— Бигглз забирается в самолет, — начал Джехангир, поднимая ложку, — закрывает кабину.

Он изобразил включение двигателя, объявил, что колодки убраны и самолет готов к взлету. Ложка описала несколько кругов в миске, поднялась в воздух, качнулась и круто пошла на снижение.

— Готовимся к посадке, дедушка.

Нариман широко раскрыл рот.

Ложка прицельно села, он сомкнул губы — пища была благополучно сгружена.

— Теперь последняя, — «объявил Джехангир, выскребая со дна остатки, — готов?

На сей раз воздушная акробатика была еще сложнее.

— Открыть бомбовый люк!

Рис просыпался мимо рта Наримана на шею и воротник.

Роксана влетела с балкона с Йезадовой рубашкой в руках.

— Я же говорила тебе! Пять минут не можешь обойтись без выдумок!

— Моя вина, — хихикнул Нариман. — Плохо рот открыл.

— Не защищай этого мальчишку, папа, а то с ним совсем сладу не будет. Будь с ним построже.

Роксана спросила, подать ли ему тазик, чтобы он прополоскал рот: он всегда ополаскивал протезы после еды. По тому, как он покачал головой, она поняла, что отец не хочет утруждать ее без крайней надобности.

— Что у нас теперь на повестке дня? — спросил он Джехангира. — Ты меня кормил, а я могу помочь тебе сделать уроки.

— Уроки не на повестке дня, — ответил Джехангир, наслаждаясь новым словечком. — На повестке дня большая мамина кровать, буду лежать и читать.

— Можешь читать здесь, почитаешь мне вслух, чтобы и я получил удовольствие.

Джехангир заколебался — вслух он читал дважды в год, на экзамене по чтению и декламации.

— Вообще-то я уже три главы прочитал. И тебе не понравится, это же детская книжка, Инид Блайтон.

— Ничего, можешь читать мне четвертую главу. Если покажется скучно, я скажу. Честное слово.

В четвертой главе Джехангир и Нариман узнали, что Джордж за плохое поведение, о котором говорилось в предыдущих главах, отправлена отцом в свою комнату, где теперь изнывает в одиночестве; хуже того, отец упрямо зовет ее Джорджиной («Она терпеть не может свое имя, потому что она сорванец», — на ходу пояснил деду Джехангир). Джулиан, Дик и Анна, которые приехали погостить на каникулы («Это кузены Джордж», — пояснил Джехангир), считают, что дядя Квентин слишком сурово обошелся с бедной Джордж. А ей-то, бедняжке, каково — не пустили с ними на прогулку по берегу, а погода просто замечательная, море этим утром такое потрясающе голубое («Лазурное», — сказал дедушка, небесно-голубое. «Лазурное», — повторил Джехангир), Тимми, безостановочно виляя пышным хвостом, отлично проводит время, обследуя каждый камень и ракушку, в испуге облаивая каждого напуганного краба, чем очень смешит их всех, хотя не так уж и хочется смеяться без милой бедняжки Джордж, и…

Мама тихонько коснулась его плеча. Он поднял глаза от книги. Она приложила палец к губам и указала на диван: дедушка заснул.

Ее отец и ее сын еще спали, когда в половине четвертого она зажгла плиту, приготовила чай, засыпав заварку прямо в чайник с кипятком. Послеполуденный чай не удостаивался заварочного чайника и стеганого чехла, которыми она пользовалась по утрам. Она подумала о распорядке своего дня, сложившемся за годы, и ей пришло в голову, что это странно, ведь утро проходит в страшной спешке, неторопливый ритуал куда больше подошел бы для чая во второй половине дня.

Но ради Йезада она тщательно накрывала стол к завтраку — он любил утренние часы. Любил завтрак — играет радио, в квартире и во всем доме суета, внизу на улице разносчики нараспев выкликают товары, с лету бросаются к покупателям, которые подзывают их хлопком в ладоши или громким шипом. Под настроение Йезад подражал ритмичным выкрикам и распевам продавцов, потом в этом соревновались и сыновья.

