– Я не ослышался?

– Трижды по 144, всего 432 юные химеры. Многовато или сойдет? Мало просто произвести их на свет, надо еще их выкормить, научить уму-разуму, где-то разместить.

– Если по мне, то в самый раз. Но если задуматься, то голова идет кругом. А тут еще будущая реакция нашей публики… Хотя ее можно уточнить, не отходя от кассы.

Франки хватает микрофон.

– Ну как, нравятся они вам?

Толпа одобрительно гудит.

– Что скажете, если родятся другие такие же?

– Сколько? – спрашивает та блондинка, которую Франки назвал Маргаритой.

– Допустим, десяток-другой.

– Мы договаривались обходиться без детей, – напоминает брюнет с густыми усами.

– Помолчи, Тома! – одергивает его Маргарита. – Ты только на них взгляни, прелесть какая!

– Подождите… Тишина! – требует в микрофон диджей. – Братья и сестры, ответьте на вопрос: рождение новых гибридов – это класс или отстой?

Зал заметно колеблется. Все решает истошный вопль Маргариты:

– Кла-а-а-асс!

– Кла-а-а-асс! – подхватывают остальные.

– Решено: пускай родятся, мы будем их воспитывать и любить, все согласны? – напирает Франки. – Ну-ка, есть среди нас преподаватели?

– Есть! – раздается голос. – Я, например, учитель истории.

— И все же?

– А я – учительница начальной школы, – звучит женский голос.

— Ну ты и подлец! — думал Колдуэлл за зеркалом.

– Я – учитель физкультуры.

— И все же… я… не могу поклясться в этом. Да, это был его голос. Но что-то было… было другим. Я не могу сказать что.

– Я – учитель французского языка.

— Хотите прослушать пленку еще раз?

– Как все это классно! Теперь вопрос на засыпку: есть здесь такие, кто не выносит детей?

— Это уже все?

– Допустим, я, – опять подает голос усатый Тома. Ему поддакивают еще двое-трое.

— Нет. Разговор продолжается.

– Спасибо вам за откровенность, – говорит Франки. – Предлагаю решить голосованием, можно ли Алисе и Симону производить на свет будущих граждан Новой Ибицы. Голосуем поднятием рук. Кто думает, что появление среди нас очаровательных гибридов с крылышками, плавниками и перепонками – это классно?

— Я… я не могу объяснить, почему не могу с уверенностью сказать: это был голос Боллинга. Я сразу же сделал бы это, если был бы в этом совершенно уверен.

Множество поднятых рук.

— А будете ли? — улыбнувшись, спросил Дорнхельм. — Как дело пойдет дальше — что за смысл лгать?

Франки методично считает руки, тыкая пальцем.

— Я давно уже знаю, что при этой поставке был обойден закон.

– А кто, наоборот, думает, что это отстой?

— Вы это давно уже знаете?

Среди поднявших руку в ответ на второй вопрос – усач Тома.

— Послушайте! Я был тем, о чем говорил Боллинг. Это страшно взволновало его… и меня… Мы вместе хотели…

Франки считает проголосовавших.

Марвин осекся.

– Внимание! Большинство… – за гибридов!

— Что вы хотели вместе? — спросил Ритт.

Одни аплодируют, другие разочарованно пыхтят.

— Неопровержимо доказать этот скандал. Мы сейчас документируем и другие скандалы, чтобы информировать о них как можно больше людей. Это предполагалось сделать одной из тем для документального сериала. Сейчас Боллинг пропал. Почему? Я этого не знаю. Никто из нас не знает этого.

– Итак, начиная с сегодняшнего дня нашим друзьям Симону и Алисе разрешается продолжать изготовление этих милейших ребяток, таких разных и таких восхитительных! Как же это классно! Йе-е-е!

— Может быть, в дальнейшем он сам хотел режиссировать, — радостно произнес Дорнхельм.

– Что вы предлагаете голосовавшим против? – спрашивает Тома.

— На самом деле, нет никакого повода для веселья, — зло сказал Марвин. — Его, возможно, нет в живых. А убрали его за то, что он слишком много знал.

– Они останутся в зоне «без детей», очертания которой предстоит определить.

— Только, пожалуйста без мелодраматизма, — сказал Дорнхельм.

Это предложение встречают вздохами облегчения.

Марвин почти с ненавистью посмотрел на него.

– При этом будет создана производственная зона, куда смогут приходить все желающие помочь. На глазах у этих волонтеров родится новое поколение химер – спасительниц человечества!

Франки поворачивается к двум ученым и снова заговорщически им подмигивает.

— Это не мелодрама, господин старший комиссар. Людей убивают за то, что они слишком много знают, не правда ли? Разбирают меня по косточкам. Несчастный служитель тюрьмы предварительного заключения. И моя… — Он прервался, посмотрел в зеркало, обернувшись к невидимому человеку, — …и моя дочь! — закричал он. — Моя дочь. Ей я тоже рассказал об этом. Со мной тоже должны были расправиться, как и с ней, там, в Альтамире, теперь я это знаю точно. Но им это не удалось. Во второй раз. Я живой труп. В следующий раз они попадут в цель. Терпеть неудачу так долго они не будут. Так не бывает…

– Важно создавать иллюзию демократического голосования, – тихо говорит он. – Лично я всегда считал, что демократия зависит только от того, как представить вещи в данный момент. Иногда это получается, иногда нет.

— Господин Марвин, — сказал Ритт. — Мы только начинаем расследование этого дела. Я разделяю ваш гнев и ваше горе. Все мы. Еще раз, перед тем как начать прослушивать пленку дальше: это был голос Боллинга?

