими.

Ральф отпускал злые замечания, некоторые из них были умны, но как бы вымучены. Его жена пребывала в твердом убеждении, что он острит вдвое однообразнее других людей.

Она испуганно смотрела на меня.

Сегодня вечером он побывал на политическом митинге.

Она одобряла митинг, который мог оказаться важным для него, и не боялась остаться одна. К тому же имелось время подумать. Миссис Босток прошла в спальню и сняла костюм, заботливо встряхнула его, повесила в платяной шкаф и надела домашний халат из коричневого вельвета. Затем села за туалетный столик. Закрепив на лбу креповую повязку, она принялась наносить на лицо крем. Она устала больше, чем казалось, и хотела выпить, но ничто не могло удержать ее от привычного вечернего ритуала. О многом следовало подумать, многое наметить. Серо-зеленые глаза, обведенные кремом, хладнокровно смотрели из зеркала. Наклонившись вперед, она изучала нежные складки кожи под каждым глазом, эти первые линии возраста. Но, в конце концов, ей всего только двадцать семь лет. Причин для беспокойства еще нет. Но Ральфу в этом году исполнялось тридцать. Время шло. Если они хотят чего-нибудь добиться, времени терять нельзя.

Я встал:

Миссис Босток обдумывала тактику. Ситуацию надо бережно держать в руках, места для ошибок не должно быть. Она уже допустила одну. Соблазн дать Наглю пощечину оказался непреодолимым, но это, безусловно, ошибка, возможно, скверная ошибка, слишком похожая на вульгарное самолюбование. Добивающийся должности администратора не должен давать пощечину портье далее в случае, когда чрезвычайно напряжены нервы, ведь надо создать впечатление спокойного, авторитетного руководителя. Она вспомнила выражение лица Фредерики Саксон. Ладно, Фредерика Саксон вообще не склонна осуждать. Гораздо хуже другое — там находился доктор Штайнер, правда, все произошло быстро, трудно самой поверить, будто он действительно видел. Эта девочка Придди была не в счет.

— Мне нужно идти. Не хочу оставлять ваш вопрос без ответа. Но мне нужно лечь. Я болен. У меня температура. Вчера скинхеды швырнули меня в Ландверский канал, что в некотором смысле было вполне справедливо, а сегодня я целый день провел под дождем на холоде. У меня не течет из носа только потому, что я купил в аптеке лекарство от насморка. Зато голова у меня тупая и тяжелая, как котел, так что лучше бы у меня не было вообще никакой. К тому же меня знобит.

Когда Нагль подошел, необходимо было сразу определить — что-то неладно. Нет, всегда помнить об осторожности — вот задача и путь к успеху! Он был наглым дьяволом, этот Нагль, но в клинике нашлись бы многие и похуже, консультанты знали это. Умелый портье был слишком нужен им, особенно потому, что способен и готов выполнять множество различных ремонтных работ. Ее поступок не способствовал популярности. Все понимали ценность Нагля каждый раз, когда приходилось ожидать кого-нибудь из технического отдела, если обрывался шнур на оконном переплете или необходимо заменить перегоревшие пробки. А тут под рукой отзывчивый мастер… Нагль, конечно, должен будет уйти, но, прежде чем предпринять нужные шаги, она постарается найти ему хорошую замену.

У меня стучали зубы.

Главная забота в данное время должна состоять в том, чтобы добиться поддержки консультантов во время назначения на должность. Она могла быть уверена в докторе Этеридже, голос того — решающий. Смущало только одно. Он должен через шесть месяцев уйти в отставку, и его влияние будет слабеть. Если она попытается получить эту должность и все пойдет хорошо, Совет управления больницами не будет слишком торопиться с объявлением о замещении должности. Почти наверняка они будут выжидать, пока убийство раскроется или полиция отложит дело в долгий ящик. Ей надо стремиться укреплять свое положение в течение этих месяцев. Нельзя допускать никаких промахов. Надо все время беспокоиться о месте. И помнить, что Совет имеет склонность назначать на должности тех, кто не работает в данном учреждении. Здесь велико влияние секретаря правления. Умненько она поступила, встретившись с ним в прошлом месяце и попросив совета, что делать, чтобы получить диплом Института больничных администраторов. Он любил, когда его персонал повышал квалификацию, и ему, мужчине, была приятна просьба о консультации.

Она встала с кресла:

Но он не так глуп, следует иметь в виду. Она была, подходящим кандидатом, но лишь в случае, если Совет управления больницами найдет, что она подает надежды, и он знал это.

