– «Совершенство» – это элитарный инструмент социального размежевания, – объяснила она с абсолютной уверенностью студента-гуманитария второго года обучения, призванного впоследствии править вселенной. – Бедняку почти невозможно набрать больше нескольких сотен тысяч баллов, а чтобы добраться до миллиона, нужно накопить и материальные воплощения, и материалистические ценности и устремления исключительно богатых и привилегированных. Знаешь, как стоящая за «Совершенством» компания решает, что есть «идеальный» и «совершенный»?

Нет, я не знала, а как?..

– По Интернету. Они взяли «Гугл», «Амазон», «Бинг», «Йаху», «Твиттер», «Фейсбук», «Вейбо» – все алгоритмы, все данные, и перерыли их в поисках того, что же такое «идеальный» и «совершенный». Думали, что облачный разум это знает, потому что люди всегда лучше знают, все люди, данные и цифры с Сети, и знаешь, что им выдали?

Нет, а что?..

– Джорджа Клуни и Анджелину Джоли. Они получили кинозвезд и моделей. Богатеньких мальчиков и хорошеньких девочек. Получили моду и быстрые автомобили, отдых на Карибском море, голубые небеса, чистые воды, хлопчатобумажные носки и веганские диеты. Получили сказочки – фантазии – и социальную концепцию «совершенного», которое недостижимо, которое вдалбливается в нас телевидением, фильмами и журналами, чтобы заставить нас покупать, покупать, покупать, покупать еще больше, больше рекламы, покупать, покупать, покупать, покупать новые дома, машины, обувь, покупать совершенство. И они запрограммировали его в свой алгоритм как определение того, чем все мы должны быть. В том смысле, что здесь нет ничего нового, Голливуд этим занимается многие годы. «Совершенство» лишь подхватило общий тренд. «Совершенство» – это все, что о нем говорят маркетологи, и мы его покупали.

– И ты, значит, бросила все это?

– Конечно.

– Но… – Я едва сдержалась, чтобы у меня не вырвалось «ты же проходишь процедуры», полуприкрыла глаза и наклонила голову набок, чтобы еще больше расположить к себе.

– Но я красивая? – предположила она, прервав мое молчание.

Не совсем то, куда я метила, однако…

– Я выбрала красоту! – воскликнула она, подчеркивая каждое слово назидательным жестом пальчика. – Мир восхищается мною, а мне нравится, когда мной восхищаются. Я знаю, что это чушь, но это легко, это помогает мне попасть, куда я хочу, а я хочу быть на самом верху.

Я считала плитки на тротуаре, приподняв сумку с тянувшими меня вниз тяжелыми книгами, причем даже не моими – наверное, я их где-то украла.

– А ты слышала о процедурах? – пробормотала я.

Она резко подняла на меня глаза и тут же улыбнулась, пряча колкие иглы во взгляде.

– Конечно.

– Говорят, есть Клуб ста шести…

– Конечно же, я слышала.

– Болтают, что там тебя делают совершенным.

Она не ответила, и тем же вечером я «провела» ее до лаборатории, где смотрела в дырку в стене, которую просверлила тремя днями раньше, поставив в нее оптоволоконную камеру, как она села в кресло, не дернулась, когда ей сделали укол, и улыбалась, когда ей надели на глаза очки. Мужчина в синем пластиковом комбинезоне, которого я раньше никогда не видела, раздвинул волосы у нее на макушке и на всю длину ввел в череп десятисантиметровую иглу с чем-то вроде круглой антенны на конце. Пульс у нее не участился, дыхание осталось ровным, кислородный обмен – девяносто девять процентов, кровяное давление – сто двадцать два на восемьдесят один. В уши ей вставили наушники, на язык приладили металлический датчик, в нос вставили трубку. Они ждали. Жужжали механизмы, кто-то заварил кофе, они продолжали ждать.

Спустя тридцать шесть минут с нее по одному сняли все приборы, и ничего не изменилось, но когда она открыла глаза, человек в синем комбинезоне произнес:

– Легко радушное дитя привыкшее дышать, здоровьем, жизнию цветя, как может смерть понять?[9]

А она улыбнулась, явно не чувствуя боли, и ответила:

– Навстречу девочка мне шла: лет восемь было ей; ее головку облегла струя густых кудрей.

После процедуры ее довезли до дома, и от двери она помахала им рукой, а на следующий день получила семьдесят восемь баллов за работу по познавательной деятельности и культуре, что было до смешного высокой оценкой, сияя от счастья, пошла на английский и сидела там, пока лектор не произнес:

– Всё девочка твердила мне: «О нет, нас семь, нас семь!»

В этот момент Мередит повернулась, все так же безмятежно улыбаясь, и изо всех сил врезала углом своего дорогого серого ноутбука по голове сидящему рядом студенту.

Глава 73

«Скорая» – слева, полицейская машина – справа.

Мередит визжала долго, очень долго, пока ее оттаскивали от юноши, которого она пыталась убить. Она визжала, пока ей не вкололи успокоительное, и полулежала в наручниках на сиденье «Скорой», каталка которой была уже занята тем юношей, у кого сквозь раздробленные кости черепа розовым просвечивал мозг. Я стояла в толпе зевак – то молчащих, то плачущих, а больше всего пытающихся снять увиденное на телефон, пока разъяренная профессорша антропологии не рявкнула:

– Если где-то, хоть где-то увижу фотографию этого бедняги, то вышибу вас отсюда! Да так вышибу, что все вы пожалеете, что не родились теннисными мячиками!

Профессорша, с виду лет пятидесяти пяти, была миниатюрной, в очках, и умела придавать своим словам такую значимость, что они тотчас до всех доходили. Она обладала легкими оперной дивы и яростью питбуля, так что пред ее гневом толпа рассеялась, и я в том числе.