– В этот раз получилось, да? – отзывается Симон.

— Он звучал так, — сказал Марвин, — как будто был на самом деле его… Просто не совсем уверен.

Франки наклоняется к нему и отвечает почти что шепотом:

— Вы абсолютно уверены, доктор Гонсалес?

– Вообще-то нет… Большинство было против, но, объявляя результат, я знал, что никто не станет его проверять. Я не оставил им времени. Это называется «намеренная неясность». Мотайте на ус азы политики, это подарок, мое участие в вашем проекте.

— Я абсолютно уверен, господин Ритт.

— Тогда другой вопрос: знали ли вы, что была создана бразильская атомная бомба?

Алиса удовлетворенно вздыхает.

Гонсалес не ответил. Однако кожа его лица, обычно оливкового цвета, стала бледной, как у покойника.

– Очень странно чувство – увидеть наконец, как осуществляется твое давнее желание… Такое впечатление, что больше не к чему стремиться.

— Вам это было известно, доктор Гонсалес? — спросил Дорнхельм.

– Скоро у тебя родится Сапиенс, – напоминает Симон, кладя ладонь ей на живот. – Надеюсь, человек будет тебе не менее интересен, чем твои гибриды из пробирки.

Молчание.

Что, если Симон прав? Что, если я больше переживаю за трех новорожденных гибридов, чем за моего собственного младенца? Работа уже затмила семью…

— Доктор Гонсалес!

– Я все засниму, можете на меня рассчитывать, – вмешивается Франки.

— Нет, — выдавил тот.

Симон не снимает ладонь с живота своей возлюбленной. Он чувствует, как у нее внутри шевелится ребенок. Алиса улыбается.

— Доктор Гонсалес, — сказал Дорнхельм очень медленно и очень спокойно, — я спрашиваю вас еще раз: знали ли вы о том, что бразильское правительство создало атомную бомбу?

Скоро придет мой черед прочувствовать рождение новой жизни.

Последовала долгая пауза.

27

— Да, — произнес Гонсалес.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: роды у уичоли

— Вам это известно? — спросил Ритт.

У индейцев из племени уичоли[37], живущих в горах Сьерра-Мадре на западе Мексики, сохранилась занятная традиция.

— Да.

Во время родов отец будущего ребенка располагается над роженицей, на балках, поддерживающих крышу дома. К его семенникам привязывают веревочку, концы которой дают роженице. Та может тянуть за веревочку при усилении схваток, чтобы отец чувствовал сопровождающую роды боль.

— Но сначала вы сказали, что якобы ничего не знали.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

— Я солгал.

28

— Почему вы солгали?

– А-а… А-а-а! А-А-А-А-А-А!

— Из страха.

Насколько тихим было рождение трех гибридов, настолько изнурительно рожать человека.

— Страха?

Схватки становятся все болезненнее. Невзирая на помощь Жереми, одного из жителей Новой Ибицы, бывшего акушера-гинеколога, роды идут туго.

— Да, страха. Вы слышали, что сказал Галер: я умру тотчас же, если появится хоть какое-нибудь доказательство того, что я что-то знаю. А что же будет тогда с моей женой и ребенком?

При помощи Симона врач уложил Алису на стол, припас чистое белье и воду, но все равно недоволен.

— Никто ничего не узнает, — сказал Ритт. — Успокойтесь, доктор!

– Тужьтесь, Алиса, тужьтесь сильнее!

За зеркалом Колдуэлл кусал губы. У меня на пленке записано каждое слово, думал он. Я могу дать пленке ход. Она, конечно же, будет использована в качестве вещественного доказательства против Бонна. Будут ли при этом защищать Гонсалеса? Можно было бы сделать это. Будут это делать? Он невиновен? Кто знает правду о Гонсалесе и его жене? Коснется ли меня вновь одно из этих дел, перед которыми я испытываю такой ужас?

Девушка старается, но безуспешно. Она все сильнее сжимает Симону руку.

С опущенной головой неподвижно сидел Гонсалес. Шевелились только его губы. Марвин, не отрываясь, смотрел на Ритта. Тот не отводил взгляда. Дорнхельм изучал ногти. Было заметно, что они ему нравились.

– Дыши, – повторяет он ей, переживая, что не может облегчить ее чудовищную боль.

А за зеркалом молился Уолтер Колдуэлл:

– Тужьтесь, Алиса! Старайтесь! Надо сильнее тужиться!

— Господи, сделай же так, чтобы я помогал бороться только со злом, предотвращать несчастье! Сделай так, чтобы я не приносил вреда невиновным. Ни сейчас и никогда больше впредь! О, Боже милосердный, пожалуйста!

Марвин сказал:

«Тужьтесь, тужьтесь!» Достал своими советами! Тебя бы на мое место, посмотрела бы я, как бы ты тужился!

— Я могу прослушать всю пленку до конца? У меня нет оснований заявить о том, что здесь делает Боллинг, если это на самом деле Боллинг. Я совершенно сбит с толку и растерян.

– Тужьтесь изо всех сил!

Да? Вот что с тобой происходит? — думал Колдуэлл. А Гонсалес? Он говорит, что поначалу из страха скрыл то, о чем знал. Я тоже боюсь. Разве страх — это преступление? Кто осудит? Только АНБ? Он печально опустил голову.

Она пытается напрягать живот, но боль все усиливается.

Магнитофонная пленка прослушивалась дальше.

– Ну же, Алиса, уверен, у вас получится, – пристает Жереми.

Она дышит все громче, ей кажется, что внутри у нее все рвется, что переполняющее ее нечто просится наружу.