— Господин…

Миссис Босток лежала одна в кровати, расслабившись, на спине, ее ноги покоились на подушке, ум рисовал картину успеха. «Моя жена — администратор клиники Стина», — будет говорить Ральф. Так звучит намного внушительнее, чем: «Действительно, моя жена в данное время работает секретарем. Знаете клинику Стина?..»

На удалении двух миль, в морге северного Лондона, тело мисс Болам, лежащее в ледяном боксе, набитом, как бочка сельдью другими телами, медленно замерзало в эту осеннюю ночь.

— Зельб.

— Господин Зельб, вам вызвать такси?

— Мне бы лечь сейчас на диван, а вы лягте со мной рядом, чтобы я согрелся.

Глава пятая

Если уж произошло убийство в клинике Стина, то пятница — самый подходящий для этого день. Клиника в субботу была закрыта, так что полиция могла работать в здании без помех, создаваемых присутствием пациентов и сотрудников. Персонал, по-видимому, радовался двум дням передышки, во время которой можно оправиться от шока, решить, какой должна быть официальная реакция на преступление, найти у друзей утешение и вновь обрести смелость.

Ложиться она не стала. Но постелила мне на диване, навалила сверху все имеющиеся у нее перины и шерстяные одеяла, дала два аспирина, приготовила грог и держала свою прохладную руку на моем горячем лбу, пока я не уснул.

День Далглиша начался рано. Он запросил из местного управления полиции справку о краже в клинике Стина, и сведения, вместе с отпечатанными протоколами допросов предыдущего дня, ожидали его на письменном столе. Кража поставила местных детективов в тупик. Было несомненно, что кто-то в результате взлома проник в клинику и что исчезли пятнадцать фунтов стерлингов. Но не так уверенно можно было связать эти два факта. Сержант, производивший расследование, считал странным, что случайный вор вскрыл ящик письменного стола, похитил лежащие там деньги, но в то же время пренебрег сейфом и оставил нетронутым серебряный чернильный прибор в кабинете главного врача. С другой стороны, Калли, несомненно, видел человека, который покидал клинику, оба — он и Нагль — имели алиби на время вторжения. Местная полиция склонялась подозревать Нагля в том, что взял деньги он, когда находился один в здании, но это не находило подтверждений и было явно нереальным. Кроме того, портье имел много благоприятных возможностей для проявления нечестности в клинике, если бы был к ней склонен, но ничего подобного не наблюдалось. Дело зашло в тупик. Работа продолжалась, но дело считали безнадежным. Далглиш попросил, чтобы его информировали, если появится что-нибудь новое, и отправился с сержантом Мартином осматривать квартиру мисс Болам.

Мисс Болам жила на пятом этаже солидного здания из красного кирпича вблизи Кенсингтон-Хай-стрит. Достать ключи оказалось нетрудно. Постоянно живущая здесь вахтерша вручила их, одновременно формально и поверхностно выразив сожаление о смерти мисс Болам. Казалось, она чувствовала необходимость какого-нибудь личного восприятия убийства, но создавала впечатление человека, полагающего, что обычно жильцы этого дома имеют хорошую склонность обставлять смерть более благопристойным образом.

— Надеюсь, нежелательной огласки не будет, — бормотала она, когда сопровождала Далглиша и сержанта Мартина к лифту. — Эти квартиры дорогие и доступны только избранным, поэтому компания в высшей степени хорошо заботится о жильцах. Прежде у нас никогда не было такого беспокойства.

21

Далглиш устоял против соблазна сказать, что убийца мисс Болам, очевидно, не признается, что является одним из жильцов компании.

— Огласка не отразится на сдаче квартиры внаем, — заметил Далглиш. — Тем более убийство произошло не здесь.

Какие лица!

Вахтерша выслушала и пробормотала, что надеется на это.

Втроем они поднялись на пятый этаж в медленном, старомодном, обшитом панелями лифте. Атмосфера оставалась натянутой.

— Вы хорошо знали мисс Болам? — спросил Далглиш. — Я думаю, она прожила здесь долго?

Когда я проснулся, было уже светло. Мой костюм аккуратно висел на стуле. На столе лежала записка: «Постараюсь вернуться к четырем. Выздоравливайте!» Я пошел на кухню, заварил чай, взял кружку и снова лег на диван.