Ночью я вернулась в лабораторию, где Мередит проходила процедуры, и не нашла там ничего, кроме пустых комнат, пахнущих отбеливателем.

Я вернулась к дому Агустина Карраццы, и он тоже исчез, уехал второпях: свет выключен, дома никого.

Я заперлась в номере мотеля, обложила подушками двери и стены, а потом снова слушала голос Байрон, врубив его на полную мощь, когда та заявляла:

– От клинка протираются ножны, от страстей разрывается грудь; нужен сердцу покой невозможный…

Хей, Макарена!

На этот раз порыв на рвоту исходил целиком от меня, из того, что я лично испытала, а не из имплантата в моем мозгу.

Затем я запустила записи всех стихотворений Вордсворта и лорда Байрона, какие только нашла, улеглась на кровать и слушала их: никакой отрицательной реакции не последовало. Я не выпускала из виду часы, чтобы убедиться, что провалов во времени не было.



Мередит поместили в отдельную палату, приковав наручниками к койке. За дверью ее сторожил сонный дядька в синей фуражке с никотиновыми пятнами на пальцах. На стуле рядом с ним лежали смятые бумажные стаканчики из-под кофе и почти опорожненная упаковка кукурузных чипсов. Я украла сестринский бейджик у какой-то женщины в онкологии, хирургический халат из галереи над операционной и планшет с зажимом со спинки чьей-то койки. Я убрала волосы назад и улыбнулась сидевшему у двери полисмену, который не удосужился проверить мой бейджик, когда впускал меня в палату.

Мередит забылась тревожным сном женщины, которой вряд ли в будущем удастся как следует выспаться. Я присела на койку рядом с ней, осторожно ее разбудила, положив ладонь ей на руку, а когда она вздрогнула, тихо сказала с восточноамериканским произношением:

– Все хорошо. Я хотела проверить, как вы себя чувствуете.

– Он умер? – спросила она. – Я его убила?

– Нет.

– Господи! О Господи Боже…

Мне показалось, что на ее лице отразилось облегчение, но слишком сильное возбуждение не дало ему продлиться долго.

– Мередит, – начала я, – врачу необходимо знать, получаете ли вы какое-нибудь лечение? Лечат ли вас от каких-либо заболеваний?

– Лечат? Нет.

– У вас на руке следы от уколов.

– Ах… да… конечно… Я сдавала кровь или что-то в этом роде.

– Для анализов там слишком много следов.

– Я… я ни от чего не лечусь.

Или она превосходно врет, или не может вспомнить.

– Вы помните промзону по дороге к Ореховой бухте? Людей в комбинезонах, кресло с откидной спинкой?

– Нет, не помню. Что, а разве… я что-то сделала? В смысле… я… кто-то…

Слова стихают. Она понятия не имеет.

Девушка не имеет ни малейшего понятия.

– Нет, – выдохнула я, откидывая спутанные волосы с ее покрытого пятнами лица. – Это были не вы – совсем не вы.

Я тихонько выхожу из палаты и не улыбаюсь полицейскому, когда направляюсь к выходу.

Глава 74

Вопрос, единственно важный для меня: где же Байрон?

И, наверное, еще один: зачем мне нужно это знать? Она сказала: «Вы придете ко мне», – и я ищу ее, это что, по принуждению? Она вставила что-то мне в мозги: иголки, антенны и…

…но нет. Сначала самое главное: я прохожу полное обследование, все за один день, быстро, чтобы врачи не успели забыть промежуточные результаты тестов. Ничего не вставлено, никаких чипов, проводов, вообще ничего, сегодня не надо начинать носить колпак из оловянной фольги.

Дисциплина: если не можешь доверять себе, доверяй другим. Не можешь доверять другим, доверяй научным методикам. Все остальное – измышления, сомнения, догмы, фантазии и страхи. Я не испугаюсь. Я не сойду с ума.

Я искала Байрон, но она исчезла.

Пропала из Америки, пропала из файлообменной сети, просто… пропала.

Я обыскала весь Клуб ста шести, лаборатории и лекционные залы, «прочесала» аэропорты и пограничные КПП, перелопатила весь Интернет, пытаясь нарыть хоть что-то и вычислить ее – ничего.

Она исчезла гораздо «чище», чем я могла себе представить, а ведь люди могли запомнить ее, но она все же пропала. Возможно, она оказалась права, возможно, это и есть некая свобода.



Ничего не найдя, я, повинуясь внезапному порыву, отправилась на междугороднем автобусе в Солт-Лейк-Сити. Автобус вовсе не походил на свой прототип из старых фильмов, он был с кондиционером, удобный, этакий вагон с туалетом в задней части.

– Всем привет! – воскликнул водитель в микрофон, когда мы двинулись на север. – Здесь есть вайфай для развлечений, журналы с приключениями, лампы над креслами для чтения и туалет для незабываемых ощущений!

Солт-Лейк-Сити: основанный мормонами и поддерживаемый лыжными курортами и индустриальными банками. Небольшой участок с прямыми линиями под заснеженными горными вершинами. Я ела прекрасный хот-дог, пока выбирала следующий пункт назначения, настолько прекрасный, что на минутку увлеклась своими мыслями, а официантка воскликнула:

– Дорогуша, вам нужно есть и набирать вес, иначе вы зиму не переживете!

Я плеснула еще кетчупа на хлеб, прибавила к чаевым два доллара и села на автобус, отправлявшийся в три часа ночи по федеральной трассе восемьдесят куда-то на восток, куда – там видно будет.

Глава 75

Географические названия вдоль трассы. Эванстон, Рок-Спрингс, Ларами, Шайенн, Форт-Коллинс. Места, где отцы-основатели ставили флаги, куда приходили с лопатами и динамитом строители железных дорог, где сражались и погибали древние племена, отжимаемые еще дальше на запад к горам и морям. Зачем я здесь? Зачем путешествую?

