И вот что по-прежнему останется с нею, даже теперь, когда жизнь так круто изменилась. Ни концертов, ни конкурсов, ни дебюта – просто восторг. И, как и затеянная отцом корректировка временной шкалы, раскрывающей свои тайны, это было не плохо – просто иначе. Новое, лучшее будущее под стать новому будущему мира.

Доиграв до конца, Этта неохотно опустила скрипку, впуская мир обратно.

Царь вскочил, аплодируя.

– Блестяще! Вы просто великолепны, вы оба. Пожалуй, мы не станем обсуждать дела вечером, но будем лишь играть…

В дверь легко постучали, и тот же слуга, что сопровождал их, вошел внутрь по сигналу царя.

– Ах, конечно. Всякому сну приходит конец. Что ж, идемте ужинать, – объявил Николай II, принимая скрипку.



По пути на ужин, следуя за царем, Генри прошептал:

– У тебя странное выражение лица. Что-то случилось?

– Нет, я просто… – Этта оторвала взгляд от ковра под ногами и посмотрела на человека перед ними. – Я просто удивилась: он совершенно обычный человек. Настоящий, я имею в виду, а не просто слова на бумаге или фотографии. И приятный.

При всех бесконечных возможностях, что предоставляли путешествия во времени, Этта никогда не рассчитывала встретить кого-то знаменитого или заслуживающего упоминания. Они с Николасом держались особняком, избегая людей, как могли, и Этта заключила, что так же поступают и другие путешественники. Всю жизнь она относилась к историческим фигурам как к картинам, которые разглядывают сквозь пелену лет, как особо ценные музейные экспонаты – сквозь стекло.

Генри фыркнул:

– Он настоящий, это так. И способен ошибаться, как любой из нас, некоронованных смертных. Он вполне мил с друзьями, но был и деспотичным, жестоким к иноверцам, глупым и даже слепым к нуждам подданных. Ты можешь сказать, что все это потому, что он пришел к власти слишком рано, не будучи готовым, что он выбрал дурных советников или что виной всему – неудачное стечение обстоятельств. Но я видел в каждом новом времени: ему не под силу остановить наступление будущего, и в этом будущем нет места ему и его семье.

– Его убьют и в этой, исходной шкале времени? – прошептала Этта.

Генри вытер лоб рукой в перчатке, обдумывая ответ.

– Его смерть… она неизбежна. События, приводившие к ней, делались все страшнее и страшнее с каждым новым вмешательством Айронвуда, но это происходило и произойдет. Единственное, в этот раз неизбежное случится только через год.

Генри глубоко вздохнул.

– Помнишь, я говорил, что мы должны принять это, должны быть готовыми пожертвовать тем, что имеем, во благо целого? По молодости я фонтанировал идеями, различными планами, как бы спасти его, спасти именно эту жизнь, и при этом не нарушить временную шкалу. Но сценарий неизменен. Его устраняют снова и снова, нас разлучают снова и снова. Вот почему я верю, что некоторые события предопределены; я вижу сценарии развития событий и не могу отрицать их повторяемость и высшую цель, которой они пытаются служить. В этой временной шкале я, по крайней мере, могу утешаться знанием, что его семья просто удалится в изгнание.

Его голос задрожал от печали и обреченности:

– Этта… Хотел бы я уберечь тебя от этого, но, боюсь, тебе тоже неизбежно придется чем-то поступиться. Ты тоже увидишь сценарий.

Этта еще крепче сжала руку отца, ободряя его. Правду говоря, она не знала, как утешить его или что сказать, но у нее не было слов, чтобы выразить благодарность судьбе, что отец смог снова увидеть своего друга, пусть и в последний раз. Она бы отринула все правила, когда-либо введенные путешественниками, позволь это броситься в объятия Николаса и вновь ощутить щекой его уверенный пульс.

Как бы Генри ни пытался обращаться к миру с неизменной улыбкой и заразительным смехом, Этта то и дело ловила проблески той его части, что отец скрывал от самого себя. От этого восприятие его делалось сложнее, хотелось узнать его еще ближе. Сперва ей было трудно себе представить, чтобы мама, временами такая холодная и резкая, способная ранить без единого слова, когда-то связала себя с человеком, будто бы считавшим смех и улыбки необходимыми, как воздух. Но теперь Этта увидела и другую его сторону, ведущую свою войну, разглядела те неоспоримые достоинства, что делали его другом царей и Терном.

– Генриетта… Этта, – поправился он. Ее сердце вздрогнуло от нежности в его голосе. – Ты играешь исключительно. Мои похвалы Элис. Думаю, она бы не обиделась, скажи я, что ты превзошла даже ее саму.

Он когда-то слышал игру Элис. Этта грустно улыбнулась. Однако было приятно знать, что кто-то еще помнил, как пела скрипка в руках Элис.

– Спасибо, – шепнула девушка. – А ты давно играешь на фортепиано?

– Почти всю жизнь, – признался Генри. – С тех пор, когда не доставал ногами до педалей.

Этта кивнула, сжимая пальцами его рукав.

– Должно быть, трудно выкроить время, чтобы поиграть. За всеми этими путешествиями, прятками, сценариями.

– Не так уж трудно, как ты воображаешь. Я создаю время. Действительно, изменение временной шкалы и событий подобно творению, но оно всегда имеет последствия – хорошие или плохие. Музыка же – нечто, что я могу творить без последствий. Это всего-навсего встреча разума композитора с моим сердцем. О боже! – он рассмеялся. – Никому не говори, что я такое ляпнул. Это порядком сентиментально, даже для меня.

Этта улыбнулась. Она чувствовала музыку точно так же.

– Почему ты стала играть? – спросил он. – Не просто играть – почему решила сделать это своей жизнью?

Этте задавали этот вопрос так часто и так долго – Элис, репортеры, другие исполнители, а сама она задавала его себе еще чаще. Каждый ответ повторял один и тот же заученный рефрен. Но здесь, рядом с отцом, она чувствовала, что может, наконец, признать и другую правду – ту, которую прятала так глубоко в сердце, что она успела заржаветь. Ту, которой не поделилась даже с Николасом.

– Я хотела найти что-то, что заставило бы маму гордиться мною. Что-то, в чем преуспею. Но какая-то часть меня думала, что если я буду выступать на сцене, если мое имя станет знаменитым, я докричусь до своего отца или его семьи. Что, возможно, они узнают меня. Услышат мою музыку и найдут меня. Узнают меня, – она вздохнула. – Глупо, понимаю.

