— Ну, уж на шесть-то морковок ты точно наработал! — сказала она, улыбаясь ему.
— Какая катастрофа, какая катастрофа? — успокоил нас Борис. — Пьют его, пьют. Сейчас быстро все пройдет.
— И что, — медленно укорила нас она, — виноделы и дегустаторы никогда не напиваются?
Баст взял стакан с водой, половину выпил, потом наклонился и вылил остальное себе на голову. Слегка встряхнулся и распрямился. Мокрые черные волосы курчавились и липли к лицу.
— Ну конечно же нет, — пожал плечами Борис. — Если с юных лет знать, что такое вино… чуть-чуть в голове звучит «з-з-з», надо остановиться. Очень просто. Я же вот сюда за рулем приехал и уеду. Но все хорошо, не переживайте, мадам.
— Тебе точно больше никакая помощь не требуется? — спросил он, непринужденно улыбаясь ей. Глаза у него были темные, улыбчивые, синее неба.
Алина коварно улыбнулась и смолчала.
Нетти покачала головой. Коса у нее совсем растрепалась, и, когда она опустила голову, непослушные пряди упали ей на лицо.
Она была сейчас и вправду похожа на королеву, пусть и с очень странными совиными глазами.
— Да как-то ничего в голову не приходит, — сказала она.
— Так, — сказал я. — А тогда мы сейчас будем петь безобразные песни.
— А то я еще в меде хорошо разбираюсь! — сказал Баст, вскидывая колун на обнаженное плечо.
— Да-да, — величественно согласилась Алина.
Вид у нее сделался несколько озадаченный, пока Баст не кивнул в сторону деревянных ульев, расставленных по заросшему лугу.
Я протянул руку в угол, зажужжал принтер, два экземпляра, отлично.
— А-а! — сказала она, будто припомнив полузабытый сон. — Да, раньше я и свечки делала, и мед. Но мы несколько ульев потеряли три года назад, зима была тяжелая. Потом еще один улей вошь съела. А потом весна выдалась сырая, и еще три улья вымерли от мучницы, мы и оглянуться не успели.
— Беру на себя художественный стук, — скомандовал я, возвращаясь в кухню. — На счет «три» — поем!
Она пожала плечами.
Алина, всматриваясь в распечатку, уже смеялась диким смехом, но с пением у нее все получилось отлично.
— А один мы в начале лета Гестлсам продали, чтобы выручить денег на уплату налогов…
На бумаге текст выглядит следующим образом:
Она снова покачала головой, словно отвечая своим грезам. Потом пожала плечами и посмотрела на Баста.
Па рапа рапа радуемся
Насва ёмви ку
Кросс авиции куку
Щи сливу мук линку
По капо капо канчивая
Перья минашля пох
Суть пенираз щипнем
Мэр Сибаку
Борис, который не видел Гришин текст и лишь слышал наши голоса, вообще-то был, конечно, не в состоянии понять, что происходит. Песня и песня, хороший русский язык. Зато он заново набросился на еду и вообще был всем доволен.
— А ты что, в пчелах разбираешься?
А мы вопили дурацкими голосами, давясь смехом:
— Да, и довольно неплохо, — тихо ответил Баст. — С ними управляться-то нетрудно. Нужно просто терпение и мягкость.
Он небрежно махнул колуном, воткнув его в бывший поблизости пенек.
Опять скрипит! Потёр-то? Есь едло!
И ведь Ерхолодит был у Юрану
К удава ссу? дарь к чорту! Ололо!
Неушто Вампо койнеп Акарману
Попрапор прапор ад уемся
Насва ёмви ку
Кросс авиции куку
Щи сливу мук линку
Попя попя попячивая
Перь! Я мина ж ляп ох!
Судьбине разжи пнём
Мерзи Баку!
— На самом деле с пчелами — с ними, как и со всеми остальными. Они просто хотят быть уверены, что им никто не причинит зла.
До этого, наверное, соседи считали меня в некотором роде нелюдем, точнее нелюдем-меломаном. Теперь у меня появился шанс быть зачисленным в нормальные люди. Потому что орали мы не слабо:
Нетти смотрела на луг и незаметно для себя кивала, слушая Баста.