Путешествую откуда-то и куда-то. Похоже на то, что делают паломники. Путешествие сродни молитве.

Медленная смена ландшафтов и пейзажей, начинаются названия, связанные с другой историей. Лексингтон, Кирни, Гранд-Айленд, Линкольн, Омаха. Приходящее в упадок индустриальное сердце страны. Денвер. Форт-Морган. Стерлинг. Огаллала. Высохшие, пыльные дымоходы, запертые ворота, иди в ногу со временем или тебя раздавят. Страховые агенты, продавцы подержанных машин, телевизионные бригады, мудрецы и торговцы мыслями и тщеславием, все на восток, на восток. Остановка на десять минут в Де-Мойне, на тридцать минут – в Уолкотте, если нужно отлить, в туалете вонь, ну и что, кто-то потом уберет, мусор на шоссе, все завтра, ведь главное – это сегодня, что дальше?

Чикаго. Я сидела на берегу озера Мичиган с его ровной, словно натянутый шелк, гладью и размышляла: думали ли первые пришедшие сюда европейцы, что дальше простираются моря и океаны, а за ними лежит Япония.

Я ехала по эстакадной железной дороге и изумлялась, что поезд может ползти так медленно, почти вплотную прижимаясь к башням в деловом районе «Петля», и вытягивала шею, чтобы увидеть крохотный кусочек неба. Я ела пиццу в Ригли-парке и болела за «Чикаго кабс», хотя они явно проигрывали. Мне попался мужчина, обожавший танцевать румбу, и я подумала, а почему бы и нет, почему бы, черт подери, и нет, и протанцевала с ним до самой его квартиры, пропахшей острым перцем хабанеро и фасолью. А потом был просто секс, ничего больше, и он не спросил меня, увидимся ли мы снова, а меня больше ничего и не интересовало, и на следующее утро я села в автобус в сторону Саут-Бенда, Толидо, Кливленда и Нью-Йорка.



А в Нью-Йорке я смотрела на статую Свободы и плакала.

Семь дней не стиранная одежда, запах перца и секса на коже, я столько дней не бегала, ноги затекли от сидения в автобусе, глаза видели лишь проплывавший за окном мир, это не я, совсем не я, дисциплина исчезла, дыхание исчезло, счет исчез, знание, истина, воровка, все…

Ничего.

Откуда я? И куда движусь?

Из никуда в никуда.

Прошлое было лишь минувшим настоящим, будущее было грядущим настоящим, и оставалось только сейчас, а я стояла на берегу моря, снова приучая ноги к земле после дороги, и плакала.

Глава 76

На удивление странная вещь.

Какое-то смешное чувство.

Я купила французский паспорт у какого-то парня в Бронксе, настоящего профессионала с аккаунтом в файлообменной сети в моноалфавитном коде, который самоликвидировался, как только его владелец получил наличные. Он хорошо поработал вплоть до того, что поставил въездные визы с канадской границы, из Турции (две) и из Индии (одну). Я выразила восхищение его работой, на что он пожал широкими бугристыми плечами баскетболиста и ответил, что когда работает, его типа ничего не волнует, вот так.

Я отправилась на Пятую авеню, чтобы украсть что-нибудь модное, но ничего не шло в голову, и в тот же вечер я пошла в казино рядом с пересечением Восьмой авеню и Тридцать шестой улицы, считала карты, немного проиграла, но выиграла гораздо больше, и в какой-то момент рядом со мной встал охранник и считал карты вместе со мной, но тут какая-то женщина уронила коктейль и начала орать на толкнувшего ее мужчину, что ненадолго отвлекло внимание охранника, а когда он вернулся, то уже забыл, что там делал.

Стоя в Международном аэропорту Кеннеди в ожидании вылета, я увидела женщину с красивым серебряным браслетом, украшенным янтарем, и пошла его воровать, но осадила себя, не став этого делать, села, а когда через пять минут она увидела меня, я улыбнулась, она улыбнулась в ответ, и день у нее явно удался.

Кассирша позвонила менеджеру, когда я платила за билет до Лондона наличными, но я показала ей бумаги из казино и объяснила, что мне повезло, однако в США у меня никогда не было банковского счета.

– Вы ведь знаете, что не сможете пронести всю эту сумму наличными через таможню? – спросил менеджер, а я ответила, что все в порядке, у меня есть друг в британском посольстве, который все за меня уладит. Потом я сидела в туалете, отсчитав 9900 долларов из своей пачки, и положила оставшиеся деньги (2681,55 долл.) в коричневый конверт, который бросила в ящик для пожертвований на «Биожизнь в Нью-Йорке – за зеленый город для наших детей». На таможне меня остановили и пересчитали всю мою наличность.

– Классно, – сказала дама, помогавшая мне заново укладывать сумку. – На десять долларов меньше, чем в бумагах.

– Мне повезло в казино, – ответила я со своим самым лучшим наигранным французским акцентом. – Собираюсь начать все заново, новую жизнь. Можно взять лишь то, что унесешь.

– Шикарно! – воскликнула она. – Мне всегда хотелось полностью порвать с прошлым, ну а кому этого не хочется?

Я летела эконом-классом и вполглаза посмотрела пару фильмов. Мужчина в сером костюме беспрестанно нервничал до самого Лондона, дергаясь на каждой воздушной яме. Иногда он поглядывал на меня и видел какого-то нового человека, но ему было все равно. Его страх сотрет все подробности путешествия, даже если бы я не была его спутницей на время долгого пути домой.



Дома.

В Лондоне.

Отели, мини-гостиницы, знакомые места, река, зимнее солнце, садящееся за колесом обозрения «Лондонский глаз», собачники в парке Хэмпстед-Хит, парящие в небе воздушные змеи, это дом?