Впереди царь замедлил шаг, чтобы поприветствовать Уинифред и Дженкинса около очередной вычурной двери. Их голоса разносились по залу, прерываемые вежливым смехом.

Уинифред повернулась, направляясь к ним, и Генри отвернулся, вычищая «соринку» из глаз. Когда он снова поглядел на дочку, ошеломленный, Этта не знала, что делать, кроме как еще крепче повиснуть на его руке.

Они все еще чувствовали острые грани друг друга. Разучивали один и тот же этюд, с каждой попыткой приближаясь к искусству заботы друг о друге.

– Я услышал тебя, Этта, – тихо проговорил он. – Я тебя услышал.

Карфаген

148 до н. э

15

Человек во тьме шагнул ближе, его шаги приглушило жужжание насекомых и облака взволнованных птиц, взметнувшихся в ночное небо.

– Достаточно. Не ближе, – предупредил Николас, подняв меч так, что его кончик уперся человеку в горло.

Старик выпучил глаза, но сделал, как ему велели. Николас тщательно к нему присмотрелся. Мужчина был сутулым, словно всю жизнь провел в полях, склонившись над плугом. Алая туника казалась потертой, почти такой же потрепанной, как изборожденная морщинами шероховатая темная кожа. Картину дополняла копна седых волос; густая борода и брови выглядели так, словно с них забыли стряхнуть иней.

– Зачем вы здесь, путешественники? – требовательно поинтересовался старик. – И как о нас узнали?

Николас заметил, какие у него тонкие ноги с узловатыми коленями; стоял он неуверенно, вероятно, из-за легкой хромоты, опираясь на высокую дорожную палку.

– Меня зовут Николас Картер. Мы пришли выменять кое-какие сведения, вот и все.

– Нет, дитя, вы привели Тени, угрожающие нашему миру, – хрипло возразил старик, обшаривая взглядом внутренний двор, словно ожидая найти кого-то еще.

Снова это слово – Тени, – произносимое шепотом, словно чтобы случайно их не вызвать.

София фыркнула на слове «мир».

– Мы не по делам Айронвуда. Мы хотим по-настоящему торговаться: у нас имеются сведения, и мы могли бы ими поделиться, но еще у нас есть пища, – она приподняла сумку со слоновьим кормом, – пища, с которой мы готовы расстаться взамен на несколько ответов, которые останутся между нами. Но сперва ответьте, кто вы: Римус или Фицхью?

– Римус, – старик пробормотал себе под нос что-то еще, потирая руки, вешая лук на плечо. Его взгляд поплыл, дыхание убыстрилось, стало прерывистым.

– Сэр? Время для нас сейчас дороже золота, – попытался вразумить его Николас. Мужчина отпрянул, словно от удара.

– Ладно, да, пойдемте со мной, – напряженно проговорил он. – Да, идите за мной. Быстро. Все будет хорошо.

– Это мы еще посмотрим, – пробормотала София, и ее слова смыли последнюю краску с лица мужчины. Уязвленный, он снова обратил взор на конюшни, откуда раздавались крики людей, а вот слоновьи вопли стихли. Их отвлекающий маневр, казалось, шел своим чередом.

– Вам повезло, что вы выжили, – проговорил мужчина, пока они шли сквозь ночь, – но еще больше, что не изменили временную шкалу этими вашими слоновьими штучками.

Справедливое замечание. Николас знал, что его удаче обязательно придет конец, но обычно жизнь была к нему так скупа, что он был не против поднажать, чтобы узнать границы везения. Тем не менее, он не мог ни избавиться от сомнений, пока следовал за неуверенно шагающим мужчиной, ни отвести взгляда от его спины. Пожалуй, это несправедливо, учитывая, что этот человек их спас, хотя с легкостью мог оставить умирать от клинка нападавшего, но Николас не мог изменить свою природу за одну ночь.

– Успокойся, а? – пробормотала София. – Он стар. И у него найдется котелок, чтобы сварить то, что мы украли у слонов.

– Ты думаешь желудком, а не головой, – тихо съязвил он в ответ.

– Ты не понял, что он сказал про Тени? – прошептала она. – Он знает, кто они…

Римус резко повернулся и прошипел:

– Ради всего святого, вы хотите, чтобы кто-нибудь услышал, что вы говорите на другом языке и решил, что вы лазутчики? Уж поверьте, спасать вас я не собираюсь!

Николас с Софией замолчали. Как раз вовремя: едва свернув на соседнюю улицу, Николасу пришлось отскочить назад, чтобы не столкнуться с несколькими женщинами, шедшими в противоположном направлении, к домам с зажженными свечами. Дамские платья оказались длиннее и изящнее отделаны, чем простые мужские туники, тонкие подолы обвивались вокруг ног в сандалиях. Одна из женщин – с темными волосами, остриженными даже короче, чем у Софии, – кивнула, когда Николас проходил мимо нее

– Вши? – осторожно спросила София Римуса, когда они свернули на улицу поменьше и потише.

Он покачал головой.

– Они пожертвовали свои волосы солдатам на луки. Ты вообще ничего не знаешь, дитя?

София состроила рожу у него за спиной.

– С чего вдруг им это понадобилось? – поинтересовался Николас. – Я думал, они славятся своей армией?

– Это воинственный народ, – объяснил Римус. Чем дальше они уходили от городского центра, от тех, кто мог бы их подслушать, тем тверже звучал его голос. – Все мужчины, женщины и дети уже вооружены или вооружатся и примут участие в сражении. Каждый дом – крепость. Они восстанавливают свой арсенал.

– А что случилось с прежним? – поинтересовался Николас.

– Когда римляне высадились на этих берегах, они потребовали заложников и все городское оружие, которое им дали. Но этого им оказалось мало: они стремятся к полной капитуляции города. Карфагеняне не сдались, издевались над ними, даже пытали римских пленных на глазах римской армии. Так все и идет.

– Римляне ведь строят что-то в гавани?

Римус раздраженно на него взглянул.

– Да – мол.

Как он и подозревал: массивный волнорез из камня или дерева. В данном случае, чтобы запереть весь карфагенский флот, которые они видели в военной гавани.

Когда солнце начало подниматься, они принялись взбираться на холм к цитадели, возвышающейся над гаванью: старик назвал ее Бирсой.