У жныпа рижу деньги, The La Wee
Ары, цари и му… ну жнытим пачи
Но что-то коеры царь пезлю пфи
И что-то коеры царь Пизудачи
Парампампам параду емся
Нас в OEM веку
Красавице Икуку
Ща сливом УГ линку
Пока пока поканчивая
Перь! Ямина шляпох! С
уть пяни раз шип нём!
Мерсибо Ку!
— Так что осталось всего два улья, — сказала она. — Хватит на несколько свечек. И немножко меду. Ничего особенного. По правде сказать, не стоит и возиться…
Перед припевом Борис, дожевывая то, что оставалось, зашел мне за плечи, попытался прочитать это безобразие и наверняка пожалел, что он болгарин и не понимает вообще ничего из происходящего.
— Да ладно тебе, — мягко возразил Баст. — Иногда у нас только и есть, что чуть-чуть сладкого по временам. Оно всегда того стоит. Даже если ради этого приходится повозиться.
Нетти обернулась и посмотрела на него. Теперь она встретилась с ним взглядом. Она ничего не сказала, но и глаз не отвела. А глаза у нее были — как открытая дверь.
— Кто такая красавица Икуку? — деловито спросил он, когда мы смолкли.
Баст улыбнулся, мягко и терпеливо, и голос у него был теплый и сладкий, как мед. Он протянул руку.
— Это… это — я! — выговорила Алина.
— Идем, — сказал он. — Я тебе кое-что покажу.
И еще помню — когда неизбежное, наконец, пришло. Не в тот вечер, который с Борисом, позже. Каждый год остается безумная надежда, что этого не произойдет. Но потом ты подходишь к окну…
Солнце уже клонилось в сторону леса на западе к тому времени, как Баст вернулся к грозовому дереву. Он слегка прихрамывал, и в волосах у него была грязь, однако он, похоже, был в хорошем настроении.
— Мы же не выйдем отсюда, — с любопытством сказала Алина, глядя в ночь. — По колено. А твоей машины и вообще будто не было, она же белая.
У подножия холма ждали двое детей. Они, болтая ногами, сидели на серовике, как на огромной каменной скамейке. Баст не успел сесть, как они поднялись на холм вместе.
— А что, надо выходить? — поинтересовался я.
Это был Уилк, серьезный парнишка десяти лет с лохматыми белобрысыми волосами. И с ним — его сестренка, Пем, вдвое моложе и втрое болтливее.
— Мм, — задумалась она.
Поднявшись на вершину, мальчик кивнул Басту, потом опустил глаза.
У фонаря вихрился белым огнем конус летящего снега. Машины под окном превратились в горбатые торты, покрытые сахарной глазурью.
— Ты руку поранил, — сказал он.
Баст посмотрел на свою руку и с удивлением обнаружил, что с руки у него стекает несколько темных струек крови. Он достал платок и промокнул кровь.
— А что с тобой случилось? — спросила маленькая Пем.
— Медведь напал, — небрежно соврал Баст.
— Поедем на санках кататься, — пригласил ее я. — А лучше даже… Ну-ка пошли.
Мальчик кивнул, ничем не показывая, поверил он или нет.
— Мне нужна загадка, которая поставит в тупик Тессу, — сказал мальчик. — Хорошая загадка.
— Ненавижу зиму… И что мне надеть? Сапоги до бедра? У меня их нет.
— От тебя пахнет как от дедушки! — прочирикала Пем, подойдя и став рядом с братом.
Уилк не обратил на нее внимания. Баст тоже.
— Ничего. Ты будешь в машине. У меня там тепло.
— Ладно, — сказал Баст. — Мне нужна услуга, и я заключу с тобой сделку. Услуга в обмен на загадку.
— Что значит — ничего?
— От тебя пахнет как от дедушки, когда он принимает свое лекарство! — уточнила Пем.
— Молодец, правильная идея. Ничего. Кататься по снегу с абсолютно голой женщиной — это же счастье.
— Только чтоб загадка была действительно хорошая! — подчеркнул Уилк. — Такая, чтоб вообще!
Алина начала нехорошо улыбаться, опуская углы рта вниз. Я не мешал ходу ее мыслей.
— «Покажи мне то, что никогда прежде не было видано и чего никто никогда больше не увидит», — сказал Баст.
— Э-э-э… — сказал Уилк и впал в задумчивость.
Из подъезда она вышла, придерживая у горла пушистую шубу из какого-то неизвестного животного. И сразу же нырнула в откопанную мной из-под шапки снега «Нексию».