— Да. Но я знала ее настолько, чтобы только здороваться, и не больше. Она была очень спокойной квартиросъемщицей. Но у нас все жильцы такие. Мне кажется, она жила здесь лет пятнадцать. До этого ответственной квартиросъемщицей была ее мать, и они проживали здесь вместе. Когда миссис Болам умерла, квартиросъемщицей стала дочь. Это было до моего поступления сюда на работу.

— Ее мать умерла здесь?

Вахтерша сдержанно сжала губы:

В голове прояснилось. Но из носа текло, горло саднило, во всем теле ощущалась такая слабость, что хотелось весь день дремать под одеялом. Мне бы смотреть в окно, как ветер, прогнав с голубого неба тучи, раскачивает голые ветки платанов, а капли дождя стекают по стеклу. Слушать бы, как шумит дождь. И не думать о Шулере, которого я мог спасти, если бы не моя медлительность, не думать о скинхедах, перед которыми выставился дураком, и о Карле-Хайнце Ульбрихе, который, хоть и не понравился мне, все-таки затронул в моей душе какие-то струны. Но стоило мне задремать, как они были тут как тут — Ульбрих в погоне за отцовской любовью и денежными дотациями, скинхеды и мой страх, шатающийся Шулер с кейсом в руках. Так что я встал с дивана, сел у печки и принялся думать о том, что мне рассказала Вера Собода. Она права: если имеешь банк, отмывать деньги совсем не трудно. Грязные деньги уходят на фиктивные счета клиентов Сорбского кооперативного банка (эти счета учитываются второй системой), а оттуда инвестируются в предприятия, которые приносят сплошные убытки и, возможно, не существуют вообще. Так клиенты освобождаются от денег, о существовании которых даже не подозревали, а люди, которым принадлежат как грязные деньги, так и предприятия, получают обратно уже отмытые денежки. У фрау Зельман на счете лишних сто тысяч — даже если и не работает принцип добавлять каждому по сто тысяч (возможно, клали сумму, в три-четыре раза превышающую реальный счет), при наличии тысячи-другой клиентов отмывать можно миллионы.

— Миссис Болам умерла в частной лечебнице за городом. Я считаю, там случилась какая-то неприятность.

— Думаете, покончила с собой?

— Да, я имела в виду именно это. Как я уже сказала, события произошли раньше, чем я поступила на работу. Разумеется, я никогда не упоминала об этом факте ни мисс Болам, ни кому-нибудь из других жильцов. О таких вещах говорить нежелательно. Они фактически оказались очень несчастной семьей.

Видимо, Шулер выяснил, где хранятся грязные деньги. Почему он не пошел с этим в полицию? Почему ко мне? Потому что ему не хотелось иметь отношение к аресту Велькера, который когда-то был его учеником? Отец которого был другом и покровителем Шулера?

— Сколько платила мисс Болам за квартиру?

Прежде чем ответить, вахтерша сделала паузу. Это, очевидно, самый главный вопрос среди списка вопросов, на которые не принято отвечать. Потом, неохотно подчиняясь полицейским властям, ответила:

Было двенадцать часов. Я прошелся по квартире. Кухню в свое время выкроили из ванной комнаты, гостиная используется как спальня, диван — это ее постель, сегодня ночью она спала в зимнем саду, он же по совместительству кабинет с письменным столом, компьютером и подвесной кроватью. Будучи директором банка, она могла бы позволить себе гораздо больше. Что она делает с деньгами? Около стола висели фотографии: она с мужем и без него, с ребенком и без него — у белокурой девочки высокий лоб и светлые волосы, она настолько же изящна, насколько коренаста сама фрау Собода. Может быть, это не дочь, а племянница? Я взял с письменного стола лист бумаги.

— Квартиры с двумя спальнями на пятом и шестом этажах сдаются по четыреста девяносто фунтов стерлингов без процентов.

Это составляло около половины жалованья мисс Болам, — подумал Далглиш. Слишком резкое соотношение для любого, у кого нет личных средств. Он должен будет еще увидеться с поверенным умершей женщины, но, исходя из осведомленности медсестры Болам о доходах своей кузины, уверен, расхождение будет небольшим.