По пути Николас старался не поднимать голову; здесь его темная кожа не считалась особо примечательной, но из многолетнего опыта он знал, что люди вряд ли вспомнят того, с кем не встречались взглядом. Сандалии шаркали по потертому камню, мысли сжались до односложных команд – влево, вправо, влево, вправо, – позволяющих ему продолжать идти. Он не поднимал головы, пока не увидел ногу, меньше, чем половина его собственной, босую, в синяках и болячках.

Темнокожий мальчик быстро отступил, позволяя Римусу, развившему скорость клокочущей бури, проковылять мимо. София обогнула Николаса, на ходу бросив на него гневный взгляд.

Николас прикинул, что мальчику было не больше восьми – девяти лет: слишком маленький и изможденный. Туника клочьями свисала с плеч, связанная громоздкими комками, чтобы удержаться на теле. Мальчик поймал его взгляд из-под спутанных волос. Темные глаза глядели смело и гордо, выказывая полное пренебрежение к удручающему состоянию.

Николас хорошо знал этот взгляд: из гордости он был готов безмолвно голодать, но не унижался, прося подаяние. Он сам прошел через это, даже когда был освобожден добротой Холлов. Если бы первые несколько ночей капитан не кормил Николаса насильно, он бы вообще не ел.

«У тебя гордыня, как у самого Люцифера, – сообщил ему Холл. – Это единственное, что дала тебе семья, и, поверь мне, подобное наследство тебе ни к чему».

В памяти всплыло непрошеное воспоминание о ребенке, которого они с Софией видели прошлой ночью, умершего, зачахшего от болезни и голода, брошенного на улице, словно животное. Николас неуверенно улыбнулся мальчику, снимая сумку с плеча, осторожно вынул пару вещей, которые могли ему пригодиться, оставив только еду. Кожаная сумка была достаточно простой, чтобы сойти за сшитую в этом времени, к тому же он сомневался, что мальчик вообще обратит на это внимание. Следя за тем, чтобы не сказать ни слова, Николас протянул сумку несчастному.

Мальчик уставился на него, и Николас уловил миг, когда тот догадался: это подарок. Он выхватил сумку из его рук; Николас тихо рассмеялся, но стоило ему шагнуть дальше, маленькая рука поймала его за запястье, заставляя повернуться. Пальцы мальчугана исчезли под рубахой, и он вытащил тонкий кожаный шнурок, которого Николас не заметил. На нем болтался маленький кулон, чуть меньше мизинца Николаса. Мальчик поднял кулон, глядя на него суровыми темными глазами, пока Николас его не взял.

Значит, сделка. Николас кивнул в знак благодарности, и мальчик развернулся и побежал не оглядываясь. Он изучил нежданный подарок, держа его на свету.

Это оказалось лицо: покрашенное или подцвеченное стекло в форме человека с кудрявыми волосами, темными бровями, большими глазами и роскошной кудрявой бородой. Возможно, амулет? Он переложил вещи, которые достал из сумки, в руки, и дрожащими от осторожности пальцами нанизал стеклянную бусину на кожаный шнурок рядом с Эттиной сережкой.

– Картер! – рявкнула София.

Николас быстро нагнал Софию и Римуса, с подозрением наблюдающих за обменом. Он не оглядывался – не хотел давать мальчику возможность отказаться от подарка.

«Выживи, – подумал он. – Выживи. Беги»

– Ты смешон, – понизив голос, сообщила София. – Как же играть в героя на голодный желудок?

– Найду что-нибудь еще, – пожал плечами он. – Мне случалось не есть подолгу.

Голод был терпимым. Нестерпимо было вечно видеть эти глаза и мучиться раскаянием, что никогда не рассеется, сколько бы сладких мгновений ни принесла жизнь. Думать о подобном не было слабостью, как и чувствовать потребность помогать другим, спасать жизни. Это делало человеком. Он не мог не думать о том, что путешественники заходили слишком далеко со своим правилом всегда оставаться безмолвными свидетелями.

София посмотрела на него, напряженно фыркнув:

– Ты только оттягиваешь неизбежное. Не лучше ли уйти так, чем ждать того, что уготовили ему римляне?

«Я не бессердечна», – как-то сказала она. И это было правдой. Их сердца состояли из разных волокон, и, возможно, ее оказалось прочнее для подобных решений, чем его.

Он слишком устал, чтобы спорить. Да и София, как и он сам, шаркала по камням из последних сил. Даже в ее словах не хватало обычного яда и осуждения.

– Фицхью дома? – спросил Николас старика.

Римус покачал головой.

– Нет, видите ли, мой супруг – врач. Он обходит пациентов. А мне оставил выяснять, кто прошел через проход.

– Вы слышите проход отсюда? – удивился Николас, оглядываясь через плечо на раскинувшийся ниже город. В свете раннего утра бледный оттенок известняка казался все более захватывающим, отливая фиолетовым. Он перестал слышать проход, когда они вышли из города, улавливая лишь отдаленный стук кузнецов, проснувшихся с рассветом.

– Мы живем рядом с другим проходом, – объяснил Римус. – Он перекликается со своим братом на воде. Шум чудовищный, но позволяет знать, когда ожидать компанию.

Николас кивнул.

– Доволен, детектив? – поддела София. – Может, попробуем теперь ненадолго заткнуться? У меня после ночи голова раскалывается.

Римус замедлился, когда они подошли к следующей двери. Он последний раз повернулся, прижав палец к губам, прежде чем ее отворить. Дверь мучительно скрипнула, чиркнув по неровному камню. Николас нырнул под низкий свод и вошел в небольшой тенистый двор, положив руку на рукоять меча.

– Сюда, – прошептал Римус.

Николас осмотрелся вокруг, ища всевозможные входы и выходы. Груды луков, мечей, щитов и копий покоились рядом с метлами и другой домашней утварью. Колючая тревога взыграла в крови: здесь всего один вход – что случится, не пропустишь, но и не убежишь.

По крутой лестнице они поднялись на второй этаж, где их ждала еще одна дверь. Римус последний раз тревожно осмотрелся, прежде чем отпереть ее и впустить их внутрь.

Запах земли и зелени влился в сухой воздух, наполняя открытую комнату затхлым духом лекарств, встревожившим Николаса. Врачи в его времени зачастую оказывались не многим лучше палачей с инструментами столь же тупыми, как и их методы.