— Дедушка говорит, что от лекарства ему гораздо лучше! — сказала Пем еще громче, явно раздраженная тем, что на нее не обращают внимания. — Но мамуля говорит, что никакое это не лекарство. Говорит, он просто надирается. Но дедушка говорит, что ему так гораздо лучше, а значит, это лекарство, и пошли все в задницу!
Из-под колес раздался отчетливый мокрый скрип; я вырулил на молчащую и полностью безлюдную Трифоновскую.
Девочка обвела взглядом Баста и Уилка, явно ожидая, что кто-нибудь из них ее одернет.
— Счастье — вот оно, — раздался ее голос рядом со мной. Алина распахнула шубу.
Но никто ее одергивать не стал. Она несколько приуныла.
Я плавно затормозил.
— Да, хорошая загадка! — признался наконец Уилк. — А разгадка какая?
— Но штаны! — возмутился я после долгой и радостной паузы.
Баст медленно ухмыльнулся.
— С голыми коленками и босиком по снегу не пойду, фашистская сволочь. Будь рад тому, что есть. И держи руль.
— А что ты мне за нее дашь?
Что ж, начали.
Уилк склонил голову набок.
Я не только держал руль. Я проделывал с ним множество интересных штук.
— Я же уже сказал! Услугу.
— Мы катаемся на лодке! — кричала Алина. — На скоростном катере!
— За услугу я продал тебе загадку, — непринужденно ответил Баст. — А ты теперь просишь разгадку…
— А тут, под снегом, есть трамвайные рельсы!.. И никто об этом не знает, а мы по ним — вот так, скользим, вправо, влево… И теперь держись — раз-два.
Уилк было растерялся, потом лицо у него сделалось красное и злое. Он набрал в грудь воздуху, как будто вот-вот заорет. Потом, похоже, передумал и, громко топая, направился вниз с холма.
— Ты совсем не в себе?
Сестра проводила его взглядом, потом снова обернулась к Басту.
— Не надо бояться заноса, занос — твой друг, с ним весело. Поехали обратно, а потом к Суворову на площадь.
— А у тебя рубашка порвана, — неодобрительно сообщила она. — И штаны все в зеленых пятнах. Ух твоя мамочка тебе и задаст!
Не помню, который был час ночи. Время, когда нормальный человек не выведет машину под снегопад никогда. Мы ехали по безупречно белой дороге, по вымершему городу, под крышей из сахарных ветвей и провисших ватных проводов.
— Не задаст, — самодовольно возразил Баст. — Потому что я уже взрослый и могу делать со своими штанами, что захочу. Я их даже спалить могу, и ничего мне за это не будет!
— Дай отдохнуть, — вздохнула она, наконец. — Почему я не боюсь?
Девчушка уставилась на него со жгучей завистью.
— Потому что уже стоят шипы. И потому что это пошлятина — поехать кататься с девочками на белом «Мерседесе» и разбить его о ближайший столб. Я не разобью.
Уилк снова поднялся на холм, все так же топая.
— Разведшкола, товарищ майор? Спецкурс экстремального вождения?
— Ну хорошо, — угрюмо сказал он.
— Я не был в разведшколе. Но когда-то… в те самые веселые годы… помнишь, я говорил про свой «жигуль», не к ночи будь помянут? Пришла зима, и у меня не было денег на шипованную резину. Ой, как я тогда всему научился. И тому, что может руль. И вот эта рукояточка — раз-раз.
— Сначала — услуга, — сказал Баст. Он протянул мальчику бутылочку с горлышком, заткнутым пробкой. — Мне нужно, чтобы ты наполнил ее водой, пойманной в воздухе.
— Ни-ни-ни! Мягче, мягче… Я уверена, что ты и «жигуль» вел так, будто это был «Мерседес». Ты человек устрашающей компетентности. Ну, перестань, поехали нормально. Где у тебя какая-нибудь оперная кассета?
— Чего-о? — переспросил Уилк.
— Забыл, черт… А тогда — поехали под стихи. Читать полагается по-настоящему, с завыванием!
— Естественно падающей водой, — сказал Баст. — Ее нельзя зачерпнуть из бочки или из ручья. Ее надо поймать, пока она еще в воздухе.