Дорогая фрау Собода!
Благодарю вас за все, что вы для меня сделали. Мне было у вас хорошо, хотя меня и задело, когда вы сказали, что я похож на сотрудника государственной безопасности. Я выспался, температура почти нормальная, голова снова вернулась на место, чему я несказанно рад.
Я не из полиции. Я частный детектив, и — вы не поверите — меня нанял господин Велькер: я расследую для него одно дело, которое совершенно точно служит лишь предлогом. Знать бы еще для чего! Не знаю.
А очень хотел бы это выяснить и хотел бы во многом еще разобраться, прежде чем расскажу полиции все, что знаю. Я поставлю вас в известность, как только что-нибудь прояснится.
Спасибо вам.
Ваш Герхард Зельб


Он отпустил вахтершу у двери квартиры и вместе с Мартином вошел в нее.

Внимательно разглядеть все, что осталось от закончившейся жизни, часть его работы, часть, к которой он питал некоторое отвращение. Всегда обнаруживалось много такого, что выставляло, покойного в невыгодном свете. В течение всей карьеры полицейского Далглиш с любопытством и огорчением изучал много таких оставленных мелочей.

Снизу я приписал адрес и номер телефона. Потом вызвал такси и поехал на вокзал. Ближе к вечеру я вернулся в Берлин.

Грязное нижнее белье, поспешно втиснутое в ящики, личные письма, написанные с осторожностью, сведенной к нулю, полусъеденные блюда, неоплаченные счета, старые фотографии, картины и книги, которые покойные не выбирали, чтобы выражать свое представление о странном и грубом мире, семейные секреты, несвежая косметика в неочищенной от жира банке, неразбериха плохо устроенных и несчастливых жизней. Дело не в том, что многие не боялись конца без отпущения грехов, просто большинство людей надеялись со временем очистить свои дебри. Он с — детства помнил голос старой тети, уговаривающей его сменить жилет. «А вдруг с тобой что-нибудь случится, Адам?. Что подумают люди?» Вопрос теперь казался менее абсурдным, чем в десятилетнем возрасте. Время научило его, что это прямо выражало одну из наиболее важных забот человеческого рода, заботу о том, чтобы не потерять свое лицо.

Но Энид Болам, видимо, заканчивала каждый день так, будто ожидала внезапной смерти. Он никогда не осматривал квартиры более, аккуратной и опрятной. Каждый флакон и баночка ее косметики, каждая щетка и гребень находились на туалетном столике в образцовом порядке. Тяжелая двуспальная кровать оказалась тщательно застлана. Пятница, очевидно, для нее была днем смены постельного белья. Использованные простыни и наволочки лежали стопкой в открытом ящике для белья, предназначенного к стирке. На столике рядом с кроватью не было ничего, кроме будильника, графина с водой и Библии, около которой лежала книжечка — специально для чтения каждый день — отрывков из Святого Писания и их толкования. В ящике столика также не оказалось ничего, кроме флакончика с аспирином и сложенных салфеток. Пустой номер в гостинице имел бы большую индивидуальность.

Не знаю, какой черт меня попутал. Вместо того чтобы поменять билет со следующего дня на сегодняшний или наплевать на него и сразу же сесть в поезд, я вернулся в отель на Унтер-ден-Линден, еще раз прошелся по Берлину и снова оказался у «Галльских ворот». Что мне там понадобилось? Кстати, я снова побывал на улице, на которой вырос. Колонка, из которой я огромным поршнем накачал воды, видимо, была та же самая, из которой я качал воду в детстве. Но это не наверняка.

Вся мебель оказалась старой и тяжелой. Богато украшенная дверь платяного шкафа из красного дерева распахнулась бесшумно, показывая кипу аккуратно уложенного белья. Белье выглядело дорого, но не привлекательно. Мисс Болам покупала белье и одежду в таком большом количестве, как вдовы в помещичьих усадьбах. Здесь были хорошо скроенные юбки неопределенного цвета, прочные пальто, сшитые в течение последней дюжины английских зим, шерстяные платья, от которых бы никто не отказался. Закрыв, платяной шкаф, было невозможно воскресить в памяти какие-то предметы одежды. Повсюду стояли заботливо укрытые от света вазы из фибры с посаженными в них луковицами цветов, цветения которых на рождественские дни мисс Болам, без сомнения, уже не увидит.