В левой части комнаты, прижавшись к стене, стояла кровать с зеленью на просушку. У противоположной стены размещались вещи Фицхью: еще больше сушащихся травок, маленькие флакончики и керамические горшки, точильный камень и примитивные весы. На другой стороне комнаты, у окна, оказалось тщательно обустроенное жилое пространство: низкий стол, ковер, покрывающий полированный каменный пол, стул и подушки. В центре стоял очаг, кипящий котелок отплевывался от разведенного под ним огня. Дом был уютным, но не этого Николас ожидал от двух путешественников. К их чести, вокруг не наблюдалось никаких внешних подсказок, что они чужды этой эпохе: большинство путешественников, даже Эттин прадедушка, не могли удержаться от соблазна устроить тайнички с безделушками и сувенирами. Вместо них в комнате стояло несколько небольших статуй и каменных статуэток древних богов.

– Мы можем обсудить все, что пожелаете, за трапезой, но сначала мне, как и вам, не помешало бы отдохнуть, – сказал Римус, садясь на кровать и снимая стоптанную обувь. – В подобающее время.

– Время не на нашей стороне, – заметил Николас, хотя София уже соорудила себе небольшое ложе из подушек возле очага и стола.

– Как и всегда, мальчик мой, – прокряхтел старик, продавливая перьевой матрас и веревочный каркас под ним. – Разве бывало по-другому?

– Почему вы так уверены, что злоумышленники нас не побеспокоят? – поинтересовался Николас. – Что не выследят нас здесь?

– Они передвигаются в темноте, – объяснил мужчина, задувая свечу на столике рядом с кроватью. – Мы в безопасности. Во всяком случае, сегодня.

Николас продемонстрировал разочарование резким вздохом, но, найдя место, растянулся на ковре. Неровный пол под ним был столь же неумолим, как и во всех остальных посещенных недавно столетиях. Он воспользовался возможностью, чтобы оценить раны, а так же новые горячие всплески боли в правой руке. Подняв ее, рассматривал узор, выгравированный на кольце, в мягком утреннем свете.

Снова попробовал его снять.

Снова не смог.

В очередной раз фыркнув, скрестил руки на груди и повернулся спиной к стене, закрывая сухие глаза. Но так и не заснул. Разум не дал себя отвлечь, представляя Эттино лицо, как сладко ее тело выгибалось рядом с ним. Не дал он и забыть знакомое чувство: что на него уставился чей-то пристальный взгляд.

Но несколько часов спустя, когда Николас, наконец, повернулся, чтобы подтвердить свои подозрения, что за ним наблюдают, Римус крепко спал, а единственным, что двигалось за дверью, оказался одинокий ветер.



Несколько часов спустя, когда солнце ворвалось в комнату, нагревая ее, Николас приподнялся над столом, пытаясь проснуться. Или, по крайней мере, взбодриться. София, спавшая без лишних мыслей, побарабанила пальцами по низкому столику, нетерпеливо дожидаясь, пока мужчина заварит чай и приготовит овес.

– Пожалуйста, – сказал Римус, передавая небольшую деревянную чашку Софии, морщась от боли, когда горячая жидкость выплеснулась на его дрожащие руки. Вторую протянул Николасу, третью наполнил себе.

– Сперва оговорим секретность, – сказал Николас. – Наши разговоры не должны покинуть эту комнату.

Брови Римуса поползли вверх.

– Кому мне рассказывать, кроме Фицхью? Мы не принимаем гостей, а даже если бы захотели, Сайрус не разрешает ни с кем контактировать. Я не могу связаться со своей семьей Жакаранд, а Фиц – со своими ближайшими родственниками Айронвудами. Нас убили бы за неподчинение.

Николасу следовало догадаться: он и сам прошел ссылку, ограниченный своим естественным временем. Но слова мужчины звучали не слишком многообещающе, учитывая, что именно они хотели узнать.

– Так перейдем же к делу, мои новые друзья, – сказал Римус. – Задавайте свои вопросы. А я задам свои.

Подув на чай, София от души отхлебнула. Ее лицо сморщилось, губы скривились:

– На вкус – настой пыли.

– Это зеленый чай, – возмущенно заявил Римус. – Вкус истинной земли. В эту эпоху и на этом материке его не так-то легко достать, так что проявите уважение.

– Как вам будет угодно.

Николас предпочитал чаю горький черный кофе, но был готов попробовать любой стимулятор для мозга. Он поднес чашку ко рту, смочив губы. Чай пах мокрой травой, на вкус отдавал горечью: ничего подкрепляющего или освежающего. Поставив чашку на пол подле себя, он перегнулся через стол.

– Мы хотим найти последний общий год после двух изменений временной шкалы. Вы получали какие-нибудь сообщения о них?

Мужчина выглядел потрясенным.

– Ох, боюсь, вы серьезно переоценили нашу связь с внешним миром. Если вы еще не поняли: никакой. Мы больше не получаем сообщений, потому что нам нельзя путешествовать, и поэтому никакие опасности, которые влекут за собой смещения, нас не касаются. Вот уже много лет мы сидим в этой эпохе без связей… пищи и гарантии, что когда-либо сможем ее покинуть.

«Черт возьми», – подумал уставший и до глубины души разочарованный Николас. А на что они рассчитывали?

– Глупо было думать, что он простит вас, если вы приползете к нему на брюхе, – заметила София, изогнув бровь.

– Мне жаль, что он попросту не казнил нас с остальными. Он оставил нас здесь. Потому что знал: это место станет нашей могилой, и мы будем каждый день вспоминать, чем разозлили его, и сожалеть об этом, – посетовал Римус. – Но теперь мы с Фицем сожалеем только о том, что струсили и покинули Тернов. Среди них пришлось нелегко, особенно когда оказалось, что Айронвуд уничтожил добрую их половину. Но скажите… принимая во внимание все, что происходит, он достаточно отвлекся от нас с Фицем, чтобы мы могли незаметно перебраться в другую эпоху? Он сказал, на выходах обоих проходов стоят люди, чтобы мы не смогли улизнуть.

– Когда мы проходили, никого не было, – призналась София. – Неужели вы никогда не проверяли? Ни разу?

– Нет. Он так гневался, а мы оказались настолько глупы, что решили, будто он нас простит, если мы сослужим ему хорошую службу, – мрачно рассмеялся Римус. – Какой же я дурак. Но теперь с этим покончено. Мы с Фицем проводим вас к другому проходу в городе, когда он вернется. На этот раз мы испаримся.

Николасу понравилось, как слова старика вибрировали от негодования. Потирая покалывающую руку, он смотрел на Римуса, пытаясь разглядеть признаки лжи, но видел лишь человека, ожесточенного разочарованием.