Роксана тоже прислушивалась к крикам разносчиков, выжидая время, чтобы спуститься вниз с кошельком. Кое-кто из соседей держал наготове корзину с веревкой; в корзину клали деньги, опускали ее на веревке из окна, потом втягивали наверх со сдачей, с картошкой, луком, бараниной, хлебом — кому что нужно. Роксана корзиной не пользовалась — ей не нравилось демонстрировать свои закупки соседям. Йезад шутил, что, наблюдая за этой корзинно-веревочной коммерцией, можно в любой день определить, кто что ест.

Йезад всегда шутит и дурачится по утрам, болтает с сыновьями, рассказывает им истории. Только вчера он рассказывал про старого мистера Энджинира, который всю жизнь прожил в их доме и недавно умер.

— Ты помнишь его фокус с веревкой, Рокси?

Она улыбнулась, Джехангир с Мурадом клянчили, чтобы им тоже рассказали. Вода еще не нагрелась, и Йезад начал рассказ о том, что придумал старый Энджинир много лет назад, когда у него было туго с деньгами. Он каждое утро дожидался у своего окна на втором этаже появления торговца яйцами. Ему было известно, что с балкона третьего этажа спустят корзину, торговец уложит в нее свой хрупкий товар, и корзину медленно потянут наверх. Когда корзина проплывала мимо окна мистера Энджинира, проворная рука выхватывала яичко — к завтраку. Корзина добиралась до места назначения, и с верхнего балкона раздавался возмущенный крик:

«Эй, ты что же делаешь, дюжина — это двенадцать яиц, а не одиннадцать!»

Торговец упирался, клялся и божился, что отсчитал ровно двенадцать штук, но ему не верили, и бедняга отправлял наверх еще одно яйцо.

Но однажды утром злодейская рука была замечена. Энджинир был пойман с яичным, сострил Йезад.

Верхние жильцы, смущаясь, отправились выяснять отношения. Но мистер Энджинир и глазом не моргнув спросил: «Да кто я такой, чтобы отказываться от того, что Бог посылает прямо в мое окно?»

Тут Джехангир и Мурад уже просто покатились со смеху. Они смеялись с восторгом и пониманием, а их отец завершал рассказ словами:

— С тех пор все в доме знают о знаменитом «Энджинировом фокусе с веревкой».

Мурад сказал, что это напоминает ему другую отцовскую историю: про царя по имени Сизиф и про его наказание в Аиде…

— Вот я и думаю, что мистер Энджинир похож на Сизифа.

— Это почему еще? — возмутился брат. — Мистеру Энджиниру не приходилось раз за разом толкать огромный камень в ropy.

— Все равно, — стоял на своем Мурад, подыскивая объяснение, — каждый день корзина то вниз, то вверх, а у бедного мистера Энджинира нет денег, он прячется за окном, чтобы украсть яйцо… Тоже ведь ежедневная кара. Печально это.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал отец. — Если вдуматься, то каждый из нас по-своему Сизиф.

Наступила тишина. Все задумались. Потом Джехангир серьезно кивнул головой:

— Я понял. Это как домашнее задание. Каждый день делаешь домашнее задание, а на другой день задают новое, и так без конца.

Джехангир всех рассмешил.

— Но у истории про Энджинира есть хеппи-энд. Через несколько дней, после того как он попался, утром позвонили в дверь. Открывает — никого. Только бумажный пакет на полу, а внутри-яйцо. И это повторялось дважды в неделю до самой его кончины.

— Почему только два раза в неделю? — спросил Мурад. — Почему не каждый день по яйцу?

— Кто его знает, — пожал плечами Йезад.

Роксана, со значением взглянув на мужа, высказала предположение, что тайный благодетель не хотел, чтобы у старика повысился холестерин. Йезад сделал вид, что не слышит.

А мальчики начали составлять список вкусных вещей, которые им бы хотелось найти в корзине, проплывающей мимо окна: круглые, сдобные маффины с маслом, овсянка, копченая селедка, ячменные коржики, пироги с печенкой, мясо в горшочке, яблоки в тесте. Отец заметил, что если бы они разок попробовали безвкусную иностранную пищу, о которой знают из книг этой балды Блайтон, так поняли бы, какие потрясающие блюда готовит их мать: и кари с рисом, и кхичри-саас, и плов с тыквой, и дхансак. Эх, нашлась бы индийская Блайтон и увлекла бы детей индийской реальностью!