Далглиш и Мартин работали вместе слишком долго, чтобы им нужно было много переговариваться, и сейчас они передвигались по квартире почти без слов. Везде стояла одинаково тяжелая старомодная мебель, одинаково аккуратно выглядевшая. Трудно себе представить, что в этих комнатах совсем недавно жили, что кто-то готовил еду в безликой кухне. Все выглядело как-то очень спокойно. За высокими и не пропускающими звуки викторианскими стенами гул движения транспорта на Кенсингтон-Хай-стрит был слабым, пульсирующим где-то далеко. Только настойчивое тиканье дедовских часов в холле нарушало тишину. Воздух был холодным и почти без запаха, за исключением запаха цветов. Цветы стояли всюду. На столике в холле — ваза с хризантемами, другая ваза находилась в гостиной. На камине в спальне привлекал внимание маленький кувшин с анемонами. Кухонный стол с полками для посуды украшал более высокий кувшин из желтой меди с осенними листьями, собранными, видимо, во время нескольких загородных прогулок.

На этот раз у «Галльских ворот» мне встретились те, которые в прошлый раз болтались на другой платформе. Черные штаны, куртки и пара девиц в черных ползунках. Я их не узнал. Зато они меня узнали. «Это же тот старикашка, который орал „Хайль Гитлер“. Эй, старый нацист!»

Далглиш не любил осенние цветы: хризантемы, которые упрямо отказывались умирать, выставляя напоказ лохматые головки, даже когда ослабели стебли, георгины, эти цветы без запаха, годные только на то, чтобы расти аккуратными рядами в муниципальных парках. Его жена умерла в октябре, и он долго сохранял грусть тяжелой утраты, сопровождающую смерть сердца. Осень не длиннее курортного времени года. Для него цветы в квартире мисс Болам придавали всему окружению унылость, как венки на похоронах.

Я ничего не сказал. Разве они не видели, что я кричал не по своей воле и в конце концов оказался в канале? Или виновата подъехавшая тогда электричка?

Гостиная оказалась самой большой комнатой в квартире, здесь стоял письменный стол мисс Болам. Мартин оценивающе провел по его поверхности пальцами.

— Добротный материал, сэр, не так ли? Мы получили в наследство стол, похожий на этот. Нам его оставила мать моей жены. Представляете, в настоящее время не хотят делать мебель, похожую на эту. Конечно, вы ничего подобного доставать не станете. — Считаю, что такая мебель слишком велика для современных квартир. Но зато как она сделана!

Они подошли и оттеснили меня к перилам. Какие лица, подумал я, лица глупых, фанатичных детей. А еще я подумал, что за «Хайль Гитлер», выкрикнутое два дня назад, я и без того уж наказан вполне достаточно. За «Хайль Гитлер» многолетней давности и за все зло, которое я принес тогда, работая прокурором, я, возможно, заслуживаю наказание гораздо более суровое. Но не от этих детей.

— Не теряйте надежды, вы что-нибудь непременно достанете, — сказал Далглиш.

— Я тоже так считаю, сэр. Добротные, солидные вещи. Но странно, как она крепко держалась за такую старину.

— Пропустите меня, пожалуйста.

— В общем-то молодая, благоразумная женщина, я так считаю, и уже знала, как устроить все поуютней.

Он придвинул второй стул к столу, за которым сидел Далглиш, устроившись поудобней, как дома.

— Мы антифашисты!

Письменный стол не был заперт. Столешница без труда откатилась назад. В стороне стояла портативная пишущая машинка и металлическая коробка с папками бумаг, каждая папка снабжена аккуратной этикеткой. Ящики и отделения стола заполняла писчая бумага, конверты и корреспонденция. Как и предполагали детективы, все было разложено в строгом порядке. Они просматривали папки вместе. Мисс Болам оплачивала свои счета должным образом и сохраняла текущие счета по всем хозяйственным расходам. Там имелось много использованных документов. Подробности вложения ею денег были зарегистрированы под соответствующими рубриками. После смерти ее матери попечитель оплатил ценные бумаги и поместил капитал в акции. Операции были так искусно сбалансированы, что не возникало сомнений — мисс Болам хорошо разбирается в делах и значительно увеличила ценные вклады в течение последних пяти лет.

Далглиш записал фамилии ее биржевого маклера и поверенного. С обоими надо увидеться прежде, чем расследование будет закончено.

У них тоже оказался предводитель, долговязый очкарик. Когда я попытался протиснуться между ними, он схватил меня за грудки:

Умершая женщина хранила несколько личных писем, возможно, они представляли некоторую ценность. Среди них было одно, лежавшее в документах под рубрикой «П», оно было любопытным. Написанное аккуратным почерком на дешевой линованной бумаге, письмо гласило:

«Дорогая, мисс Болам!

— Мы не потерпим в своем городе фашистов!