– Я думал, вы пришли из-за моей работы о Тенях… исследования, которое Сайрус заставил меня провести, – сказал Римус, помешав овес и передав гостям две дымящиеся миски. – Обладая знаниями древнего путешественника, да, я могу вам помочь. Вероятно, это единственное, на что я сейчас гожусь. Остальное – за пределами моего поля зрения и знаний.

Николас на мгновение отвлекся на то, как сильно ему приходилось сжимать деревянную ложку, чтобы чувствовать ее. Сдерживая разрывающий сердце страх, он сосредоточил все внимание на еде. Овсянка оказалась безвкусной и обжигающей, но Николас не сомневался, что они с Софией никогда не заглатывали еду с большей жадностью.

– Может ли кто-нибудь помочь нам найти последний общий год без возвращения к Айронвуду? – спросил Николас, отставляя миску в сторону.

Римус задумался.

– Самые крупные изменения произошли в девятнадцатом и двадцатых веках. Попробуйте спросить у стража Изабеллы Мур в Бостоне. Айронвуд убил ее сына примерно в то же время, когда мы с Фицхью присоединились к Тернам. Я знаю, что у нее большие связи, и что никакой любви к старику она не испытывает. Найдите ее в любое время после 1916 и до 1940.

Еще одна ниточка. Которая могла привести их туда же, куда и эта: в никуда. Парень заставил здоровую руку отпустить край стола, в который он вцепился.

– Что вы имели в виду, когда сказали, будто мы пришли из-за… Теней? – спросила София, дуя на чай, прежде чем как следует отхлебнуть. – Что вы о них знаете?

Римуса, казалось, задело, когда она то ли икнула, то ли рыгнула, то ли издала оба очаровательных звука одновременно.

– Думаю, сперва вам следует честно ответить, что вы по-настоящему ищите, – сказал он, – насколько я знаю, они охотятся за одной вещью: астролябией.

Николас почувствовал, как по загривку пробежали мурашки. Даже София подавилась последним глотком чая.

– Удивлены? – усмехнулся Римус. – Сайрус никогда не меняется, даже в самые опасные времена. Но что говорить: знание – сила. В частности поэтому он скрывает правду о своей истории и природе.

С этим Николас поспорить не мог.

– А вы откуда знаете?

– Прежде чем Айронвуд вышвырнул меня, я был хранителем семейных архивов – дольше, чем вы живете, – объяснил Римус. – Я знаю такое, от чего застынет кровь в ваших жилах. Отчасти поэтому он так разъярился, когда мы ушли. Не хотел, чтобы кто-либо завладел этими знаниями, особенно Генри Хемлок. Но и казнить меня ему тоже не с руки: старые записи сожжены, и у меня может оказаться последняя крупица сведений, которая ему нужна. Я знаю, что, по легенде, для создания прохода требуется астролябия, но знаю также, что нужно и что-то из того года, в который вы хотите попасть. Я знаю песни, позабытые всеми остальными.

Подтверждая слова Римуса, София кивнула Николасу.

– Что вы знаете об алхимии? – спросил Римус. – О ее основных принципах?

– Я знаю, что это куча мусора, – отрезала София. – Старомодный вздор, подстрекающий жалких недоумков тратить время, пытаясь превратить свинец в золото, искать лекарство ото всех болезней и эликсир бессмертия.

– София, – одернул девушку Николас. Ему не хотелось с ней ругаться, но лучше получить все возможные сведения и поскорее убраться отсюда.

– Ты обозначила некоторые принципы, да, но основные из них распространяются далеко за пределы материального. Можно сказать, что алхимия – это поиск понимания истиной природы мироздания и управления энергией, тщательное изучение прекрасной тайны жизни, смерти и, возможно, воскрешения. «Вверху, как и внизу, внутри, как и снаружи, в мирозданье, как и в душе».

Это объясняло те странные символы, которые Николас видел в магазине и мастерской Белладонны. Алхимия стала не только верой, но и ремеслом.

– Некогда жил один человек, пришедший к совершенному знанию, расширивший понимание, как достигнуть бессмертия… есть ли лучший способ подчинить жизнь, чем уничтожив то, что ее ограничивает?

– Время, – закончил Николас, – вы хотите сказать…

– Этот человек, основатель нашего рода, – продолжил Римус, – укротил силы, превратил их в нечто новое, нечто, связанное с первобытной мощью собственной крови. Силы эти заключались в устройстве, ключе, которое позволяло ему держать их под контролем. Для троих его детей изготовили три копии главного ключа, но все они были слабее. Потомки жестоко сражались за обладание изначальным ключом, каждый по своему разумению, пока однажды двое старших не ополчились на младшего, которого считали любимчиком алхимика. Когда алхимик попытался вмешаться, его и младшего убили в бою.

– Как это по-айронвудски, – пробормотала София.

– В возникшей неразберихе главный ключ украл четвертый ребенок – бастард, сын бедной девушки. София выпрямилась, гневно приподняв верхнюю губу при слове «бастард». И впервые за все это время Николас понял, что никогда не думал о ее происхождении… таком же, как и собственном. – Живя в тени законных братьев и сестры, будучи учеником алхимика, он знал, как использовать силу главного ключа, – главной астролябии, – а еще он знал, что остальные никогда не позволили бы ему завладеть ею. И ученик убежал на столетия, петляя во времени, пока не запутал следы так, что до него не смогли дотянуться обладатели более слабых астролябий, – продолжил Римус. – Прошли годы, и он, освободившись от страхов, начал плодить семьи по всему континенту. Но дальнейшее использование астролябии изменило его природу, приведя к любопытным результатам. Его жизнь растянулась на века, и дети, которых он произвел, унаследовали способность проходить через созданные им проходы, не нуждаясь в астролябии. Словно, используя астролябию, он впитал в себя ее сущность, стал ее продолжением. То же произошло и с его братом и сестрой, и старший, наконец, нашел и убил старого и дряхлого брата-бастарда.

– Как же так, если их жизни оказались продлены? – спросила София.

– Да, их жизни оказались продлены, и они почти не старели, но лишь до тех пор, пока их существование не обрывала насильственная смерть, – объяснил Римус. – Наши родословные уже разбавлены, и мы живем, сколько отведено обычным людям, но небольшие проблески силы астролябии остаются, позволяя нам путешествовать.

Николас покачал головой. Разговоры об алхимии, бессмертии за пределами рая, казались слишком языческими, чтобы быть правдой.

«И все же…» – снова мрачно подумал он.