Зима подбирается тихо к леску оробелому,
И к водам немым, и к посланию, в них заключенному,
И все, что до этого было написано черным по белому,
Вот-вот декабрем будет здесь переписано белым по черному.
— Ну, вода падает из насоса, когда качаешь… — сказал Уилк без особой надежды в голосе.
— Уже переписано, — сказала Алина. — Это ведь не твои? Было бы слишком для одного человека. Хотя я не удивилась бы…
— Естественно падающей водой, — повторил Баст с нажимом на первом слове. — Если кто-нибудь просто встанет на стул и выльет воду из ведра, это не годится.
— Нет, не мои. Всего лишь мне посвященные.
— А зачем тебе это? — спросила Пем своим писклявым голосочком.
— Ого, поэты тебе посвящают стихи?
— А что ты мне дашь за ответ на этот вопрос? — сказал Баст.
— Один… Один поэт и один стих. Но подожди, я только начал завывать. И-и-и — раз!
Девчушка побледнела и зажала себе рот ладошкой.
Плавный ход машины боком по снежным завалам…
— Так ведь дождь еще неизвестно когда будет! — сказал Уилк.
Бессмысленный лист зацепился за ветку подобьем брелока,
Но ключ от небесной калитки — в крапиве у церкви,
И сникший простор, что лежит в неудобной берлоге,
Пред новой реальностью ждет неизбежной уценки.
Пем тяжко вздохнула.
— Не обязательно же дождя ждать! — сказала сестренка. Ее голос буквально источал снисходительность. — Можно же пойти к водопаду у Малого утеса и набрать воды там!
— Хорошо завываешь! — раздается голос справа.
Уилк растерянно заморгал.
— Да-да, а сейчас будет про птичек…
Баст улыбнулся девочке.
Ворону спугнешь — и вся стая уносится в пропасть,
Как черные хлопья распавшегося мирозданья
Под сонным Ногинском,
Но это уже не Московская область —
Височная область, твоя пограничная область сознанья.
— Какая ты умная!
— Твой друг, поэт, пишет гекзаметры или что это такое?
Она закатила глаза.
— Ой, это все говорят!
— Он вообще жжот!
Баст что-то достал из кармана и показал девочке. Это был сверток из зеленых кукурузных листьев, а внутри — кусок липких медовых сот. Когда девочка это увидела, глаза у нее разгорелись.
Плавный рывок руля, зигзаг по всей дороге, снежный скрип, поворот.
— Еще мне нужен двадцать один идеальный желудь, — сказал Баст. — Без червоточин, и чтобы все шапочки были на месте. Наберешь мне желудей возле водопада — получишь соты.
Есть выбор такой — подчиниться, как зомби, дорожному знаку
И двигаться к лету, когда выгорает глазная сетчатка,
Но только пока снег не тронул земную изнанку, —
Ступай не ступай — не оставишь на ней отпечатка.
Девочка закивала. И они с братом побежали вниз с холма.
— А мы уже, уже оставили, и еще какой!
— Тихо, сейчас главное:
Баст спустился к заводи у раскидистой ивы и снова принялся купаться. Обычно он не купался в это время, так что никакие птички его не ждали, и потому купанье выглядело куда более буднично.
Баст быстро смыл с себя пот и мед и немного простирнул одежду, постаравшись избавиться от травяной зелени и запаха виски. От холодной воды сбитые костяшки слегка саднило, но ничего серьезного там не было, само заживет.
Поэтому лучше ковать себе имя в ледовой стране И выбелить осень, что в сгнивших растениях скисла, Где холод предзимья твердеет внутри и вовне И не оставляет пространства для прежнего смысла.
Голый и мокрый, он ушел от заводи и отыскал черный валун, горячий после целого дня на солнцепеке. Баст расстелил на валуне одежду и оставил ее сушиться, а сам принялся вытрясать воду из волос и стирать ее с рук и груди.
— Ковать себе имя в ледовой стране? Какой молодец, твой поэт. Ради одной такой строчки… Эй, посвяти мне что-нибудь в своем журнале.
Потом он вернулся к грозовому дереву, сорвал пожевать длинную травинку и немедленно заснул на золотом предвечернем солнышке.
И, понятно, она опять чуть не зажала себе рот руками — а я, привыкший к этим неловкостям и оплошностям, и сам уже умело заполнял такие паузы мгновенно рождавшейся болтовней. Она же не виновата, что иногда железные скобки, держащие ее вместе, слабеют.