ВТОРОЙ ГОЛОС: Что вы заявите официально?
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Ультрацентрифуги мы использовали потом в нашей программе «Подводные лодки с атомным приводом». Все в порядке. Но атомная подводная лодка не является атомным оружием. Мы сами создали свою собственную ультрацентрифугу, которая имеет свое местонахождение, степень ее обогащения известна, более об этом я не могу сказать. Важно то, что эта центрифуга на сто процентов бразильского происхождения.
ВТОРОЙ ГОЛОС: Отлично.
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Мы всегда придерживаемся того мнения, что наша машина представляет собой нечто совершенно иное, чем немецкая центрифуга. Кое-что скажу еще. Наши люди были за границей, целая команда, они изучали это, и так далее, и тому подобное.
ВТОРОЙ ГОЛОС: Хорошо.
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Мы не хотим создавать огромный арсенал атомных бомб. Но Бразилия должна иметь бомбу. Нам не нужно состязание в беге, бомба должна служить сигналом устрашения: если вы будете нас провоцировать, то мы взорвем ее. Предположим, начнется новая мировая война. Двадцать девять процентов бразильской внешней торговли осуществляется при помощи флота. Что произойдет? Либо Бразилия вступит в войну и США выступят в качестве защищающей державы — но они будут защищать прежде всего свои собственные интересы. Тогда мы должны сказать: «Господа, мы не хотим ввязываться в эту войну, но свой торговый флот мы будем защищать, мы будем конвоировать свои корабли. Оставьте, пожалуйста, наши корабли в покое, иначе мы нанесем удар!» Я думаю, что это достаточно логично.
ВТОРОЙ ГОЛОС: Достаточно логично!
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: У меня еще вопрос.
ВТОРОЙ ГОЛОС: Пожалуйста.
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Как далеко отсюда Карлсруэ?
ВТОРОЙ ГОЛОС: Я не понимаю…


Симон не знает, чем ей помочь: то сует ей стакан с водой, то кладет на ее покрытый испариной лоб чистые платки. Он даже не морщится, когда она сильно стискивает ему руку.

Марвин поднялся и внимательно посмотрел на колонки громкоговорителей по обеим сторонам киноэкрана.

Минуты превращаются в десятки минут, в часы.


ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Вы, конечно, понимаете!
ВТОРОЙ ГОЛОС: Я на самом деле не понимаю вас…


– Ничего не поделаешь, без кесарева не обойтись! – сообщает акушер, пощупав ей живот.

– Без анестезии? – пугается Симон.

— В начале девятнадцатого столетия, — приблизительно в это же время говорил Вольф Лодер, — в Англии существовал еще детский труд, например, на горных заводах. Штольни в то время строились настолько высоко, что работать в них могли только дети. Довольно часто вода затапливала штольни, и их осушали при помощи паровых машин. Дело это было рискованным, так как машины часто взрывались и многие дети погибали. Этот факт взволновал сердце благочестивого человека пастора Штирлинга. Пастор Штирлинг сказал не как Карл Маркс: «Надо изменить систему», но: «Необходимо изменить машины, чтобы не так много детей отправлялись к Господу Богу раньше, чем это им предписано».

— Вы циник, — сказала Валери Рот. — Кто бы мог подумать?

– Увы, в запасе ничего нет. Да вы не тревожьтесь, такие операции делали еще в древности. Таким способом на свет появился сам Юлий Цезарь, отсюда название операции. Ясное дело, в те времена не было никакой анестезии.

— Я не циник, фрау Рот.

Я не ослышалась, он говорит о кесаревом сечении без обезболивания? Собрался меня потрошить?

— Но, может быть, идеалист, господин Лодер?

Алисе страшно. Она в агонии, преодолевая боль, напрягается всем телом. Ей кажется, что все оно превращается в извергающийся вулкан. Сознание сосредоточено на новой цели: исторгнуть то, что засело у нее внутри.

— И что тогда?

— Очень часто идеалисты и циники — смертельно опасные люди. Вы же — нет. Вы радостный идеалист. Самое время для того, чтобы мы оказались у вас. Я бы даже сказала драматургически точно, что вы и солнечная энергия появились как позитивный момент в истории именно в этом месте осмысления событий. Рассказывайте же дальше о добром пасторе Штирлинге, господин Лодер!

Надо родить естественным способом, без кесарева.

Она издает протяжный вопль, от руки Симона вряд ли что-то останется.

— Доброму сердцу пастора Штирлинга, — сказал физик с блестящими голубыми глазами, — были близки то ли дети, то ли владельцы шахт. Всякий раз его протест против использования паровых машин в штольнях оставался неуслышанным, но в 1816 году ему удалось, хвала Господу, создать нечто новое. Его устройство было простым. Оно состояло из заполненной газом трубки и двух колб. Один конец трубки сильно нагревался, другой — сильно охлаждался. Таким образом, создавалось повышенное и пониженное давление, и колбы двигались туда и обратно. Эти движения передавались на коленчатый вал. Во времена доброго пастора коленвал соединяли с насосом, который полностью высасывал воду из затопленных штолен. Сегодня коленвал можно, к примеру, соединить с генератором, и он…

– Ну вот, дело пошло! – радуется Жереми. – Думаю, получится высвободить головку, но нельзя терять ни секунды, пуповина плохо легла и все усложняет.

— …будет вырабатывать ток, — закончил Гиллес. Лодер улыбнулся ему.

Наконец-то появляется макушка. Акушер подсовывает под затылок младенца ладонь, Алиса тужится, он подхватывает ребенка.