В рассказе Римуса присутствовало нечто неоспоримое – страх был мощнейшим стимулом, особенно в сочетании с решимостью выжить. Хотя рассказ мог оказаться немного приукрашенным, в нем чувствовалось правдоподобие.

– Дочь пала жертвой истории: о ней не осталось никаких записей, кроме того, что брат украл у нее астролябию. Теперь осталась всего одна – главная астролябия, – и если безумные верования Сайруса верны, старший сын все еще охотится за нею.

– Я думал, у каждой из четырех семей была своя астролябия, – сказал Николас. Семья Линденов в таком случае несколько поколений держала у себя оригинал.

– Возможно, они обладали ими некоторое время, но потом они были снова украдены. За старшим сыном стоит значительная сила: путешественники, забранные из семей, похищенные, чтобы служить только ему. За неимением лучшего, более точного слова, в нашей истории их называют Тенями, – при этих словах Николас поджал губы, что не ускользнуло от Римуса. Старик усмехнулся, прежде чем продолжить. – Чувствую, вы оба мне не верите. Конечно, я понимаю, как все это звучит.

– Как полная чушь, – огрызнулась София.

– В нашей забытой истории есть вещи столь древние, что ключи должно искать в суевериях и кошмарах. Несколько поколений назад хранилище старых записей сгорело по вине одной единственной свечи, и теперь доказательств существования алхимика и Теней осталось так мало, что большинство путешественников просто отказываются в них верить. Пропажу детей объясняют тем, что их осиротили изменения временной шкалы, или что они просто забрели в проход и не нашли пути обратно. Разум, как известно, способен выдумать множество объяснений злу.

Николас покачал головой, снова потирая глаза.

– Какую роль играют Тени?

– Они слуги, выполняют пожелания сына алхимика и похищают детей путешественников, дабы не прерывать цикл служения и поиска главной астролябии, – сказал Римус с самым серьезным видом. – Хотя их история утеряна, и детей теперь пропадает все меньше и меньше, малышам по-прежнему прививают страх перед ними, пусть и невольно. Скажи-ка, девочка, неужели ты не помнишь старой песенки: «Из тени придут они, ужас неся…»

София удивила Николаса, без запинки закончив:

– «Из тени придут и похитят тебя», – но выглядела она, мягко говоря, не впечатленной. – И к чему тут эти дурные стишки?

– Давай-ка до конца, девочка, – перебил Римус. – Как там дальше?

Презрительно посмотрев на старика, она все-таки тихонечко пропела:

– «Следи за часом, следи за днем… и не ходи прямым путем».

– Тени – вот кто на вас охотится, – объяснил Римус. – Тени его величественного солнца. Они не остановятся ни перед чем, чтобы отобрать астролябию, если вам случится ее найти. К сожалению, ваши пути пересеклись, и распутать их уже не получится.

– Неужели ничего нельзя поделать? – спросил Николас. – Вы не читали об их методах в бытность хранителем записей?

Пожав плечами, старик поднялся и сходил к очагу за своей порцией овсяной каши. В повисшей тишине он с головой ушел в гипнотическое помешивание. Какая-то мысль настойчиво билась у Николаса в голове, требуя внимания.

Серьезно задумавшись, София с глубоким вздохом уткнулась лицом в руки. Но Николас слишком волновался, чтобы сидеть на месте; он был сыт по горло нелепыми сказками, и не мог ждать, сложа руки. Он принялся нарезать круги по тесной комнате, изредка останавливаясь, чтобы изучить небольшой кусок декоративной плитки, бюст, маленькие деревянные ящички. В одном оказался твердый прямоугольный предмет, завернутый в мешковину: губная гармошка.

Мучительная минута препирательств с совестью. Пальцы пробежали по прохладному металлу, в сияющей поверхности отразилось осунувшееся лицо. Ему случалось красть в детстве – объедки, внимание, свободу на время – но возникшее желание вызвало прилив жгучей ненависти к самому себе.

Николас закрыл ящичек и повернулся туда, где Фицхью Жакаранда обычно молол в ступке снадобья и готовил препараты, как все целители, корабельные хирурги или знахари, когда не драли гнилые зубы и не отпиливали конечности.

Под деревянной скамьей, притулившись, почти вне поля зрения, стояла жесткая цилиндрическая кожаная сумка, слегка приоткрытая. Обернувшись, чтобы убедиться, что старик занят горшком в очаге, Николас подтолкнул сумку ногой, раскрывая ее до конца. Она оказалась наполнена до краев, чуть ли не извергалась мешочками, аккуратно смотанными бинтами и такими же маленькими пузырьками, как на столе. Под ними лежали инструменты, начищенные и готовые к использованию. Ноющее чувство вернулось, а потом озарение, словно взрыв пороха, чуть не сбило Николаса с ног. Следя за стариком краешком глаза, он попытался унять голос и глубоко вдохнул, прежде чем спросить.

– Почему Фицхью оставил здесь сумку, если ушел на обходы?

Римус перестал помешивать овсянку и, сгорбившись, застыл на месте. Сердце ухнуло, и ладонь Николаса легла на рукоять меча. В пульсирующей тишине, повисшей между ними, Римус потянулся к ближайшему ножу, его рука, дрожа, сжала рукоятку, и старик выставил нож перед собой.

– Бежать не советую. Сделаете только хуже, – сказал Римус. – К тому же далеко не убежите.

Петроград

1919

16

Этта заблуждалась, полагая, что «Маленькая столовая» будет в чем-то похожа на обычную столовую, которую можно найти в любом доме: слегка потертая мебель, пол, исчерканный стульями и подошвами, выдающие индивидуальность хозяина мелочи тут и там. В действительности же столовая оказался миниатюрной вариацией величественных залов, которые они проходили, разве что с одной люстрой вместо пяти-шести-семи.

Всего было слишком много, чтобы сразу охватить взглядом: в зеркале, висевшем над маленьким камином рядом с массивными золотыми часами и канделябрами, изящно расставленными на каминной полке, Этта увидела свое потрясенное отражение.

Этту посадили в двух стульях от царя, рядом с Генри, севшим справа от монарха. Просиявшей Уинифред назначили место слева, за нею сел Дженкинс, выглядевший столь же растерянным и не знавшим, куда деваться, как и Этта. Отсутствовали и другой телохранитель Тернов, и Джулиан – его хоть и пригласили во дворец, ужинать с императором не позвали. Этта сочла это справедливым и мудрым, учитывая разорение, в которое вверг его дедушка эту часть света в другой временной шкале.