На поезде я доехала до Манчестера. Прямые улицы с домами строгой промышленной архитектуры по сторонам. Невысокий собор, втиснутый между торговым центром и ревущим машинами проспектом. Музей футбола, переделанные под галереи склады, ратуша, обвитая паутиной трамвайных путей, каменные колонны, красный кирпич, редкие деревца, переход через канал по воротам шлюза, хватаясь за черные металлические поручни, ползком по полметра на ту сторону. Скрежет и лязг поездов, велосипедисты, готовые к броску через Пеннинские горы, это дом?

Я ела чипсы на Альберт-сквер под музыку ансамбля стальных барабанов, зашла в паб, чтобы спокойно пропустить пинту пива, бросила фунт в игровой автомат, проиграла, после чего на закате дня села в поезд с Пиккадилли до Дерби.

* * *

Дерби.

Это мой дом, самое дорогое, место, которое что-то значит? Больше, чем плитка и бетон, кирпич и асфальт?

Я заселилась в гостиницу у вокзала, «Экспресс-премьер-эксклюзив-чего-то»: номер размером с конуру, простыни словно приклеены к кровати, все слишком горячее, занавески слишком плотные, ночь слишком темная, трубы гудящие – и спала как убитая.

Иду по улицам, по которым моя нога не ступала уж сама не знаю сколько времени. Магазины, где я пропадала ребенком, – компакт– и DVD-диски, три за десятку, четыре за пятнадцать фунтов, торгуйся, если нравится то, что у них есть. Салон связи, аксессуары, чехлы с совами, гарнитуры, колечки на пальцы ног, салон татуажа, куда мы не решались зайти детьми, несмотря на всю похвальбу.

Это дом?

Я шла медленно, не спеша, снова туристка, позволяя ногам нести меня по долгому и медленному пути, мимо моей старой школы и голосов учителей: «Не очень-то ты тянешься к учебе, а?» Видели бы они меня сейчас. Библиотека, где я скрывалась те первые несколько недель, тхэквондо-клуба уже нет, теперь там хатха-йога, по пятницам секция для детей. Родительский дом. В гостиной горит свет, но там никого. Но погоди-ка, погоди-ка, посмотри – кто-то входит. Старик, состарившийся мужчина, решивший, что, черт подери, если уж он и впрямь стар, то глядите, все при нем: бакенбарды, кардиган, тапочки, вельветовые брюки. Отец всю жизнь ждал, как бы надеть вельветовые брюки, и теперь, когда он состарился, никто ему не указ, вот увидите. Он смотрит телевизор, какую-то медицинскую документалку, что-то про еду, хорошую еду, плохую еду, жирную еду, постную еду, еду для печени и пищу для ума.

Лицо у папы спокойное и невозмутимое. Я всматриваюсь в него, как зачарованная. Теперь трудно, почти невозможно представить его гоняющимися за жуликами. Неужели этот безобидный и чудаковатый старикан швырял людей на землю, заглядывал в глаза негодяям, знавшим грязные тайны, и вырывал из них правду пополам с ложью? Или же он всегда тут сидел, как в это мгновение, пил чай и смотрел телевизор, и если я снова вернусь в другое «теперь», останется ли он здесь, замерев навсегда?

Дверь в гостиную открывается, и заходит мама. Волосы у нее седые, коротко остриженные, и годы превратили ее лицо в нечто поразительное. Для описания каждой его части нужен атлас. Ее подбородок – множество подбородков, по-прежнему маленький и острый, но слой за слоем испещренный мышцами и морщинами. Ее щеки – очерченные кости и шелковистые реки кожи, ее брови подрагивают под огромными глубокомысленными морщинами на лбу. Ее рот окружен морщинками от улыбок, гримасок, горестей, переживаний и смеха. В ней нет ничего, что каким-то образом не отражало историй ее жизни.

Она что-то говорит отцу, и тот подвигается, она усаживается рядом с ним, он обнимает ее за плечи, не отрываясь от экрана, а она садится, подтянув к груди колени, ступни свисают с края дивана, в детской позе, за которую она всегда меня ругала, это же унизительно, вот лицемерка!

Она макает диетическое печенье в его кружку. Это всегда его раздражало, налей себе чаю, говорил он, но нет, она не пьет чай с молоком, какой в этом прок, как выражался Джордж Оруэлл, если хочешь налить в чашку молока с сахаром, так и налей их, зачем же чай переводить? Но молоко с сахаром не так вкусно, как когда они впитаются в печенье, и вот – она макает его в папину кружку. Спорить он перестал. Я смотрю на них, сидящих рядом, и они счастливы. По-прежнему любят друг друга. И все у них хорошо.

На какое-то мгновение меня одолевает искушение. Инструкторы огорошивали агентов «Штази» заявлениями вроде «Через пять минут я хочу видеть вас на балконе вон того дома пьющим чай с его владельцем». И они шли, обманным путем проникая в незнакомый дом, потом на балкон, чтобы обсудить… любое вранье, использованное ими, чтобы туда попасть.

Я бы смогла это сделать. Моя мама – не наивная дурочка, но она всегда была законопослушной гражданкой, и если бы я явилась из службы водоснабжения или как инспектор-контролер, она бы меня впустила, конечно же, а я бы кивала и напевала себе под нос, разглядывая то, что могу заметить только я со своей великолепной подготовкой, а она бы предложила мне чашку чая и еще больше бы мне доверилась, потому что я женщина, наверное, чуточку похожая на ее малышку Грейси…

…ой, а сколько лет вашей дочурке, миссис Арден?