Тут по радио объявили: время золотых хитов минувших лет… Зазвучал голос Энгельберта Хампердинка; Йезад и мальчики подхватили припев: «Только три словечка — я тебя люблю!» Роксана, улыбаясь, позволила дослушать песню, после чего отправила сыновей собираться в школу.

…Но то было вчера. Как все сразу изменилось, думала она, наливая себе чай и ставя чайник обратно на плиту. Попозже, часам к шести, она вскипятит воду, чтобы Йезад мог выпить чаю сразу как вернется. Вечерняя чашка чая совсем не походила на утреннюю. По вечерам она видела на лице мужа следы, оставленные очередным трудовым днем. К Роксаниной любви примешивалась обида за мужа, когда он рассказывал о капризах клиентов, которые считают, что могут безнаказанно хамить ему, потому что в их руках большие деньги, и в то же время обязательно закидывают удочку насчет отката при закупках крупных партий спортивного инвентаря для своих школ, или колледжей, или корпораций. А он вынужден, скрывая отвращение, тактично давать им понять, что владелец магазина, мистер Капур, против таких вещей…

Все еще раздраженный и расстроенный, садился он пить чай. Иногда пил прямо из чашки, чаще из блюдечка, всматриваясь в него, как в непроницаемую глубь, скрывающую необходимые ему ответы. Она боялась обронить словечко — он мог вынести только тишину. И на свой лад понимала, каково быть на его месте, надрываться ради семьи, которую он так любит. Но оставалось ей только одно — ждать, когда наступит ночь и сон снова возродит его. Чтобы наутро он был опять полон оптимизма.

Она смотрела, как он возвращается к беличьему колесу, заранее зная, чем это кончится к вечеру, зная, что он тоже знает, но не сдается. И тогда муж виделся ей сильным и смелым, как Рустам или Сохраб, эпическим героем, чьи повседневные подвиги заслуживают быть воспетыми в его собственной «Шахнаме», в «Йезаднаме», и благодарила за него судьбу, Бога, фортуну — кто бы там ни заведовал делами мира…

Ее страшила мысль о том, как папино появление скажется на их утренних часах. Любой ценой должна она сохранить для Йезада их ритм. Она исполнилась решимости не допустить, чтобы хоть на волосок изменился утренний распорядок, который приносит ему столько радости.

Роксана допивала вторую чашку, когда Джехангир и Нариман проснулись, разбуженные звонком Мурада. Она открыла сыну дверь, потрепала по плечу, не рискуя задерживать его в объятиях. Он зашвырнул под стол школьную сумку, прошел в большую комнату.

— Привет, дедушка, — сказал Мурад, будто увидеть деда на диване — дело совершенно нормальное.

— Ты не хочешь узнать, почему дедушка у нас?

Мурад выслушал рассказ матери, подумал и принял решение:

— Раз дедушка гостит у нас, так я буду спать на балконе, а Джехангир пусть спит на топчане.

— На балконе спать буду я, — объявил брат.

— Что такое? — спросил Нариман. — Оба хотите удрать из комнаты? Неужели от меня так плохо пахнет?

Братья возмутились — ничего подобного! Просто спать на балконе гораздо интереснее, можно смотреть на звезды и на облака.

— Решим, когда папа придет, — подвела итог Роксана.

Распаковав судно и утку, она тщательно обследовала их и понесла мыть. У людей разные представления о чистоте, подумала она, снова закипая яростью против Джала и Куми.

— Что за штуки? — заинтересовался Джехангир, когда мать вернулась и задвинула их под диван.

— Они нужны дедушке.

— Зачем?

— Вон то — бутылка для пи-пи, — показал Мурад, — а это — для другого.

Джехангир недоверчиво взглянул на мать.

— Правда, мам. Зачем они?

— Мурад же сказал. Дедушка не может сам ходить в туалет.

Джехангир скорчил рожу — фу! — скорее для проформы, чем от подлинного отвращения.

В шесть тридцать у двери послышались шаги Йезада, и мальчики наперегонки бросились открывать.