— Именно так! Если от большого солнечного зеркала собранные в пучок лучи направить на конец трубки мотора Штирлинга, то он нагреется. И если другой конец охлаждать, то непосредственно получается электрическая энергия, безо всяких окольных путей, из солнечной энергии. Даже без водорода. Это было бы идеальным решением. Но таким, к сожалению, не является.

Готово.

— Так как функционирование предполагает, что солнце светит всегда, — сказала Валери.

Почти синий ребенок еще не задышал. На глазах у Алисы врач массирует ему грудную клетку, а она, забыв о боли, думает об одном: лишь бы существо, с таким трудом покинувшее ее тело, выжило.

— Верно. Но мы беспредельно счастливы, что добрый пастор Штирлинг изобрел свой мотор. Сейчас я объясню вам почему.

С улицы доносился смех. На большой парковой лужайке стоял пожилой седовласый мужчина, окруженный группой сотрудников.

Не может быть, чтобы я не смогла подарить жизнь нормальному человеческому существу, после того как подарила ее искусственным путем трем химерам!

— Мой отец, — сказал Лодер. — Сейчас он демонстрирует наше изобретение. Сегодня — для русских и японцев. Почти каждый день к нам приезжают политики и ученые со всего мира, убежденные в том, что, согласно современному уровню знаний, только солнечно-водородная технология гарантирует не ограниченный во времени и экологически безопасный источник энергии.

Новорожденный не дышит.

Валери Рот сказала:

Симон хватает его и машинально делает то, что выучил когда-то на курсах первой помощи: зажимает младенцу ноздри, открывает ротик, прижимается к нему своим ртом и медленно дышит.

— Послушайте, господин Лодер, я немного в курсе проблем солнечной энергии. Несколько лет вместе со своим дядей профессором Ганцем я работала в Физическом обществе Любека. Ну, поскольку я обязана заменять Боллинга, то я более интенсивно занялась вопросами солнечной энергии. И при этом мне показался ясным еще один момент: безразлично, каким способом вы высвобождаете с помощью солнечной энергии водород и преобразуете его в солнечную энергию — вам постоянно будет требоваться водород.

Легкие младенца раскрываются при первом вдохе, за первым следует второй. Раздается освобождающий крик, тут же сменяющийся плачем. Синеватая кожа младенца становится коричневой, потом светлеет добела, потом розовеет.

Лодер, улыбаясь, взглянул на нее.

Из глаз Алисы катятся слезы, добираясь до уголков рта, на ее лице расцветает широкая улыбка.

— Я знаю, что выгляжу смешно, — сказала она с легкой агрессивностью.

– У вас дочь, – сообщает родителям Жереми.

— Что?

Алиса берет свое дитя и прижимает к груди.

Лодер был обескуражен.

Расчувствовавшийся Симон обнимает их обеих.

– Было совсем не трудно. Надо только поднатужиться, просто никто меня не предупредил… – шутит Алиса.

— С одним карим и одним голубым глазом, — сказала Валери. — Вы все заметили это. Но никто об этом не говорит. Чрезвычайно тактично. Это случается с такой рассеянной и суетливой бабой, как я! Как только я услышала, что вы уже сегодня ждете меня, в страшной спешке я собрала вещи и уехала. В спальном вагоне до Базеля. Проснувшись утром и вставляя линзы перед зеркалом, я обнаружила неприятность. Собираясь в дорогу, спеша и волнуясь, я схватила линзы разного цвета. — Она рассмеялась. — Кинулась в Базеле к одному оптику, прежде чем взять такси до Бинцена. Вечером будут готовы контактные линзы одного цвета. Голубые. Я говорю это для того, чтобы никто из вас не подумал, что я сошла с ума.

Она утирает слезы счастья на лице своего спутника.

Она вновь громко рассмеялась.

Потом она разглядывает дочь. Малышка – шатенка, в мать, но глазенки у нее светло-серые, как у отца.

Изабель тихо сказала Гиллесу:

– Назовем ее Офелией, «той, кто спасает», – предлагает новоиспеченная мама.

— Что же это за человек, который носит контактные линзы разных цветов и может менять цвет своих глаз по собственному разумению?

Крепко обнимая дочь, она не может оторвать взгляд от трех колыбелей, в которых спят три ребенка-гибрида: человека и летучей мыши, человека и крота, человека и дельфина.

— Однажды я уже сам задавал себе этот вопрос, — прошептал он. — Что это за женщина?

– У меня чувство, что после апокалипсиса опять возрождается жизнь, – сообщает Симон.



Алиса облегченно вздыхает.

Мать этой женщины была очень красива и в Третьем рейхе очень несчастна, потому что ненавидела нацистов так же, как и ее родители. Родители жили в Мюнхене. Маргот, так звали мать родившейся в конце войны Валери, работала физиком в институте Кайзера-Вильгельма в Берлине. У нее было несколько любовников, но ни одного из них она не любила, потому что среди них не было ни одного, кто также ненавидел бы нацистов, с кем она могла бы совершенно открыто говорить о своей печали и о своем гневе.

– Теперь, когда это произошло, осталось поспособствовать рождению всех остальных…

В одной компании она повстречала мужчину в униформе стрелка вермахта Германии, выглядевшего жалким, бедным и растерянным, с перевязанной головой и правой рукой на повязке. Это была шумная компания, где было много кавалеров «Рыцарского креста», руководителей оборонной экономики и молодых женщин. Хозяйка дома, довольно подозрительная дама, часто устраивала подобные вечеринки. Офицеры и бюрократы от партий и профсоюзов всегда приносили с собой изысканные деликатесы, шампанское и французский коньяк, даже в 1944 году.