Лакей выдвинул для нее обтянутый желтым шелком стул, тут же задвинув его обратно, едва она села. Теперь, заняв свое место, Этта увидела, что расположение гостей весьма демократично: царь мог легко видеть всех и обратиться к любому за столом, отчего вечер в самом деле мог показаться тихим семейным ужином.

А потом начался тщательно выверенный балет монаршей трапезы. Этте налили супу, на мелкой тарелке рядом материализовались пирожки с мясом. Девушка скользнула взглядом на отца, который поглядывал на царя. Когда тот проглотил первую ложку, приступил к еде и Генри, и следом за ним Этта. В Сан-Франциско она перехватила кусок хлеба и немного фруктов в гостинице, где они переодевались, но и близко не ела ничего столь же насыщающего, как густой суп-пюре, или столь же теплого, как пирожки.

– Скажите мне, – обратился Генри к давящей тишине, – как поживает ваша супруга, ваше императорское величество? Ей нездоровилось в мой прошлый визит, и я сожалею, что не имел возможности увидеться с нею.

– Ей значительно лучше, благодарю вас, – ответил Николай II. – Она наслаждается пребыванием в загородной резиденции, и я счастлив видеть ее столь довольной.

– Весьма рад, – заметил Генри.

Покончив с первым блюдом, Генри положил ложку на тарелку, а руки – на колени. В ту же секунду один из официантов заменил прибор и тарелку. Уинифред сделала то же самое, и, словно по волшебству – или, по крайней мере, великолепно отрепетировано – другой официант подскочил к ней.

Этта повторила их действия и в очередной раз поразилась скорости, с которой исчезли ее суповая миска и маленькая тарелочка; удивило ее и то, что к каждому участнику ужина приставлен собственный официант. Царский лакей оказался весьма преклонного возраста и сгибался под весом тяжелого подноса. Этту тронуло, как царь незаметно поддержал трясущуюся руку старика, пока тот наполнял его бокал.

Официанты Уинифред и Дженкинса перекинулись взглядами через стол – молодые и крепкие по сравнению со слугой, приставленным к Этте. Он выглядел так, словно вот-вот разболеется окончательно. На его бледном лбу выступили градины пота, когда он уносил очередной поднос.

Следующим блюдом была рыба – двинская стерлядь в шампанском, от которой Уинифред пришла в такой преувеличенный восторг, что Этте стало за нее стыдно. Затем настал черед курицы в столь пряном соусе, что Этта не могла разобрать приправы, и – коль скоро мяса явно не хватало – ветчины. К каждой перемене блюд подавали новое вино, его было так много, что Уинифред начала клевать носом, а Этте пришлось перейти на минеральную воду, чтобы не сползти со стула.

«А еще пираткой называлась, – подумала она. – Не может выдержать нескольких бокалов вина».

Этта еще ковыряла ветчину, когда Николай опустошил тарелку. Очевидно, здесь действовало еще одно негласное правило: как только царь наелся, наелись и вы, что бы ни оставалось на вашей тарелке. Этта обнаружила перед собой чистую скатерть, не успев вынуть вилку изо рта.

– Персиковый десерт, мой любимый! – проворковала Уинифред, увидев вплывающую в зал следующую порцию маленьких тарелочек. Желе, мороженое, десерты – Этта опасалась, что, съешь она еще хоть кусочек, ее затошнит. Приставленному к ней слуге, кажется, уже стало совсем нехорошо: у него тряслись руки, когда он ставил последнюю тарелку перед нею, да так, что фарфор звякнул о стол. Этта могла поклясться, что почувствовала каплю пота, упавшую на ее обнаженную шею. Она поглядела на Генри, который, прищурившись, следил глазами за официантом. Девушка чувствовала, что ее пульс скачет стаккато.

– Я помню, – улыбнулся царь. – Уверен: найти персики в это время года было нелегко, но ваша радостная улыбка стоит любых усилий.

Официант Этты наконец-то покинул комнату, и на его место заступил новый. Подойдя к серванту, он извлек бутылку вина из ведерка со льдом. На вид она ничем не отличалась от остальных – с тем же вензелем Николая II и имперским орлом, вот только, поворачиваясь к столу, официант держал ее за горлышко, а не за основание.

– Вы слишком добры, – вспыхнула Уинифред. – Не сомневаюсь: это было…

Дженкинс вскочил со своего стула:

– Айрон…

Миг назад Этта сидела на стуле, а в следующий уже падала на спину, сбитая могучей рукой Генри. За секунду до того, как удариться об пол, девушка успела увидеть, что официант вскинул бутылку и бросил на стол, между царем и Уинифред, успев выкрикнуть три слова по-русски:

– Da zdravstvuyet revolyuziya!

Генри навалился на нее всем весом, выбивая воздух из легких. Стены и потолок закружились, меняя цвета, словно их смывало дождем. Время задрожало, сотрясаемое силой наступающих перемен. С ревом, от которого лопались барабанные перепонки, воздух толкнула горячая взрывная волна, и пол под ними растворился.

Карфаген

148 г. до н. э

17

Пламя выхватило длинное лезвие ножа, который Римус держал наизготовку, но лицо старика оставалось в тени. Единственным звуком в комнате, перекрывающим треск огня, было прерывистое дыхание Николаса.

Наконец Римус произнес тихим дрожащим голосом:

– Вы должны понять… Нам некуда идти… Это единственный способ.

– Единственный способ чего? – требовательно поинтересовался Николас. Взглянув на Софию, которая все еще сидела за столом, уткнувшись лицом в ладони, он прошипел: – Просыпайся, а?

– Выжить. Никто из нас не может выжить без защиты Сайруса, без родни или милости. Нет места, где бы он нас не нашел, и где бы Терны не попытались убить нас за то, что мы их предали. Он нужен нам. Мне нужно, чтобы он снова мне поверил…

– София, – снова прошипел Николас. – Мы уходим.

– Ты, видимо, насколько ему нужен, – проговорил Римус, пытаясь распрямиться, – что гонец дошел даже до нас, суля награду. Так мы вернем его милость.

– А все, что вы наговорили тут о свободе, о том, что сбежали от него подальше… почему это не может оказаться правдой? Почему бы вам не убежать вместе с нами?

– Ничего не получится, ничего не получится… – немощь старика сделала свое дело: Николас не видел в нем серьезной угрозы, зная, что с легкостью одолеет. Получается, его провели уже дважды. Омерзение охватило его. Существует ли предел человеческой низости? Каждый следующий путешественник оказывался корыстнее предыдущего.