ВЕЧЕР: «УРОКИ»
Через несколько часов длинные вечерние тени накрыли Баста, он продрог и проснулся.
Мокрый снег вообще-то пахнет — влагой или арбузом? Нет, это не запах, это фон, на нем отчетливо воспринимается бензин.
Он сел, потирая лицо и сонно озираясь вокруг. Солнце только-только начинало цепляться за вершины западных деревьев. Уилк с Пем так и не вернулись, но оно и неудивительно. Баст съел соты, которые он обещал Пем, неторопливо облизал пальцы. Потом принялся рассеянно жевать воск, наблюдая за парой ястребов, лениво кружащих в небе.
Наконец из-за деревьев раздался свист. Баст встал на ноги и потянулся, выгнувшись всем телом, как лук. И бегом помчался вниз… если не считать того, что в сумерках это было не похоже на бег.
За все это время нам, к счастью, так никто и не встретился. Ни машин, ни людей. С криками на два голоса «зима, ты сдохнешь, а мы останемся!» я плавно подвел гордую своим подвигом «Нексию» к единственному в рядочке почти не занесенному снегом черному прямоугольнику — то есть туда, откуда ее и вывел, — и торжественно заглушил мотор.
Будь Баст десятилетним мальчишкой, можно было бы сказать, что он подпрыгивает. Но Баст же был не мальчишка. Будь он козой, можно было бы сказать, что он гарцует. Но Баст же не был козой. Если бы взрослый человек спускался с холма так быстро, можно было бы сказать, что он бежит.
Однако в тускнеющем вечернем свете в движениях Баста чудилось нечто странное. Нечто трудноописуемое. Казалось, будто… будто он — что? Приплясывает? Пританцовывает?
Ни одного человека во дворе, ни одного следа — только наши, уже исчезающие под белым пухом.
А, неважно. Достаточно будет сказать, что он быстро спустился на край поляны, где в сгущающейся тьме под деревьями ждал его Райк.
— Добыл! — торжествующе воскликнул мальчишка. Он поднял руку, но иголку в темноте все равно было не видно.
Перед подъездом Алина забежала вперед и, деликатно повернувшись спиной к двум-трем еще горящим окнам, распахнула шубу:
— Одолжил? — уточнил Баст. — Не выменял, не купил?
Райк кивнул.
— Ты этого хотел? Вот.
— Ладно, — сказал Баст. — Пошли.
И, уже на лестнице, по которой мы топали, оставляя снежные следы:
Они подошли к серовику. Баст забрался на полуповаленный камень, и Райк, не говоря ни слова, последовал за ним. Здесь было еще совсем светло, и места для них обоих на широкой спине покосившегося камня было предостаточно. Райк встревоженно озирался по сторонам, словно боясь, что его кто-нибудь увидит.
— Как хорошо, что у нас это было.
— Покажи камень, — сказал Баст.
Райк порылся в кармане и протянул Басту камушек.
Баст вдруг отдернул руку, как будто парень попытался сунуть ему раскаленный уголь.
Глава 16
— Ты что, дурак? — рявкнул он. — Он же не для меня! Амулет подействует только на одного человека. Ты что, хочешь, чтобы это был я?
Мальчик отвел руку и уставился на камень.
МЕЖДУ ПЕТУХОМ И КРАСНОЙ СОБАКОЙ
— Что значит «на одного человека»?
Она нашла себе работу очень быстро, эта Ядвига Слюбовска, дебютировав в новой газете:
— Амулеты так устроены, — объяснил Баст. — Они действуют только на одного человека за раз.
Баст увидел, что у мальчишки на лице отчетливо написано смятение, и вздохнул.
— Ну, знаешь, как девчонки делают приворотные амулеты, надеясь привлечь внимание парня?
Райк кивнул и слегка покраснел.
«Традиционный предновогодний прием у суперолигарха Анвара Ибрагимова по количеству «форбсов» на душу населения затмил все прежние рекорды (его же собственные). Для непосвященных напомню, что анваровские вечера проходят обычно где-то в географическом диапазоне между Монако и… в общем, на любимой нашей, оккупированной нами Лазурщине, где от отечественной элиты не продохнешь. Потому что встречать Новый год на заснеженных просторах родины — не просто моветон, это уже, пожалуй, и вызов…
…Столики ломились от олигархов: Игорь Штерн, Георгий Ванишвили, Григорий Поддубский… да все, в общем. Бодренько собрали миллион долларов для больных детей, послушали пока живого (и недешевого) Азнавура, обсудили грядущий суперджет Сухого, в котором будет много места — для русских размеров, плюс возможность поместить над головой здоровенный чемодан.