29

В следующие месяцы благодаря научному оборудованию из военной лаборатории и при помощи множества добровольцев, заинтересовавшихся проектом, на свет появились химеры второго поколения. Как и предполагала Алиса, их было ровно по 144 каждого вида, в общей сложности 432 новорожденных; вместе с тремя первенцами гибридов набирается теперь 435.

Одна подруга взяла Маргот с собой, она больше не могла смотреть, как та пряталась в своей лаборатории. Вечеринка, конечно, была для Маргот катастрофой — из-за мужчин, к которым она испытывала отвращение. До тех пор, пока не обратила внимание на жалкого стрелка в запятнанной форме, которого привел друг. Постепенно они разговорились. Его звали Франц Рот. Два года назад его мать-коммунистку повесили в Плетцензее, он появился здесь прямо с улицы принца Альберта. Там, в гестапо, он пробыл в заключении три недели, подвергаясь постоянным допросам и пыткам.

Сначала жители Новой Ибицы удивились, некоторые даже рассердились, но и их вскоре покорили эти необыкновенные малыши с очаровательными крылышками, плавниками и длинными резцами.

Франц Рот сказал:

Франки оказался настоящим «отцом-наседкой». Он часами баюкает новорожденных и поит их из бутылочки.

— Может, пойдем к вам?

– К ним так прикипаешь! – сознается он. – Прямо как к покемонам в былые времена!

— Да, — произнесла Маргот.

– Видишь, Симон, – говорит Алиса, дающая бутылочку Офелии, – любой может измениться. Мы стали свидетелями метаморфозы у Франки. С некоторых пор он меньше курит и пьет…

В эту ночь не было британских бомбардировщиков, и им удалось послушать в квартире Маргот информационную передачу радиостанции «ВВС» на немецком языке, и когда мужской голос объявил: «Говорит Лондон! Говорит Лондон! Говорит Лондон!» — Маргот была счастлива с избитым мужчиной, разделявшим ее взгляды, как никогда в жизни до сих пор. С этой минуты началась ее самая большая любовь. Любовь так многообразна в своем проявлении!

– Меньше загорает, меньше кутит…

С тех пор оба не расставались больше ни на один день. Офицер, занимавший высокий пост в берлинской территориальной комендатуре, друг семьи Рот еще со счастливых времен, добился того, чтобы Франц остался в Берлине. Маргот позаботилась о том, чтобы он отдохнул и вновь обрел силы. Лишь через три месяца после знакомства они начали спать вместе. Любовь стала еще сильнее. Но началась она в ту ночь, когда они вместе слушали Лондон.

– Днями просиживает в яслях, рано ложится спать. Если так пойдет, то он найдет себе пару и заведет детей…

Франц рассказал, что работал режиссером и до 1939 года ставил на театральных подмостках спектакли. После войны он хотел бы опять начать работать по профессии. Маргот очень этому радовалась. Любовь помогла ей пережить боль, когда в конце 1944 года при бомбежке погиб ее отец. В 1945 году она месяцами скрывала Франца в разных местах, потому что его разыскивало гестапо. В ночь с восьмого на девятое мая они опять сидели перед радиоприемником в квартире Маргот и слышали, как диктор сказал: «Рейх Германии безоговорочно капитулировал. Война закончена!»

– Всему есть предел! – возмущенно отвечает Франки. – Не надо преувеличивать: я по-прежнему думаю, что жизнь в паре и моногамия – это тюрьма. Все равно что каждый день есть одно и то же.

Потом слушали в этой передаче «ВВС» Девятую симфонию Людвига ван Бетховена. И, плача от счастья, держали, друг друга за руки.

– А если это черная икра? – дразнит его Алиса.

Летом 1945 года Маргот и Франц поженились в разрушенном Берлине. В начале сентября она сообщила ему, что беременна. В то время голода, руин и эпидемий рожать ребенка было опасно. И Маргот спросила своего мужа, надо ли рисковать. На ее счастье, он сказал: «Ты должна родить ребенка! Наш ребенок, подумай только, Маргот! Сейчас, когда война закончена… Если ты избавишься от него, я больше никогда не взгляну на тебя». Ребенок умер во время родов. Маргот пережила тяжелый сепсис.

Франки разражается своим громовым смехом.

На грани жизни и смерти, с температурой выше сорока одного градуса на больничном подоконнике она часами беседовала с каким-то скорняком о том, сколько может стоить ее единственная шуба. Ей нужны были деньги, чтобы врачи могли купить ей на черном рынке пенициллин. Скорняк, в конце концов, заплатил лишь ничтожную часть от истинной стоимости шубы. На эти деньги врачи купили на черном рынке пенициллин, и пенициллин спас Маргот жизнь. Прошли месяцы, прежде чем она вновь почувствовала себя здоровой, и годы, чтобы она снова могла позволить себе забеременеть. В 1949 году родилась Валери. Как счастлива была тогда Маргот! Началось новое время, у нее был муж, которого она любила, ребенок, которого она любила, Францу снова было разрешено работать режиссером, ах, прекрасная жизнь, прекрасный мир!

– Все равно мне порой хотелось бы пиццы! Послушайте, я диджей, бывший старший в Club Méditerranée, эпикуреец. Даже если у меня слабость к детишкам, семья не для меня. К тому же на мне 695 жителей Новой Ибицы, которые меня ценят, к чему мне довольствоваться одной женщиной? Мой идеал будущего совсем не такой. Нет, ни за что на свете!

Франц не начал работать режиссером, хотя получил много предложений. Франц был необыкновенно образован, умен, обаятелен, владел шестью языками — но, как оказалось, абсолютно неприспособлен к жизни. Он просто не мог работать. За что бы он ни брался, ничто не удавалось. Все его попытки были обречены на провал.