— Папа, можно я сделаю навес и буду спать на балконе? — завопил Джехангир, даже не дав Мураду толком открыть дверь.

— Нет, папа, это моя идея. Можешь у мамы спросить!

Йезаду понравился взволнованный прием.

— Дайте сначала в дом войти! Сначала скажите «привет» усталому отцу, а уж потом приставайте с требованиями!

— Привет, — сказали братья в унисон. — Можно я буду спать на балконе?

Йезад затворил дверь и задвинул засов.

— Рокси, что за безумный план пришел в головы твоих сынов?

Он шагнул в комнату:

— Хэлло? Это вы, чиф?

«Что такое, — думал он, — ясное дело, чиф в гости заглянул, но почему один? И почему он на диване лежит? Плохо себя почувствовал?»

Гипс на ноге, который мог бы объяснить причину, был скрыт простыней. Не желая выказать растерянность, Йезад с улыбкой подошел пожать тестю руку.

Дети продолжали спорить.

Раз дедушка занял его постель, так он и должен на балконе спать, доказывал Джехангир. Ничего подобного, стоял на своем Мурад, он старше и с ним все будет в порядке, а Джехангир может спросонок встать с постели и свалиться с балкона…

— Тихо, а то сейчас оба получите! — прикрикнула мать. — Балкон, балкон, балкон! Это что, главное? Я даже не успела рассказать папе про дедушку!

Она подошла к дивану, вытирая мокрые руки о юбку.

— Ты просто не поверишь, Йезад, когда услышишь, как ужасно повели себя Джал и Куми.

— Хотели как лучше, — мягко сказал Нариман, — не надо злиться на брата и сестру.

— Брата и сестру только по матери, если уж быть точным, папа!

— В детстве ты никогда так не думала, — невесело заметил Нариман.

— А они никогда так не вели себя!

— Можно попросить, чтобы мне наконец рассказали в чем дело?

Роксана изложила события сегодняшнего утра и минувшей недели. Когда она закончила повествование, Йезад только головой покачал.

— Должен признаться, чиф, мне тоже кажется, что поступили они плохо. Мягко говоря. Прокрались сюда как воры, вас бросили в «скорой», стали шантажировать Роксану.

— Они не справлялись с ситуацией, — сказал Нариман. — А это был выход. Если желаешь свалить свои заботы на других, то предварительное оповещение нежелательно. Советую вам обоим помнить это, когда вы захотите вернуть меня в «Шато фелисити».

— Не смешно, папа. Это просто непорядочно с их стороны.

— Интересно, как они себя поведут, если вы заявите, что хотите вернуться, — заметил Йезад. — В конце концов, это ваш дом. И вы должны топнуть ногой, просто чтобы посмотреть, что они сделают.

— Если бы я мог топать ногой, все было бы хорошо, — усмехнулся Нариман. — Как можно заставлять людей? Как можно обязать человека быть заботливым и внимательным? Или это есть в сердце, или этого нет вообще.

— И все же возмутительно — вытолкать вас из собственной комфортабельной квартиры в нашу тесноту.

Нариман покачал головой:

— Эта огромная квартира для меня гола и холодна, как гималайская пещера, а здесь я чувствую себя во дворце. Но вам будет тяжело со мной.

— Вы здесь желанный гость. Это ведь тоже ваша квартира.

Нариман отвернулся.

— Очень прошу никогда так не говорить. Несмотря на мое сегодняшнее вторжение, квартира принадлежит тебе и Роксане. Ваш свадебный подарок. Едва ли уместно предполагать, что пятнадцать лет спустя я вознамерился отнять у вас жилье.

Высокопарность ответа отрезвила Йезада, он понял, что обидел старика.

— Тысяча извинений, чиф, я неудачно выразился.

— Все устроится, папа, — добавила Роксана, — мы даже не заметим, как пролетят эти три недели.

— Безусловно! — поддержал жену Йезад. — А Мурад и Джехангир будут помогать матери справляться с добавочной нагрузкой. Обещаете, дети? И скоро чиф будет у нас как новенький.

Джехангир вытащил из-под топчана судно и утку.

— Смотри, папа, это дедушкина бутылка для пи-пи, а это ему для ка-ка.