Посылаю Вам несколько строк благодарности за все, что Вы сделали для Дженни. Не передать словами, как мы хотели и молились, но верили и будем верить в скорое доброе время и в Его намерение ниспослать это время нам. Я чувствую, что мы сделали правильно, разрешив им пожениться. Не буду останавливаться на том, чем это кончилось. Подробности вы знаете. Он ушел по-хорошему. Ее отцу и мне неизвестно, что между ними произошло. Она мало говорит нам, но мы терпеливо ждем, и, может быть, в один прекрасный день она снова захочет быть нашей девочкой. Она стала очень скрытной и не хочет говорить о причинах, и мы не знаем, огорчается ли она. Я стараюсь не чувствовать против него озлобления. Мой муж и я думаем, что это хорошая мысль, если Вы устроите девочку в службе здоровья. В самом деле, хорошо то, что Вы предлагаете. И хорошо, что интересуетесь нашими делами, несмотря на происшедшее. Вы знаете, что мы думаем о разводе, и она должна смотреть сейчас на свою работу как на счастье. Мы молимся каждую ночь, чтобы она получила ее.

Благодарим еще раз за Ваше сочувствие и помощь. Если Вы устроите Дженни на должность, она, я думаю, не подведет Вас. Этот урок будет горьким не только для нее, но и для всех нас. Но Его воля исполнится.

С уважением, Эмили Придди, миссис».

— Неужели вам мало молодежи, которой вы можете это доказывать?

«Удивительно — думал Далглиш, — что до сих пор живут люди, которые могут писать письма, похожие на это, с его архаичной смесью раболепия и собственною достоинства, с его наглостью, еще более странной, чем душевное волнение». История, рассказанная в письме, была достаточно обыденной, но Далглиш чувствовал в ней расхождение с реальностью. Письмо могло быть написано и пять лет назад, он представил себе клочок бумаги с указанием даты и почуял запах следа, ведущего к отгадке. Да, да, несомненно, этот прелестный и неудачливый ребенок находится в клинике Стина.

Маловероятно, что здесь есть что-то важное, — сказал он Мартину. — Но я хочу, чтобы вы съездили в Кланам и перебросились парой слов с этими людьми. Мы должны узнать, кто ее муж. Но я почему-то не думаю, что он окажется таинственным мародером доктора Этериджа. Убийца мисс Болам — мужчина он или женщина, — когда мы прибыли на место преступления, находился в здании. И мы говорили с ним.

— Всему свое время! Сперва старикам, потом молодым.

Раздался телефонный звонок, он со зловещей резкостью прозвучал в тишине квартиры, словно знали, что звонят покойной.

— Я возьму трубку, — сказал Далглиш. — Это должен быть доктор Китинг со своим отчетом. Я попросил его позвонить мне сюда, если он закончит в это время.

Он продолжал меня держать.

Старший инспектор вернулся к Мартину через пару минут. Отчет оказался коротким.

И тут я потерял самообладание. Оттолкнул его руку и влепил ему две пощечины, ударил по его тупой морде один раз слева, другой справа. Он налетел на меня, прижал к парапету и стал выталкивать через перила. Никаких «раз, два, три», остальные молча и исступленно бросились помогать, я молча и исступленно сопротивлялся, пока не перевесился через перила вниз головой. Они разжали руки, и я плюхнулся в воду.

— Никаких сюрпризов, — сказал он. — Она была здоровой женщиной. Убита ударом холодного оружия: в сердце, перед этим ее оглушили. Что мы видели сами, то и показали результаты вскрытия, в правильности которых не приходится сомневаться. А как тут у вас?

— Вот ее альбом с фотографиями, сэр. Преимущественно снимки, сделанные в лагере скаутов. Похоже, что она выезжала туда с девочками каждый год.

Когда я стоял на обочине, мимо одно за другим проезжали такси, водители притормаживали, видя, что я им машу, но тут же, заметив мою мокрую одежду, прибавляли скорость. Полицейская машина последовала их примеру. Наконец надо мной сжалилась одна молодая женщина, она довезла меня до гостиницы. Портье, дежуривший два вечера назад, снова был на посту. Он узнал меня и расхохотался во все горло. Мне было не до смеха.