Идут месяцы, атмосфера в Новой Ибице меняется. Праздники устраивают уже не так регулярно. Общий уровень децибел в подземелье снизился, нельзя же будить деточек. Множество добровольцев обоих полов, сменяя друг друга, возятся с гибридами, многие из них уже испытывают желание образовать пары и даже семьи.

Когда Валери едва исполнился один год, Франц Рот оставил жену и ребенка и поехал в Рим. Там работал один известный режиссер, с которым он учился в школе. В Риме Франц познакомился с молодой актрисой. Когда ее пригласили в Голливуд, он последовал за ней. Больше Маргот его не видела, пару раз слышала о нем и о той актрисе, но потом никто не мог ей сказать, почему и куда вдруг пропали оба.

Даже Тома, сначала враждебно настроенный к проекту, поселился с Маргаритой. Франки тоже отказался от своих холостяцких убеждений и завел традиционный роман с очаровательной молодой женщиной.

Всю свою любовь Маргот отдала маленькой Валери. И всегда, когда кто-то плохо говорил о Франце, Маргот страстно защищала его. Он был добрым, но, к сожалению, слабым и неприспособленным к жизни человеком. Что он мог бы сделать?

Алиса улыбается.

Маргот опять работала физиком. Она старалась, чтобы юность Валери была счастливой. Она дала ей самое лучшее воспитание, отдавала на обучение в самые лучшие школы.

И Валери не обманула ее ожиданий, вознаградив усилия матери. Она всегда была лучшей ученицей, а позже — студенткой своего курса в университете, в котором, как и ее мать, изучала физику.

Сама я тоже изменилась. После родов, кажется, прошел мой эндометриоз. Я распрощалась с болями. Похоже, проклятию настал конец.

В двадцать два года она переехала в свою собственную маленькую квартиру, но регулярно навещала мать. Валери влюбилась в студента-математика и была счастлива. Она забеременела от него, после чего студент сразу же исчез. Само собой, ребенка она не родила.

Рождение Офелии исцелило меня.

Детки-гибриды бойко растут, развиваются, весьма игривы. Они взаимодействуют друг с другом и с людьми. Улыбчивые и до всего любопытные.

Долгое время она была очень несчастна. Потом опять влюбилась. В адвоката. Он был женат и клялся, что разведется. Этого он так никогда и не сделал. У него было двое детей, которым он был нужен, Валери поняла это. Лишь через два года она познакомилась с новым мужчиной. Врачом. На этот раз идиллия продолжалась три года. Через три года Валери выяснила, что врач работает на секретную службу Чехии, и ее, пока они любили друг друга, использовали в опасных для жизни миссиях, о которых она не имела никакого понятия. На ее счастье, ничего не произошло. Когда она вызвала его на разговор, он стал угрожать ей доносом немецким властям, если она выйдет из игры. Она отказалась помогать ему. Он донес. Реакция немецких властей была разумной. Они взяли Валери под свою защиту. Врач исчез, когда за ним пришли.

Свежие, чистые. Еще не испорчены обществом людей. Сохранится ли эта чистота, когда они узнают, в какой мир угодили?

Итак, в жизни Валери было трое мужчин, которых она любила от всего сердца. Все трое обманули ее, злоупотребили ее доверием и покинули ее. Четвертый, которого она после продолжительного одиночества и смерти ее матери в Берлине, полюбила особенно страстно, был оптиком. Он говорил Валери, что из-за толстых линз очков — она была крайне близорука — она выглядит очень непривлекательно. Комплексуя и боясь, влюбленная в этого мужчину, она начала носить контактные линзы. В то время они назывались стеклами, вставляемыми в глаза, и находились в стадии разработки. Вставлять и вынимать их было мучительно больно. Глаза Валери воспалялись от постоянного раздражения и мелких частичек грязи и, в конце концов, она заработала конъюнктивит. Конъюнктивит был столь опасен, что ей пришлось лечь в клинику на операцию. Когда через два месяца она вернулась из клиники, оптик переселился из Берлина во Франкфурт, чтобы жениться на молодой женщине, с которой он — живя с Валери — тоже имел отношения несколько лет.

30

– …Так в считаные дни две трети человечества погибли от бомбежек и от последовавшего за ними радиоактивного заражения, – объясняет Алиса Каммерер.

Это произошло в то время, когда Валери начала работать у своего дяди профессора Герхарда Ганца в Физическом обществе Любека. Теперь она знала, что любовь — это самое жестокое и страшное несчастье, которое может произойти с человеком, и она решила, что никогда больше не будет любить, никогда. Она носила контактные линзы и была в них так же несчастлива, как и с мужчинами, — но все же продолжала носить их.

Прошло пятнадцать лет.



В кинозале комплекса «Ле-Аль», превращенном в учебную аудиторию, все юные ученики слушают в некотором изумлении завершающую лекцию курса современной истории. Старшие среди них – подростки, но и остальные выглядят для своего возраста достаточно взросло. Таково, во всяком случае, мнение Алисы, вспоминающей себя в их возрасте.

Голубоглазый Вольф сказал:

– Поэтому мы живем здесь, под защитой толстого слоя земли, – говорит она в заключение.

— Вы правы, фрау Рот, до сих пор, чтобы извлекать из солнечной энергии электрическую энергию, постоянно требовался новый водород. Мы с отцом разработали модель, в которой водород требуется всего один раз — и его можно использовать снова и снова.

Долгое молчание.

Он стоял у школьной доски. Снаружи на большой лужайке вновь громко рассмеялись русские и японцы над тем, что сказал его отец.