…теперь уже совсем взрослая. Ребенком ей было трудновато, но сейчас у нее все хорошо, очень хорошо, она – наша радость, наше маленькое чудо. Не хотела бы других детей, она всегда была такая красивая…

И, возможно, в ходе осмотра я бы поднялась наверх, чтобы поглядеть на изоляцию крыши («Я могла бы выбить вам еще изоляцию, и получше, как часть муниципальной программы по строительству энергосберегающего жилья…»), и оказалась бы в своей старой спальне, теперь гостевой комнате или кабинете, где мама сидит и рассчитывает налоги. Она, разумеется, папу близко к этому не подпустит, он не дружит с цифрами, вечно теряет квитанции, вот напасть-то, а я бы сказала:

У вас и вправду прекрасный дом, миссис Арден

Немного великоват для нас, когда Грейси уехала, но он хранит столько воспоминаний…

И если бы меня запоминали, то в этот момент мы бы нашли общий язык. Я бы сказала ей, что когда росла, у меня тоже была младшая сестра, которая болела, но которой теперь гораздо лучше. Любимый фильм у нее – «Звездные войны», а любимый цвет – синий, и она не знает, что такое врать, а мама бы ответила:

– Да вы словно о моей Грейси говорите!

и мы бы выпили еще по чашке чая… «Вы уверены, что я вас не задерживаю?»

а я бы сказала: нет-нет, это мой последний дом на сегодня, и если я вас не стесняю…

И мы бы с ней обменялись номерами телефонов, потому что, видите, у нас с ней столько общих интересов. Нас злит отсутствие доступного социального жилья, злит то, как много сносят хороших и дешевых домов, а вместо них строят плохие и дорогие, злит предубежденный и нетерпимый язык наших политиков, злит пресса и вообще все средства массовой информации. Но мы надеемся на будущее, на то, что молодежь вырастет более ответственной, чем мы, что будущему поколению будет житься лучше, чем нам, и она скажет:

– Хоуп – очень красивое имя. Роди я еще одну девочку, я бы назвала ее Хоуп.

А я бы ответила:

– Моя мама однажды пересекла пустыню.

И тут бы она произнесла, спокойно, не желая это подчеркивать, не желая проводить параллель – невероятную, удивительную и потрясающую:

– Мне тоже однажды выпало пройти долгий путь. Когда я только вышла, я очень боялась. В пустыне всегда слышно движение, деловитое молчание песка, оседающего у тебя под ногами. Когда ты одна, даже тишина полна чудовищ.

И она бы меня полюбила, и я ее тоже, и мы стали бы лучшими подругами, и она бы улыбалась, всякий раз открывая мне дверь, и обнимала бы меня, и познакомила бы с отцом, сказав: «Это Хоуп, она такая милая!» И мы бы вместе праздновали Рождество, и отправлялись бы гулять по холмам, и я бы помогала им по хозяйству, и поехала бы с ними отдыхать, и…

…если бы меня запоминали.

С учетом этого мне в голову приходят две мысли, просачиваясь вместе с тишиной, когда гляжу через улицу на родительский дом.

1. Если бы у меня было «Совершенство» и процедуры бы помогли, то меня бы запоминали.
2. Если бы я была совершенной, то никогда бы не стала маминой подругой.


Холодает и темнеет. Смотрю на них, смотрю.

Они…

…по-своему, неброско, об этом не слагают баллад и не поют песен, по-домашнему, по-обыденному, по-житейски

…счастливы.

Я ухожу.

Глава 77

Есть одно место на окраине Ноттингема: огромное старое здание с видом на реку Трент, на пойму, часто затопляемую зимой, с дубами, сбрасывающими свернутые, как будто из кожи вырезанные, некогда упругие листья, с резвящейся у дома собакой, с обитателями, иногда счастливыми, иногда грустными, иногда ищущими в этом бездушном доме хоть какого-то, пусть малого, но понимания, и живущими, живущими, несмотря ни на что.

Иду по тропинке ветреным днем, зонтик выворачивает наизнанку и рвет из рук сильный восточный ветер. Брюки промокли до колен и заляпаны грязью, где вы припарковали машину, спрашивает дежурная, не парковала, отвечаю, я на автобусе приехала, и это возмутительное заявление, но кто она такая, чтобы спорить?

Я называюсь своим настоящим именем, Хоуп Арден, лишь сейчас, лишь здесь, и шагаю по лестнице на второй этаж, в то время как женщина лет пятидесяти, подперев голову рукой с крепко сжатыми пальцами, спускается в ступенчатом подъемнике на другой стороне, и мы улыбаемся, пересекаясь посреди пути.

Здание старое, но коридоры в нем сделали по-медицински безликими, и я считаю двери, ступени, окна и трещины на стенах, пока не добираюсь до нужной палаты, стучу два раза и вхожу внутрь.

Грейси, моя младшая сестренка, сидящая в кресле у окна, поднимает взгляд, и ее лицо расплывается в широкой улыбке.

– Хоуп! – вскрикивает она.

Глава 78

Я ПОНИМАЮ, что я…

…меняюсь.



Причины, по которым я ворую:

• Выживание. За последние несколько месяцев я попыталась найти нормальную работу, но это тяжело – очень тяжело. Я меня есть анкета на веб-сайте с фотографией, где я улыбаюсь в объектив. Я уберу ваш дом, подровняю живую изгородь в саду, донесу до дома покупки, помою машину, выгуляю собаку, отправлю посылку, починю велосипед. Иногда люди откликаются, иногда нет, и иногда я ворую, чтобы не голодать и обеспечить себе крышу над головой, и не стану раскаиваться за подобную жизнь. Не стану.



• Информация. Byron14, где ты? Украду полицейскую базу данных, украду аккаунт человека со связями, украду знания, украду записи с камер наблюдения, украду сервер, украду сеть, украду что угодно, лишь бы ее найти. Byron14 – что ты сейчас делаешь?