— Не трогай эти вещи, — неожиданно вспылил Йезад, — и немедленно вымой руки!

Провожаемый встревоженными взглядами Роксаны и Наримана, Йезад вышел на балкон и простоял там, пока Роксана не объявила, что ужин на столе.

* * *

Джехангир, в качестве специалиста по кормлению деда, помог ему справиться со стручковой фасолью. Йезад отметил, что теперь у чифа не только частная лечебница, но и личный дворецкий — чего еще ему желать?

Нариман не понял, прозвучала ли нотка недовольства в словах Йезада или ему это почудилось?

— Я действительно счастлив, что у меня такая семья, — ответил он. — Компенсация за все, чего я лишен.

— Надо решить, кто где ляжет спать, — сказала Роксана.

Кухня исключается, рассуждала она, там и мыши есть, и тараканы, сколько она ни травит их. Спать в коридорчике между кухней и туалетом негигиенично. На полу у входной двери вечно появляется сырое пятно, которое непонятно откуда берется. Значит, остается балкон.

— Йиппи! — завопил Джехангир. — Класс! Я поставлю палатку и устрою в ней полночный пир!

— Отставить, — сказал Мурад, — балкон нужен командиру эскадрильи Бигглзуорту в качестве базы для проведения секретных операций.

— Единственное решение вопроса — балконом пользуетесь по очереди, — твердо сказал Йезад. — Дедушка проведет у нас три недели. Скажем, двадцать дней. Значит, по десять ночей на каждого.

Йезад подбросил монетку, чтобы определить, кто первый.

— Решка! — крикнул Мурад и выиграл.

Два тощих матраса с топчана расстались друг с другом: один остался для Джехангира, другой отправился на балкон.

— Надеюсь, польет сильный дождь, — размечтался Мурад, — тогда будет похоже на операцию Бигглза, когда его «харрикейн» разбился на Суматре в шторм.

— Вот глупый мальчишка, — укорила его мать. — Молись, чтобы не было дождя. Что мы будем делать, если намокнет матрас? Опять мне придется возиться с твоими лекарствами, на которые у нас и денег-то нет.

Йезад старался успокоить ее страхи: маловероятно, чтобы ночью пошел дождь, а завтра он попробует соорудить на балконе навес. Но Роксана не хотела рисковать;

— Начало сентября. Если Мурад расхворается, я не знаю, как справлюсь с ним и одновременно с папой.

Роксана пригрозила, что сама ляжет на балконе, если он не будет стопроцентно защищен от дождя.

Мурад занервничал, чувствуя, что приключение может не состояться.

— Все в порядке, мама, — заверил он, — мы с папой придумаем для балкона плащ с капюшоном и галоши!

Порывшись на полках перед кухней, они обнаружили два небольших хлорвиниловых полотнища, достаточных, чтобы закрыть балконную решетку, но не нашли ничего для крыши.

— Спроси у Вили, — сказал Йезад Роксане, — может, у нее найдется брезент или что-то вроде того.

— Сходи сам. Я терпеть ее не могу, с этими вечными «дорогая», «милая» и с игрой на деньги.

Вили Кардмастер, или Лотерейная царица, как прозвал ее Йезад, женщина примерно его возраста, жила с матерью в соседней квартире. Она любила порассуждать о преимуществах своей незамужней жизни, уверяя, что ей и не нужен муж — будет целыми днями ныть и жаловаться, а по ночам спать не даст своими домогательствами. Хотя на мужчин томно поглядывала, будто оценивая.

Жизнь Вили была заполнена домашними хлопотами и уходом за больной матерью, которая к старости ссохлась до размеров шестилетнего ребенка. Вили без особого труда поднимала мать на руки, когда нужно было перенести ее с кровати в ванную, устроить в креслице на балконе или посадить за обеденный стол. Вили так и носила ее на руках, как морщинистую куклу.