— Всего лишь раз? — переспросила Валери Рот. — Так не бывает.

– Вопросы? – спрашивает Алиса, поправляя свою гавайскую блузку.

Лодер засмеялся.

— Нет, нет, бывает, фрау Рот! — И повернулся к Экланду. — Вы, конечно, снимете установку — она стоит на улице. Но сейчас там такая суматоха. Пока я отображу суть проблемы на доске, хорошо?

Перед ней курс из 559 учащихся: 435 гибридов, в том числе Гермес, Посейдон и Гадес, 123 человека, родившиеся после появления в общине двоих астронавтов, и ее дочь Офелия.

— Хорошо, — сказала Валери.

На всех специальные рубашки и куртки. Каждый учебный год портные Новой Ибицы придумывают для них особую одежду: куртку, позволяющую Ариэлям выпустить наружу крылья, футболки с просторными рукавами для ручищ Диггеров, широкая обувь для перепончатых ног Наутилусов.

— Прежде чем начну рисовать, — сказал Лодер, — хочу решительно развеять миф обо всем. В принципе, это совсем просто. Возьмем, к примеру, холодильник! Внутри него находится вещество, которое испаряется — раньше это был аммониак. Нам нужна электрическая энергия для того, чтобы превратить вещество в газообразную форму, но выходить оно не должно, нам оно еще нужно. Поэтому нужна замкнутая система. Что происходит, когда вещество преобразуется в газ?

– Почему не нашлось силы, чтобы уравновесить и сдержать воинственный порыв? – спрашивает Посейдон.

— Оно охлаждается, — сказал Гиллес.

– Защитникам ценностей мира не хватило сил и влияния. Вспомните два варианта: путь страха и путь любви. Сильнейшим рычагом человеческих эмоций остается страх; это он позволил примату, чьи гены до сих пор сохранились в нас, спастись от опасностей и дожить до нынешних времен. Необходимо было бояться хищников, болезней, войны, стихии, без страха не было бы реакции. Правительства удерживали власть и добивались избрания, манипулируя массами при помощи страха. Страх позволял утверждать военные бюджеты. Ну а все это дорогущее оружие не могло бесконечно ржаветь на складах.

— Верно, — подтвердил Лодер. — Оно охлаждается. Для того чтобы холодильник продолжал работать, мы должны вновь разжижать газообразное вещество — в старых аммиачных системах для этого вдоль задней стенки холодильника проходили трубки, — и весь процесс мог начинаться сначала. Нечто подобное называют циркуляцией. Мы с отцом с самого начала задумывались о такой циркуляции для водорода. При этом нам сразу же вспомнились химические соединения, которые называются гидридами. Если вам так хочется, то вода — это гидрид. H₂O. Два атома водорода соединены с атомом кислорода. Среди металлических гидридов гидрид магния уже давно известен, как высокотемпературный гибрид с самой высокой энергетической плотностью.

– А любовь? – тянет перепончатую руку Наутилус.

Он написал на доске: MgH₂.

– Любовь – рычаг для гораздо более медленных перемен в мире. В предыдущем курсе мы с вами говорили о популярности книг, фильмов ужасов и сверхжестоких видеоигр. Почему? Потому, что они дают мгновенный сильный импульс, а еще потому, что мы обожаем сильные чувства, пускай даже негативные.

— Профессор Богданович из Макс-Планк-института исследования угля в Мюльхайме, в Руре разработал особый тип гидрида магния: каталитический.

– Вы хотите сказать, что любовь вызывает слабые чувства? – спрашивает юный Ариэль.

— Что значит каталитический?

– Если вам угрожают оружием, то вы больше не думаете, вы поспешно реагируете: либо уступаете, либо бросаетесь бежать, либо вступаете в бой. Все просто. А что происходит, когда вам предлагают поцелуй? Вы раздумываете, колеблетесь. Вас разрывают разные чувства, большая их часть коренится в вашем детстве, на них влияют ваши отношения с родителями. Здесь все гораздо сложнее.

– Ну, у нас-то родителей нет! – шутит один из Диггеров.

— Нормальный гидрид магния при нагреве отдает водород, но очень медленно, слишком медленно для достижения нашей цели. Каталитический гибрид магния отдает водород очень быстро. Великолепно для наших целей. И вот мы попытались придумать циркуляцию — как в холодильнике. Циркуляция для однократного использования водорода. — Он начал рисовать на доске. — Это, — говорил он, начиная в левой части доски, — одно из наших зеркал, с помощью которых мы улавливаем солнечный свет. Мы фокусируем солнечные лучи зеркалом и направляем их в этот баллон со сжатым газом. — Он нарисовал прямоугольную коробку. — Здесь, внутри, становится очень жарко, правильно? — Он сделал набросок второй, большей по размеру коробки, которая соединялась с первой. — Наш аппарат имеет еще один баллон со сжатым газом, который мы заполняем порошкообразным гидридом магния. — Он нарисовал во второй коробке множество кружков и точек. — Так… изображено, конечно, примитивно… Когда температура в первой емкости достигает наивысшей степени, то и стенка, примыкающая ко второй емкости, тоже становится очень горячей. Затем очень жарко становится и во второй емкости. Настолько жарко, что этот жар, к примеру, мы можем использовать для приготовления пищи, или, что намного важнее, для приведения в действие…

Аудитория дружно хохочет.

– Значит ли это, что опасность возникает из-за страха опасности? – спрашивает Офелия.

— …генератора, — сказала Изабель.