• Справедливость. Я живу по своим законам. Я – бог с чистым взором, потому что меня никто не видит. Я свободна от предрассудков. Я – преступница и лицемерка. Я – паломница, ведущая свой джихад. Я непристойна. Я нечестива. Я праведна.



В тот день, когда я украла шестьдесят пять тысяч фунтов у адвоката из Донкастера, специализировавшегося на вытаскивании контрабандистов, перевозящих нелегальных мигрантов, я почувствовала… гордость. Не экстатический прилив радости после удачно провернутого дела, не злорадное ликование, как в Дубае, не адреналиновую волну от ощущения лежащих в руке бриллиантов. Гордость… за себя. За ту, кем я становилась. Не просто за воровку. А за воровку, которая была еще и мной.

Я украла у него деньги и отмыла их через пятнадцать различных счетов, распыляя и вновь их собирая, рассеивая деньги через Интернет, прежде чем, наконец, не распределила их по сотне разных банкоматов на северо-востоке, отправляя единовременные платежи по двести – восемьсот фунтов на дом, где жила Грейси, благотворительные пожертвования с обещаниями выслать еще.

Директор дома, бедная и нервная дама, сначала пришла в восторг, затем перепугалась, а после разъярилась по поводу этих внезапных пожертвований. Они представляли собой ужаснейшую из проблем для устроившихся на тепленьком местечке – перемены. С поступлением денег стало возможным что-то изменить, закупать продукты получше и подумать об установке новых регуляторов отопления в палаты, или починить протекавшую крышу в южном крыле здания, или, возможно, накопить денег на покупку фургона, чтобы каждый раз не нанимать его для выездов, или взять на работу еще одну ночную сестру для больных, которым требуется круглосуточный уход, или… или…

– Мы не можем их потратить! Они могут прекратить поступать! – воскликнула она после того, как за четыре месяца дробных пожертвований пришло почти шесть тысяч фунтов. Неделю спустя я пожертвовала тысячу фунтов, чтобы подтвердить свою обязательность, и директор в отчаяннии завизжала, руки у нее тряслись, как ловушки для мух под напором урагана:

– Кто это все со мной делает?!

А еще неделю спустя единогласным голосованием на совете управляющих эту проблему изъяли из ее компетенции, и тотчас же началась работа по установке новых поручней в коридорах, ванных и туалетах для больных с проблемами самостоятельного передвижения или пользования туалетом без посторонней помощи.

Когда моей сестре выделили новую каталку, легче, чем прежнюю, с сиденьем поуже и с фиксируемой подставкой для ног, я катала ее по саду с криками:

– Ты рвешь мне нервы и жжешь мне мозг! Господи Боже, о метеор!

Через некоторое время Государственная служба здравоохранения заявила, что очень несправедливо дому иметь столь щедрого частого жертвователя, не делясь добром с другими, и я поняла их намек, продолжив делать скромные пожертвования на стороне, даже если деньги уходили на другие проекты фонда, а когда финансы у меня иссякли, начала искать кого-то еще, кто казался бы достойной

достойной, какое странное новое значение слова «достойный»

целью для приложения моего гнусного мастерства.

И тут, спустя одиннадцать месяцев после того, как я потеряла ее в Калифорнии, Байрон вернулась.

Глава 79

Возможно, это сущая чепуха.

Статейка в триста слов, вброшенная как тривиальная, куда менее важная, чем какая знаменитость что кому сделала, или жену какого премьер-министра обругали на каком приеме, или вызывают ли мигранты давку в автобусах в Тайнсайде.

Но она привлекла мое внимание, и когда я присмотрелась поближе, там оказалась Байрон.

Репортаж с презентации книги в Ниме, с шикарного мероприятия, где знаменитости и невоспетая богатая элита собрались, чтобы выслушать их духовного гуру, Мари Лефевр, духовную целительницу и мистика, представлявшую свою последнюю работу: «Душа любви, дух истины». Книгу, демонстрирующую, что путь к огромным успехам в бизнесе и любви идет через познание своих прошлых жизней.

Я посмотрела на фотографию Лефевр, и она оказалась красивой, поразительной, идеальной. Идеальный мужчина рядом с ней, идеальная улыбка, идеальная жизнь. Я поглядела на фотографии собравшихся на презентации, и они тоже оказались красивыми, богатыми и полными возвышенных мыслей о времени, пространстве и своем месте там, и позавидовала им. Но когда я увидела фото после происшествия, то показалось, что красавцы тоже истекают кровью, и даже красивым нужно наложить семнадцать швов на лицо и шею, прежде чем врачи выпишут их домой.

Нападавшую звали Луиза Дюнда. Исключительно красивая, исключительно милая гостья на презентации, которая, выслушав, как Мари Лефевр продекламировала одно из своих любимых стихотворений, внезапно, неожиданно и беспричинно набросилась на собравшихся гостей.

Нет – не просто набросилась, шептали социальные сети после торопливого осуждения. Девушка сошла с ума.

Из заявления, сделанного легко контуженной Мари Лефевр вскоре после инцидента:

«Мы глубоко сожалеем о действиях одной из приглашенных на сегодняшнюю презентацию. Иногда люди, не отдающие себе отчета, совершают из ряда вон выходящие и жестокие поступки. Дорога к истине может оказаться пугающей, и нам весьма печально слышать, как много наших преданных читателей пострадало во время инцидента. Мы, разумеется, окажем всестороннюю поддержку следствию и желаем любви, мира и вечного света всем пострадавшим при этом трагическом происшествии».

Листая фотографии с того вечера, полного крови и хаоса, случайные кадры, на которых люди бегут, спасая свои жизни, где у мужчины хлещет кровь после того, как безумная девица сумела прокусить ему вены на запястье, я увидела ужас, смятение, хаос и

Байрон.