– Так Фицхью отправился за кавалерией?

Лопни его глаза. У них с Софией не получится вернуться к проходу на воде, но он мог бы найти другой, о котором говорил Римус, если она просто… Николас обернулся на звук первого натужного вздоха. София отшатнулась от стола с хриплым кашлем, ее руки, словно сведенные судорогой, вцепились в край.

– В чем дело? София?

– Не… – выдохнула она, – не чувствую ног.

Николас обернулся к старику, так быстро вытащив меч, что тот загудел, рассекая воздух.

– Что вы сделали?

Римус улыбнулся, подсвеченный очагом.

– Знаешь ли ты, – начал он ломким голосом, – что семьи объединились под именами деревьев, считая, что это символизирует их будущие достижения и глубоко уходящие в прошлое корни? Айронвуд[6], Жакаранда[7], Линден[8]… Однако я всегда думал, что Хемлоки выбрали имя не в честь дерева[9], а в честь ядовитой травки[10].

– Вы… – задохнулась София.

Николас притих, опустошенный. Ядовитая трава. Но тогда это…

Боже!

– Верно, – улыбаясь, кивнул Римус. – Хемлоки ядовиты и творят свои злодейства исподволь, как действует чай, который вы пили. Вызнав твои желания, они завлекают обещаниями доверия и уважения, россказнями о временной шкале, чтобы заставить покориться своей воле.

София повернулась к Николасу, на ее лице отразился неприкрытый ужас. И его кровь вскипела. Такое выражение лица у той, кому не ведом страх, – он не сомневался, что никогда его не забудет. Она вцепилась в ноги, словно пытаясь силой вернуть чувствительность.

– Теперь тебе не вернуться, а? – фыркнул ей Римус. – Я за пределами досягаемости, и вы столь ничтожны в этом мире, что временная шкала даже не шелохнется из-за вашей неминуемой смерти.

Николас молнией обрушился на старика, толкая его к очагу, достаточно близко, чтобы его туника начала тлеть, а воздух наполнился вонью паленых волос. Улыбка Римуса дрогнула, глаза вспыхнули.

– Ты не…

– Не пил ваше отвратное варево? – усмехнулся Николас. – Нет, не пил. Римус яростно полоснул ножом, целясь в руку, в которой Николас держал меч, и задел челюсть. Парень впечатал старика в стену, на этот раз посильнее, выбивая дыхание из его легких и нож из пальцев. Тот с грохотом упал на пол, и Николас пнул его к огню. Римус насмешливо скривился, словно подначивая Николаса бросить оружие в огонь. Николас схватил старика за тунику, предостерегающе встряхнув.

– Есть ли противоядие? Отвечай, черт тебя дери!

Большая часть его ярости была направлена не на Римуса Жакаранду: Николасу хотелось поколотить самого себя за то, что просмотрел сигналы, подсказки. Даже заметив, что Римус темнит, он не придал этому значения.

– Скоро узнаете, – ответил старик, глядя на Софию, которая изо всех сил пыталась подняться на ноги. – Зря вы сюда пришли…

Николас ударил мужчину рукояткой меча по виску, и тот провалился в беспамятство. Он едва не упал в огонь, но Николас удержал его, бросив скрюченную фигурку на пол.

«Какой же ты дурак, – подумал Николас, – если считаешь, что Айронвуд способен прощать».

– Ник… Карт…

Он бросился к Софии, встав возле нее на колени. Рука девушки сорвалась, и он, поймав ее, ободряюще сжал. Что ему известно о болиголове, кроме того, что этот яд убил Сократа?

– Ты знаешь какие-нибудь противоядия?

Лицо исказилось болью и страхом, но она все-таки окатила его скептическим взглядом.

Черт. У кого спросить, как ей помочь? Они не могли остаться здесь, в Карфагене: они не знали языка, не знали, как найти врача, их было слишком легко выследить. Средь ясного утреннего неба грянул гром, и Николас подскочил от грохота, заглушившего треск огня и на равных соперничая с молотами римлян в гавани. Другой проход.

«Нет времени, – подумал он, – нет времени».

Наклонившись, он подхватил свои пожитки и запихнул в сумку Софии, перекинув ремень через плечо. Обернувшись, Николас увидел, как девушка попыталась скорчить рожу, но не смогла.

– Прости, – проговорил он, наклоняясь, чтобы поднять ее. Она умудрилась поднять руку и шлепнуть его по лицу в знак протеста.

– Не уверен, что ты сможешь уйти отсюда на своих двоих, но если думаешь, что улетишь на крыльях гордости, то конечно…

Она затихла:

– Не… думаю…

Он поднялся на нетвердых ногах, и в глазах потемнело, когда кровь отхлынула от головы. Николас потратил драгоценные секунды, дожидаясь, пока обретет равновесие. Кожа девушки приобрела болезненный оттенок цвета рыбы, слишком долго пробывшей без воды, руки дрожали…

Лекарство. Наверняка не бывает яда без противоядия. Наверняка здесь что-то есть, если Фицхью Жакаранда в самом деле лекарь. Наверняка…

Николас отнес девушку к столу, опустил ее, чтобы поднять и закрыть сумку. Добежав до двери в два быстрых шага, он вдруг вернулся к сундуку, заметив небольшой деревянный ящичек. Пыхтя, вытащил оттуда гармошку и засунул в сумку Софии. Сейчас она была им не нужна: проход и так гудел во всю мощь, но Николасу не верилось, что следующий найдется так же просто.

Он пинком распахнул дверь, перекидывая Софию с рук на плечо. Она слабо стукнула его в знак протеста.

– Так легче беж… – слова умерли у него в горле.

Со второго этажа здания ему было хорошо видно, что находится за стеной дворика на улице.

Четыре фигуры поспешно пробирались через толпу: четверо мужчин в море женщин и детей. Возглавляющий процессию мужчина со светлыми, словно солома, волосами, одетый в выцветшую голубую тунику, выглядел старше остальных. Казалось, бегущие сзади вот-вот растопчут его. «Туники» тех троих казались жалким подобием тог, вероятно, сделанные из простыней, в спешке сорванных с каких-то кроватей что еще хуже: их волосы по-прежнему оставались разделенными пробором и приглаженными по моде девятнадцатого или двадцатого веков. Один даже носил аккуратно подстриженные усы, темневшие, словно слизняк, над верхней губой.