Ждали щекочущую все возможные нервные окончания Ирину Посконскую — и ведь она пришла, застав светских сплетников врасплох, да еще и абсолютно без охраны… Но тем временем на куда более камерной вечеринке верстах этак в ста от сбора гигантов — в Монако — разворачивалась куда более завораживающая сцена. Что это за пепельная тень движется по красному монакскому ковру пред светлый лик самого принца Альберта? Да это же замечательная Алина Каменева в платье непонятно от кого, но если Каменева — то от кого надо.
Зрители этой славной сцены, среди которых были режиссеры Юрий Бартенев-младший и Станислав Испольский, главный редактор Инга Оскольцева и депутат Госдумы Дмитрий Сказочкин, перетерли сцену между собой и нашли, что никогда госпожа Каменева не была так хороша. Да и как же ей быть плохой, если шла она под ручку со своим старым, привычным всем другом, — ну если уж в одном из прежних репортажей я назвала его просто «Ю», то быть ему и дальше именно «Ю».
Пусть молодые… то есть, простите, не такие уж молодые персонажи средиземноморского пейзажа сами выясняют меж собой, что у них за дружба была раньше и что — теперь. Куда интереснее прозвучавшее там же, под боком у принца Альберта, сообщение из безупречно подведенных уст госпожи Каменевой о том, что у них с Ю. завелись какие-то серьезные… не то что вы думали, а издательские планы.
Вот здорово, и что же это за планы. Господин Ю. настолько увлекся жизнью в теплых краях, настолько упорно не желает посещать родные пенаты даже на недельку, что нетрудно предположить: участвовать в издательских планах госпожи Каменевой он может разве что деньгами. А тогда что будет издаваться? Все та же полюбившаяся всем нам La Mode из Парижу или нечто совсем новое из Монако? Хотя какая разница, если вдуматься…»
— Ну вот, а это наоборот, — сказал Баст. — Это амулет отворотный. Тебе надо уколоть палец иглой, уронить на него каплю крови, и это его запечатлеет. Он будет отгонять.
Райк посмотрел на камушек.
— Кого именно он будет отгонять?
Никогда не верить всякой дряни сразу, сказал я себе. Если бы тогда, в лесах Мозамбика, я поверил бы, что к океану нам не выйти…
Я оставил компьютер, подошел к стенному шкафу в комнате. Вот же они, две блузки: на месте, на гнутых металлических вешалках — все в порядке. Висят, отглаженные (мной, она тогда уже спала) и готовые к встрече с хозяйкой.
— Всех, кто только захочет причинить тебе вред, — непринужденно ответил Баст. — Можешь его в кармане носить, можешь на веревочку повесить…
Вернувшись к компьютеру, я начал щелкать мышью без всякой цели. Вот это — из «Новостей», расставшихся с Ядвигой: «Как выйти на пенсию молодым и богатым». Отлично. А вот моя почта. В ней два письма от Гриши. Первое: как пользоваться автоматом для получения денег? Зайти в отделение банка, достать автомат и получить деньги. Хорошо.
— И что, он заставит моего папку уйти? — перебил Райк.
И второе его письмо. Это уже поэзия:
Баст нахмурился.
— Ну да, я же и говорю. В тебе его кровь. Значит, амулет будет отталкивать его даже сильнее, чем кого бы то ни было еще. Возможно, ты предпочтешь носить его на шее, так, чтобы…
Жаба-жаба, где твой хвост?
Где твоя щетина?
Где твой вертикальный рост, глупая скотина?
Жаба смотрит как утюг, не соображая…
Тюк её ботинком… Тюк…
Мерзость-то какая…
— А как с медведем, например? — спросил Райк, задумчиво глядя на камушек. — От медведя он меня защитит?
Тоже хорошо. Спасибо, Гриша.
Баст отрицательно помахал рукой.
У меня же чертова туча работы в эти остающиеся до проклятых праздников дни. Работа — это деньги, которые в целом-то очень нужны. Да и вообще, декабрь — это убийство. А он далеко не закончен.