На самом-самом заднем плане – Байрон, лицо повернуто вполоборота, движется вместе с толпой к выходу

вот она

Байрон.

С книгой Мари Лефевр под мышкой, голова опущена, жемчужное ожерелье на шее, всего несколько пикселей на царящем на экране хаосе, но это была она, это была

Байрон.



Вопрос уцелевшим после происшествия.

Что происходило до того, как Луиза Дюнда сошла с ума?

Единогласный ответ: Мари Лефевр читала стихотворение.

Вопрос: какое стихотворение?

Ответ не такой единогласный вследствие незнания поэзии. В итоге достаточное количество людей смогли вычленить ответ из поглотившего все и вся хаоса, и звучал он так:

Гуляет среди ночи красотыБезоблачное звездное созданье.Все лучшее из дня и темнотыДано очам ей в обладанье.Она вбирает все утра цветы,Которым в свете дня не суждено сиянье[10].

«Гуляет среди ночи красоты…», лорд Байрон, 1813 год.



Я разыскала страничку Луизы Дюнда в «Фейсбуке» и тщательно просмотрела ее содержимое – фото на яхте, в клубе с друзьями, обнимающей свою собаку, примеряющей новые туфли, широко улыбающейся в объектив под табло вылетов в аэропорту Хитроу в лихо заломленной соломенной шляпке с украшениями из пробки. Прямо каталог жизни на полную катушку, кишащий сокращениями: ОМГ, ЛОЛ, ХЗ!

И, конечно же, вот, вот оно – три месяца назад: пост, который я искала.

ОМГ, так волнуюсь, сегодня начинаю процедуры!!!

Начиная с этого поста, сокращения стали исчезать, как и ее дурашливые фотки. Она все больше и больше становилась той, какой ее хотели сделать процедуры – красивой, уверенной, недоступной, неприкасаемой, совершенной.

«Сегодня вечером иду на эксклюзивную презентацию к Мари Лефевр, – писала она в день нападения. – Жду не дождусь услышать ее речь – такую вдохновенную, такую правдивую и откровенную».



В тот вечер я пришла в палату к сестре. Вы ведь здесь новенькая, так? – спросила дежурная, когда я расписывалась в журнале посетителей. Я поцеловала Грейси в лоб и сказала, что мне надо уехать, но я скоро вернусь, а она охнула и ответила:

– Ты должна держать слово.

– Обещаю, – пробормотала я. – Вернусь, как только смогу.

В поезде до Манчестера я сидела в полном молчании.

Глава 80

Самолетом из Манчестера до Парижа, поездом из Парижа до Нима.

Поезд-экспресс, изящно-стремительный и серый, зима во Франции, безмолвно падающий за окном снег, долины на севере, равнины на юге у подножия Альп, далекие горы на фоне сгущающейся тьмы.

Я съела горячий бутерброд с сыром и ветчиной, жутко дорогой, и принялась восстанавливать свой запущенный французский, читая «Монд» и слушая в наушниках радио. Времени на подготовку у меня не было, так что я украла пару бумажников на Лионском вокзале, забрав наличные деньги и выбросив все остальное, украла мобильный телефон и купила новую сим-карту в табачном киоске на вокзале в Ниме.

Это не подло.

Я женщина с идеей бороться праведно, вести огромную борьбу, борьбу за права рабочих, за расовое и гендерное равноправие, пройти сквозь битвы, марши и

это не подло.

Я ворую, чтобы жить, а живу ради идеи.

Я – благородная воровка.



Впечатления от Нима:

Неяркий, но милый город, маленький Париж на юге без бремени огромного мегаполиса. Средневековые красоты рядом с древнеримскими. Фантастические магазинчики, торгующие шоколадом, с не менее фантастическими ценами. Запах парфюмерии, шипение жарящегося на гриле мяса, детишки, требующие новомодные игрушки, новенькие дивные пушистые штучки, а варежки у них пришиты к длинным резинкам, продетым в рукава, ведь скоро холодная зима.

Университетская больница, угрюмая каменная громадина, город в городе, склонись перед французской системой здравоохранения, всяк сюда входящий, памятник брутальности 1960-х годов, когда сюда заходишь, лучше уж совсем разболеться.

Именно сюда должны были привезти уцелевших после нападения на презентации книги Лефевр. Я убираю волосы назад, запахиваю поплотнее пальто и направляюсь в здание.



Палату Луизы Дюнда найти легко: она единственная с полицейским постом у двери. Я краду медицинскую экипировку и бейджик – в таких больших больницах всегда найдется что-нибудь подходящее, – улыбаюсь полицейскому, он спрашивает, что я делаю, я отвечаю: «Проверяю электролиты», – он слышит что-то медицинское и взмахом руки пропускает меня.

Луиза Дюнда лежит и спит, как Мередит, прикованная наручниками к койке. Пульс у нее семьдесят два, давление сто восемнадцать на семьдесят девять, она ухоженная и здоровая, чего можно ожидать от любой женщины, у которой есть «Совершенство», которая может позволить себе персонального тренера и доставку на дом алгоритмически подобранного набора вегетарианских продуктов. Девушка лет двадцати четырех или двадцати пяти, которая просто спятила при чтении стихотворения и напала на семерых гостей, прежде чем ее обуздали, а Байрон на все это смотрела.

Теперь Байрон, конечно же, и след простыл, но этого следовало ожидать. К сожалению, никаких следов телефона Дюнда или ее личных вещей, пусть и забрызганных кровью. Их забрала полиция. Я осторожно пытаюсь разбудить девушку, но она прямо-таки в отключке. Интересно, может, какие-то препараты помогут, но прежде чем мне удается отправиться на их поиски, открывается дверь, и в палату входят мужчина и женщина, ее я не знаю, а он…

…очень даже мне знаком.