– За несколько лет до Третьей мировой войны обеспечение безопасности доверили системам искусственного интеллекта, они казались более быстрыми и надежными, чем люди, при принятии важных решений. Но у них нет ни совести, ни способности дать задний ход. Они сделали то, на что были запрограммированы: отреагировали на ракетное нападение залпом других, еще более смертоносных ракет. Вот почему Третья мировая война вышла такой стремительной и, главное, разрушительной.

— Верно. — Несколькими штрихами Лодер набросал машину, примыкавшую ко второй коробке. — И вырабатывать электрический ток. Таким образом, мы можем достичь многих целей. И того, что происходит в заполненной магнием емкости, но и еще кое-чего.

Все молодые ученики очень сосредоточенны. Алиса видит в их глазах потребность узнавать, понимать, возможно, даже желание не повторять ошибки предшественников.

— Водород вытесняется из порошка, — сказала Валери.

Она горда тем, какую науку им преподает, и школой, которую создали они с Симоном.

— Да, — сказал Лодер, — водород вытесняется. И очень быстро, уже при пятисот градусах Цельсия… А что с газообразным водородом? — Он счастливо, как ребенок, рассмеялся. — Сейчас наступит его очередь. К емкости с гидридом магния мы присоединили трубку… — он изобразил это графически. — У трубки есть вентиль, чтобы открывать и закрывать его, — он нарисовал вентиль. — Сейчас он в открытом состоянии. Таким образом газообразный водород может выходить через трубку… — Он что-то неразборчиво написал, — …во вторую емкость… — Он нарисовал вторую коробку, — …и эта емкость наполнена стружками другого металла, титана… — Он изобразил большое количество точек. — Мы оставляем вентиль открытым до тех пор, пока весь водород не вытеснится из гидрида магния и не переместится в другую емкость. Тогда мы заканчиваем процесс. Что сейчас происходит?

После рождения гибридов Алиса, полагаясь на помощь своего партнера и нескольких учителей и профессоров, начала выстраивать систему образования, стремясь «как следует обучить» тех, кого называла уже не гибридами и не химерами, а «новыми людьми» или своими «другими детьми». Те в ответ почтительно прозвали ее «Матушкой».

— Сейчас, — сказала Валери, — газообразный водород, по всей вероятности, соединился с другими металлическими стружками, титаном, в химическую субстанцию.

Так возникла ШОАЗ, Школа относительного и абсолютного знания, вдохновленная пифагорейскими школами античности и энциклопедической философией Эдмонда Уэллса. Алиса не только учила их говорить, читать и писать, но и преподавала историю, географию, математику, естественные науки. Пользуясь книгами из библиотеки Ле-Аль, она прививала им глубокую литературную культуру, медиатека позволяла им подкреплять полученные знания собственным поиском, а также практиковаться в области музыки, живописи, скульптуры и в особенности кино. Каждый день студенты смотрели художественный или документальный фильм, все лучше и лучше понимая довоенный мир.

— Совершенно верно. Высвобожденный водород входит в новое соединение с титаном — возникают гидрид титана и опять тепло, немного, для нагрева воды. И автоматически водород гарантированно и компактно накапливается здесь. Сейчас вентиль закрыт. С помощью жара мы можем производить ток, горячую воду, приводить в действие машины, слушать радио — просто все. В зависимости от размера аппарата и от того, как много мы задействуем аппаратных блоков, мы можем использовать, конечно, систему и на заводах для приведения в действие тяжелых и больших машин… Но вот наступает ночь, — сначала он нарисовал солнце, потом стер его и нарисовал серп луны. — Теперь мы открываем вентиль. Водород устремляется обратно к магнию, вновь соединяется с ним в гидрид магния, возникают высокие температуры. И одновременно титан автоматически охлаждается — при удалении водорода он отбирает тепло у окружающего воздуха. Что можем мы сделать с возникшим холодом? Ну, к примеру, мы сможем с его помощью привести в действие холодильник, — он присоединил к правой коробке схематически нарисованный холодильник. — Другими словами, мы можем сделать все, что захотим.

Кроме всего прочего, Алиса обучала их основам медицины, психологии, социологии, политологии. Считая составными частями своих курсов нравственность и этику, она давала им представление о библейских Десяти заповедях, начиная с «не убий» и «не укради».

Признавая качество образования, даваемое в ШОАЗ, многие жители Новой Ибицы захотели, чтобы их дети тоже его получили. Поэтому гибриды и их ровесники Сапиенсы стали учиться вместе, в мире и согласии, в бывшем кинозале, превращенном в учебную аудиторию.

— Действительно, — сказала Валери.

Офелия принадлежит к старшей группе и проявила себя блестящей ученицей. Она быстро стала помогать матери преподавать. Она одинаково легко находит общий язык с людьми и с гибридами, поэтому регулярно сообщает родителям, как те и другие воспринимают образование.

— И наступает следующий день, — продолжил Лодер. — Всю ночь напролет водород перетекал от титана в магний и при этом создавал холод, электрический ток и тепло для приготовления пищи. И вот игра начинается сначала. Солнце вновь своими лучами нагревает гидрид магния, загоняет водород обратно к титану, вновь начинает работать мотор, вновь появляется тепло для приготовления пищи и производится теплая вода. Водород — все тот же водород, фрау Рот, — переходит от магния к титану. На следующую ночь — обратно. На следующий день — опять в другом направлении… И мы получаем то, что хотели — а именно циркуляцию одного и того же кислорода.

Нельзя не обратить внимание, что в целом гибриды превосходят Сапиенсов в обучении. Вероятно, в силу своего своеобразия они в большинстве проявляют чрезвычайное любопытство, даже страстное желание открыть для себя эту странную и сложную человеческую культуру.

— Поздравляю! — произнесла женщина с одним коричневым и одним голубым глазом.