Вероятно, проводила там ежегодный отпуск, подумал Далглиш, Он с особым уважением относился к тем, кто добровольно отдавал свое свободное время детям других людей. Он не был человеком, любящим детей, и в их обществе через короткий промежуток времени находил их нестерпимыми. Далглиш взял у сержанта Мартина альбом: фотоснимки маленькие и в техническом отношении небезупречные, очевидно, их делали любительским аппаратом. Но снимки заботливо располагались на страницах альбома, каждый был снабжен подписью, аккуратно сделанной печатными буквами на белой полоске бумаги. На снимках запечатлены скауты в походе, скауты за приготовлением обеда на примусах, разбивающие палатки, скауты, сидящие Вокруг лагерного костра с наброшенными на плечи одеялами, скауты, выстроившиеся в шеренгу на линейке. На большинстве снимков присутствовал капитан скаутов — полная, улыбающаяся, похожая на мать. Трудно было сравнить эту веселую, выглядевшую счастливо женщину с жалким трупом, лежащим на полу регистратуры, или с одержимым стремлением к порядку, властным администратором, находящимся среди сотрудников клиники Стина. Подписи под некоторыми фотографиями казались навеянными трогательными воспоминаниями о счастливых днях.

«Ласточки, накрывайте на стол! Перед глазами Ширли лакомые блюда».

«Валерия \"улетает\" от младших членов женского отряда скаутов».

«Снаряжение королевских рыболовов приводится в порядок. Пример берите с Сюзанны!»

22

«Капитан помогает переправиться через речку. Она взяла с собой Джин».

На последнем снимке мисс Болам была запечатлена во время купания, ее округлые плечи выступали из набежавшей волны в окружении полудюжины девочек. Волосы спадали вниз по обеим сторонам смеющегося лица, мокрые, как морские водоросли. Оба детектива молча смотрели на фотографию.

Старая цирковая кляча

— О ней прольют немного слез, не так ли? — наконец сказал Далглиш. — Только ее кузина, да, и то больше от потрясения, чем жалея ее. Хотел бы я знать, будут ли оплакивать ее «ласточки» и «королевские рыболовы».

Они закрыли альбом и снова вернулись к поискам. Из обнаруженного интерес вызывала только одна находка, казавшаяся очень интересной. Это была сделанная под копирку копия письма мисс Болам поверенному, помеченная числом, предшествовавшим дню ее смерти, и содержащая просьбу о свидании с ним «в связи с предложением изменить мое завещание, которое мы вкратце обсудили по телефону вчера вечером».

Прощание с Берлином меня не огорчило. Когда в субботу утром самолет летел над городом, я смотрел вниз. Много воды, много зелени, большие и маленькие дома, церкви с башнями и церкви с куполами — все, что положено. Берлин, конечно, большой город, кто же спорит. Берлинцы неприветливы, их дети невоспитанны, их таксисты негостеприимны, полицейские профнепригодны, а портье невежливы, — наверное, в городе, который несколько десятилетий находится на содержании, по-другому и быть не может. Но мне это не нравится.

* * *

После визита в Балантайн Меншнс в расследовании возник пробел, одна из тех неизбежных задержек, которые Далглиш никогда не переносил, спокойно. Он всегда работал быстро. Его репутация покоилась на скорости, с которой он расследовал каждое преступление, так же как и на успехе. Он не задумывался слишком глубоко, как все это может отразиться на его служебном положении. Ему достаточно было знать, что задержка раздражает его.

Этой задержки, видимо, следовало ожидать. Предполагалось, что лондонский поверенный мисс Болам будет в своей конторе после полудня в субботу. И вдруг Далглишу сообщили по телефону, что мистер Бабкокк, из фирмы «Бабкокк и Гониуэлд», улетел с женой в Женеву на похороны друга после обеда в пятницу и не вернется в свою контору в Сити до следующего вторника. Мистера Гониуэлла также нет на месте, но главный клерк мистера Баб-кокка должен быть в конторе в понедельник утром, он, видимо, сможет помочь старшему инспектору. Это говорил сторож. Далглиш не представлял, насколько сможет помочь ему главный клерк. Он предпочитал видеть самого мистера Бабкокка. Поверенный, вероятно, сообщит большое количество информации о семье мисс Болам, состоянии ее финансовых дел, при этом он, по меньшей мере, сделает вид, что всячески сопротивлялся и уступил только проявлениям такта. Подвергать успех риску в результате предварительного обращения к клерку было бы глупо.