– Добрый вечер, мэм. – Его французский, разумеется, безупречен и ровен, как у диктора новостей. – Как самочувствие мадам Дюнда?

Мимолетное мгновение замешательства, но это нормально, в порядке вещей, он посторонний в охраняемой палате, однако любопытно, что полицейский исчез со своего стульчика у входа. Я улучаю момент, чтобы быстро сосчитать от пяти до одного, и отвечаю:

– Под транквилизаторами, но показатели у нее хорошие. Вы?..

– Меня зовут мистер Бланк, – ответил он, протягивая мне руку, которую я, конечно же, пожала, почему бы нет, я медсестра, а он вежливый незнакомец, справляющийся о здоровье больной, конечно, я ее пожала, хотя с гигиенической точки зрения это непозволительно.

– Вы не родственник?

– Нет, мы из страховой компании.

Названия компании он не произносит и документов никаких не предъявляет. Женщина уже огибает койку, разглядывая лицо девушки, ее ногти, руки, пальцы. Я киваю и улыбаюсь, быстро пробираясь к выходу, потом задерживаюсь у двери. А почему нет? Останавливаюсь, поворачиваюсь, улыбаюсь мистеру Бланку и спрашиваю:

– Это «Совершенство»?

Женщина быстро поднимает на меня взгляд, и это куда более выразительный ответ, нежели неторопливая улыбка мистера Бланка, легкий поворот головы, едва слышное шарканье ног, чтобы потихоньку переместить все тело, дабы хорошенько меня рассмотреть.

– Почему вы так говорите, мадемуазель?..

– Жуда. Мадемуазель Жуда.

– Так что там с «Совершенством», мадемуазель Жуда?

– Вы на него работаете? Я знаю, что мадам Дюнда им пользовалась, – сказала я, пожав плечами и чуть наклонив набок голову, так, ничего особенного. – Я знаю, что она получала процедуры.

– А откуда вы это знаете?

– Она так говорила, прежде чем ей вкололи успокоительное.

– Да? Так и говорила?

Женщина, замершая, словно болотная птица, неуверенная, кружит ли сверху смерть или плывет ли снизу пища. Поесть и погибнуть, подставив врагу спину, или стоять смирно и голодать?

Мужчина, назвавшийся мистером Бланком, раньше проходил под несколькими другими именами: mugur-ski71, Матисс, Гоген, прихвостень Рэйфа Перейры-Конроя, бывший шпион, некогда любовник Byron14, конечно, ему вполне логично здесь оказаться. Он станет искать еще и Байрон.

Он смотрит на меня, а я на него. Я не возражаю против того, чтобы произвести впечатление.

Помнит ли он меня?

Нет, но, как и Байрон, он, возможно, хранит глубоко в памяти некие слова, мантры, повторяющиеся действия и смутные образы, говорящие: это женщина, которую ты не можешь запомнить, вот ее отличительные черты…

Будь мы в больнице в Исландии или в российской глубинке, он бы совершенно точно начал задавать вопросы, интересуясь, как это женщина с моей внешностью тут оказалась. Но мы в Ниме, а у французов столь же длинная и грязная история колониализма, как и у англичан, и юг страны полон переселенцев, приплывших из Алжира в 1960-х годах, и прибывших с западного побережья Африки, женщин с цветом кожи и волос, как у меня, которые являются француженками до мозга костей.

И вот он смотрит на меня, а я на него, и, наконец, он улыбается и спрашивает:

– Ей уже делали МРТ?

– Насколько мне известно, нет.

– А психиатр…

– Уже вызван для осмотра и консультации.

– Я бы предпочел, чтобы ее осмотрел мой психиатр. – Он подает мне визитную карточку: мистер Бланк, названия компании нет, только номер телефона.

– У вас бумаги с собой? – намекаю я. – Страховой полис, лицензия. Вам нужно отнести их в регистратуру.

Понятия не имею, реальны ли эти клочки бумаги, но и он тоже понятия не имеет.

– Разумеется, – отвечает он. – Больница уведомлена о моем приезде. По просьбе семьи мадам Дюнда перевозят в другое медицинское учреждение.

– Меня не информировали.

– Вам предоставят готовые бумаги.

– Но она еще в…

– Все в бумагах, – повторил он с все той же приклеенной улыбкой. – «Скорая» вот-вот приедет за ней.

Я ответила ему такой же улыбкой. Это Гоген, слуга «Совершенства», он станет улыбаться до самого конца света. Я покрутила в пальцах его визитку и отправилась на поиски мотоцикла, который можно украсть.



Современные технологии и усложнили, и облегчили угон машин. Усложнили потому, что для взлома электронных замков и цифровых кодов зачастую требуется куда больший технологический уровень. А облегчили потому, что после взлома цифровых кодов и электронных замков все идет как по маслу: нажал кнопку, щелкнул выключателем – и здравствуйте: двери открываются, двигатели запускаются. Нет ничего, выдуманного человеческой изобретательностью, чего бы человеческая же изобретательность не могла бы украсть.

Однако на юге Франции итальянская мода на маленькие рычащие мотоциклы, практически самокаты с моторами, была по-прежнему в ходу. Три минуты возни с отверткой – и дело сделано. Я уже ждала на улице рядом с угнанным мотоциклом, когда прибыла «Скорая» из частной клиники, чтобы увезти оттуда Луизу Дюнда.

Они ее не разбудили, а вывезли прямо на каталке, по пандусу и в машину. Гоген и женщина шли в нескольких шагах позади. Женщина подписала бумаги стоявшему рядом врачу, Гоген осмотрел улицу, увидел меня, отвел взгляд, забыл. Он не чета Байрон. Никого из семьи Луизы я не разглядела.