А время, которое удавалось высвободить, Вили целиком посвящала толкованию снов. Вили приписывала числовые значения предметам и событиям из сновидений, и на эти числа делала лотерейные ставки. Подпольная лотерея под названием «Кубышка» давно стала нитью, на которую низались минуты и часы ее дня. Вили постоянно просила друзей, знакомых, соседей, прислугу соседей рассказывать, что им приснилось; кто соглашался, с теми она делилась тайнами своих вычислений. Вили охотно делала ставки и за других, имея на этом скромную мазу. У нее был знакомый лавочник, который собирал ставки в «Кубышку», и Вили каждый день забегала к нему в лавку.

— Ах, Йезад-джи, — радостно встретила она гостя. Почтительную приставку «джи» она добавляла к имени каждой особи мужского пола, независимо от возраста и положения.

— Извини за беспокойство, Вили.

— Что толку от соседей, если их даже побеспокоить нельзя? Заходите, дорогой, беспокойте, сколько угодно!

Йезад последовал за духовитой фигурой, облаченной в халат. Это длинное, широкое одеяние с пуговицами спереди прекрасно маскировало ее телеса. Она носила свой халат, не снимая, от стирки до стирки, что означало дня три-четыре. Вили в нем и спала, и возилась на кухне, и ходила за покупками — правда, с существенным добавлением: при выходе из дому поверх халата наматывалось сари. И довольно необычным способом — оно держалось на талии с помощью полудюжины английских булавок, поскольку под ним не было нижней юбки, за пояс которой обыкновенно заправляют сари. Вили называла свой халат универсальным туалетом.

Йезад понял, отчего заигрывания Вили так удручают его — кокетливые манеры никак не вязались с ее неряшливой внешностью. Не вдаваясь в подробности, он объяснил Вили, зачем пришел, но Вили утром видела «скорую» и слышала скандал в соседней квартире.

— Понимаю, Йезад-джи, — подмигнула она, — семейные свары способны из самого сильного мужчины сделать беспомощного котенка. Пошли посмотрим, что у меня найдется.

Она пошла вперед, сочувственно ахая по поводу трудной ситуации, в которой оказался Нариман. Трагическая жизнь, говорила она, припоминая гадкие подробности этой жизни. Осведомленность Вили не удивила Йезада: в общине парсов давнишний скандал получил широкую известность и обсуждался он в том же ключе удовлетворения и сочувствия, в котором сейчас высказалась и Вили.

Она остановилась перед старым комодом, полным всяческого хлама.

— Будьте как дома, мой милый, поройтесь в ящиках.

Заметив замешательство Йезада, Вили сама опустилась на колени, выдвигая ящик за ящиком.

— Между прочим, у меня на сегодня есть надежный лотерейный номер. Такой сильный сон, с такими ясными числами — давно такого не видела.

— Удачи тебе, Вили, надеюсь, сорвешь куш.

Безразличие Йезада не остановило Вили; драматически понизив голос, чтобы не ослабить мистическую силу сна, она почти набожно прошептала:

— Кошка мне приснилась. Кошка перед большим блюдцем молока.

— И вы с ней обсудили выигрышное число?

Она с жалостью посмотрела на него, продолжая выгребать барахло из ящиков.

— Смысл кошки и блюдца ясен без слов, Йезад-джи.

Константин Якименко

Патриот

— Значит, телепатически общались?

Опять шёл снег.

Вили покачала головой.

Серые, сморщенные хлопья валили валом, засыпая унылый дворик и погружая дом в сон — долгий сон, уходящий в бесконечность. Вот уже третий день без солнца, подумал Рик. Он сидел на веранде на покосившемся деревянном стуле и смотрел прямо перед собой. Будь у него идеальное зрение, он разглядел бы где-то на горизонте останки близкого города — груду железобетона и сиротливо торчащий из неё телевизионный шпиль, который никому больше не понадобится. Но эта громоздкая нелепица, некогда сотворенная человеком, не могла заинтересовать Рика. Он глядел в пространство — на снег, ядовитый снег, медленно заметающий историю.

— Анна, сделай чаю! — крикнул Рик, повернувшись лицом к двери, и его крик сломал тоскливую, давящую тишину.

— Кошка сидела прямо и смотрела на меня. Ее голова и туловище образовали отчетливую восьмерку.