— Дикие звери — дело другое, — сказал он. — Ими движут лишь их собственные желания. Они же не хотят причинять тебе вред. Они обычно просто хотят есть или защититься от опасности. Медведь — он просто…
— А маме я смогу его отдать? — снова перебил Райк, подняв взгляд на Баста. Его темные глаза были очень серьезными.
Но сначала — полежать, с журналом La Mode в руках. Я устал. Мне нужны силы, и побольше. Любовь, как известно, это всего лишь торжество воображения над интеллектом, гласит ключевая цитата его нынешнего, декабрьского номера (изящным курсивом, в рамочке). А дальше — статья о норковых сумках и наушниках из лисы. И в целом о зимней одежде: о нашествии меховых воротников, меховых накидок на плечи, вообще меха. Да, вот еще меховые шапочки-пирожки, тоже, понятно, для женщин.
— …Защищает свою террито… Чего? — Баст запнулся на полуслове.
— Его надо отдать моей маме, — сказал Райк. — А то вдруг я куда-нибудь уйду с этим амулетом, а тут папка вернется?
А потом будет весна. Это наша национальная черта — уже в декабре мы начинаем мечтать о весне, превращая зиму в упражнение на стойкость. Весна придет, она будет прекрасна.
— Да нет, он уйдет гораздо дальше! — абсолютно уверенно заявил Баст. — Не то что он спрячется за углом кузницы и…
Лицо Райка исполнилось решимости. Вздернутый приплюснутый нос придавал ему особенно упрямый вид. Он замотал головой.
Модель от Армани на будущую весну — обнаженная грудь, чуть прикрытая черной полупрозрачной тканью. У Гальяно — тоже голая грудь. Феррагамо — полупрозрачная синяя блуза без плеч и штаны из марли с синими воланами, как ножка у поганки. Весна будет. А пока что в моде зимние сапоги с мехом снаружи, типа муфточек, перекрещенные ремешками. Да-да, я уже понял, сейчас вообще все, что можно, подбивают мехом. А в конце номера — стильные аксессуары для собак и новый дизайн новогодних елок.
А лучшее, самое сильное, то, за что теперь уже и я читаю этот журнал, — это Филипп Атьенза, автор обуви ручной работы, дает советы, сколько нужно обуви человеку; а для вечерней, напоминает он, обязательны шелковые носки. Но талантливые журнальные девушки заставляют мастера уйти от надоевшей обувной темы, и начинается удивительный разговор о походке, об осенних листьях под ногами, о прогулках по траве босиком…
— Нет. Его надо отдать маме. Она важнее. Ей же еще заботиться о Тесс и о малютке Бип.
Как же она хороша, с ее журналом, где всегда фейерверк блестящих мыслей удивительных людей нашего века.
Так, я отдохнул. Обратно на кухню, за дело.
— Да нормально он будет работать…
— Амулет нужен ей! — крикнул Райк, стиснув камушек в кулаке. — Ты же говорил, что он только на одного — сделай амулет для нее!
Срочно сдать громадный материал — обзор винных бутиков Москвы.
Баст уставился на мальчишку исподлобья.
«Столица переживает настоящий бутиковый бум. Чуть не половина мест, которые автор обошел, открылись менее года назад…»
— Не нравится мне твой тон! — мрачно сообщил он. — Ты же просил меня сделать так, чтобы твой папка убрался. Так вот я и делаю…
«Но вино вдобавок есть товар, требующий профессиональных продавцов и покупателей. И еще кое-чего: поддержания нужных температуры, влажности и освещенности. Во всех без исключения бутиках это есть, в супермаркетах чаще всего нет».
— А если этого окажется недостаточно? — Райк побагровел.
— Достаточно, достаточно, — заверил Баст, рассеянно потирая большим пальцем костяшки кулака. — Он уйдет далеко-далеко. Уж поверь мне на слово…
«Главное — не бутылки, а люди. И это чувствуется не только на дегустациях или выставках, но и когда ходишь по винным бутикам. Ни в одном из них автор не встретил неграмотного продавца. Более того, это вообще не продавцы, а консультанты. Все они — знающие, симпатичные, зачастую интереснейшие люди. И если в бутиках складывается атмосфера клубов, то именно благодаря работающим там специалистам».