В Мангейм я вернулся угрюмый, простуженный и сотрясаемый ознобом. Нэгельсбах оставил мне на автоответчике сообщение, что моя машина стоит на Вердерштрассе, он позаботился о том, чтобы полицейские не отправили ее на штрафстоянку за чертой города, а поставили на моем углу, то есть сэкономил мои деньги. Георг вернулся из Страсбурга и желал отчитаться. Бригита на выходные уехала с Мануэлем в Беерфельден. Велькер настаивал на встрече — самое позднее в воскресенье утром; в выходные он никуда не поедет и будет ждать моего звонка и моего визита. В промежутках между этими сообщениями раздавались стенания Карла-Хайнца Ульбриха: нам совершенно необходимо поговорить. У него появился сотовый, так что я должен ему перезвонить. Я стер сообщение, даже не записав номер.

Пока среди деталей, поступивших в его распоряжение, имелась одна, требовавшая новой встречи с медсестрой Болам. Однако намеченный на ближайшее время план оказался сорван, поэтому Далглиш позвонил Питеру Наглю и поехал к нему один, без сержанта. У него не было определенной цели визита, но это не вызывало беспокойства. Время все равно не пропадет зря. Обычная работа предполагала такие незапланированные, почти случайные встречи, когда он говорил, слушал, наблюдал, изучал подозреваемого у него дома или тщательно собирал крохи непроизвольно появившейся информации о личности, которая была центральной в расследовании любого убийства, — о жертве.

Нагль жил в Пимлико на четвертом этаже большого белого оштукатуренного дома в викторианском стиле рядом с Экклестон-сквер. Далглиш был на этой улице в последний раз три года назад. Тогда ему показалось, что все здесь безвозвратно пришло в упадок. Но времена изменились. Волна моды и популярности, направление которых в Лондоне так необъяснимо, которые, порой минуя один район, налетают на расположенный в близком соседстве, захватила эту широкую улицу, принесла ей порядок и процветание, разбудила ее. Судя по количеству вывесок на домах, сообщавших об агентах правлений, спекулянты собственностью, первоначально вызывающие презрительное фырканье, вернули былое уважение и пожинали плоды своей деятельности, извлекая привычную прибыль. Дом на углу был заново покрашен, тяжелая парадная дверь открыта.

От конторы до дома я прошел пешком, чувствуя, что к ногам привязаны булыжники; поднимаясь по лестнице, я боялся, что опять, как перед Рождеством, не сумею вскарабкаться на свой этаж. Лежа в постели, позвонил Филиппу. Он сегодня не дежурил и тотчас пришел.

В подъезде висела доска с именами жильцов, но звонков не имелось. Далглиш сделал вывод, что квартиры были изолированными и что где-то рядом постоянно находился вахтер, который откликался на звонки в парадную дверь, когда ее запирали на ночь. Он не увидел лифта и пешком стал подниматься на четвертый этаж, где находилась квартира Нагля.

Это был светлый, веселый дом, очень спокойный. Далглиш не обнаружил никаких признаков жизни до третьего этажа, где за дверью играли на пианино, и играли хорошо, вероятно, упражнялся профессиональный музыкант. Тройной каскад звуков окатил Далглиша и отодвинулся вдаль, когда он достиг четвертого этажа. Здесь он увидел простую деревянную дверь с молотком из желтой меди, на табличке, прикрепленной вверху, было выгравировано только одно слово: «Нагль». Он постучал и услышал голос хозяина:

— Ты даже не представляешь, до чего я рад тебя видеть. Можешь меня послушать? Выпиши мне что-нибудь и купи, что выпишешь, ладно? Завтра утром я обязан быть в форме.

— Войдите!

Квартира поразила Далглиша. Он приблизительно представлял, как она выглядит, но не рассчитывал попасть в такую огромную, веселую, впечатляющую мастерскую. Она простиралась на всю длину внутренней части дома, большое, обращенное на север окно без штор открывало панораму изогнутых труб-цилиндров и покатых крыш. Нагль был не один. Он сидел, расставив колени, на узкой кровати, стоявшей на поднятой платформе в восточной стороне комнаты. Наискосок от него, одетая только в халат, сидела Дженни Придди… Они пили чай из голубых кружек. На подносе, стоявшем на маленьком столике рядом, виднелись чайник и бутылка молока. Картина, над которой Нагль недавно работал, возвышалась на мольберте посреди комнаты.

Он достал стетоскоп:

Девушка без смущения посмотрела на Далглиша, спустила ноги с кровати и улыбнулась ему с явным удовольствием, почти радушно, но без кокетства.

— Хотите выпить чаю? — спросила она.