На последнем слове он закашлялся. Привстал, схватился грубыми пальцами за перила и перегнулся через них. Наклонил голову и сплюнул комок желтой слизи. Кашель не прекращался, и Рик сжал перила, будто это помогало ему обрести силы; коряво-серое снежное покрывало под верандой окрасилось тёмно-вишнёвыми пятнами. Вчера он тоже харкал кровью, но сегодня, кажется, стало ещё хуже. Это и неудивительно — сколько гадости успело проникнуть в него за сутки? Но он пока достаточно силён. Он должен быть силён. Если ночью опять придёт стая голодных тварей, кто ещё сможет защитить Анну?

Распахнулась дверь, и на веранду вышла дородная женщина в платке и в тёплом синем пальто с редкими пуговицами. В руках она держала блюдце с красной чашкой. Спокойно окинула взглядом Рика:

— Опять сидишь здесь? Простудишься ведь.

Рик не ответил. Взял у неё блюдце, поставил на столик. Притронулся к чашке и сразу отдёрнул руку: горячо!

А слева — блюдце молока. Круглое, как нуль. Значит, завтра выиграет восемьдесят.

— Спасибо, Анна. Теперь иди в дом.

Она развернулась. Вдали загудело, будто ехала машина.

Но Йезад вошел во вкус.

— Что это там?

— Бог его знает… Ты лучше иди, иди.

Женщина скрылась за дверью. Гудение приближалось, как если бы кто-то спешил именно сюда. Рик насторожился. Он и раньше не очень любил незваных гостей — а уж теперь, после катастрофы… Да и кто это может быть? Те, кому правдами и неправдами достались пропуска, ушли перед самым началом, а остальные или погибли, или прячутся по углам. По улицам шныряют только бродяги — уроды и безумцы, которых и людьми нельзя назвать; которым наплевать на всё и вся; которые могут прикончить тебя из-за кучки бумажек или какой-нибудь штуковины из тех, что ныне превратились в бесполезную мишуру.

— Вили, а ты на каком языке видела сон? На английском или на гуджарати?

Чёрный силуэт остановился за воротами. Хлопнула дверца — пришелец выбрался из машины. Рик потушил фонарь и чуть-чуть отхлебнул из чашки. Напрягся и приготовился сразу ускользнуть в дом.

Незнакомец забарабанил по забору:

— Не знаю. А какая разница?

— Эй, кто тут есть живой?

Надо же, подумал Рик, не бродяга — тот не стал бы задавать вопросы. Нормальный человек. Он снова зажёг свет и сказал:

— Большая разница. Гуджаратская восьмерка, — он начертил цифру пальцем в воздухе, — совсем не похожа на кошку, сидящую прямо.

— Входите, не заперто.

Калитка растворилась. Теперь Рик видел молодого мужчину в чёрной куртке и меховой шапке, надвинутой на уши. Его блестящий рот был растянут в улыбке:

— Какое счастье! Вы не представляете, как вам повезло!

— Большой вы шутник, Йезад-джи, — засмеялась Вили, однако семя сомнения было заронено.

Он бежал через двор и дважды чуть не упал в снег, который намело уже по колено. Рик наблюдал за этим молча — сам давным-давно утратил горячность и поспешность, свойственные молодости. Тот, кто всё время спешит, — разве живёт по-настоящему? Жизнью нужно наслаждаться, а это можно делать только неторопливо.

— Я думал… понимаете… верил, что хоть кого-нибудь найду, выкрикивал молодой человек. Речь поминутно прерывалась тяжёлыми, резкими выдохами — само собой, он не был исключением, отрава одинаково действовала на всех. — Мог бы уйти сразу… но ведь ещё есть время до вечера! И я подумал… ну, надежды было мало, конечно… Но всё-таки я подумал… а если мне встретится кто-нибудь живой?.. Нормальный живой человек? И вот — какая удача! Я увидел целый, неповреждённый дом, и сразу понял… А сейчас я вижу вас, и вы живы! Вы живы, чёрт возьми!

В комоде нашлись квадратные куски клеенки и даже кусок брезента четыре на шесть дюймов, слишком маленький — балкон не закроешь. И тут Йезад вытянул из нижнего ящика нечто кожистое, сложенное и упакованное в хозяйственную сумку.

Он взгромоздился на веранду, левой рукой схватился за резной столб, а правой принялся отряхиваться от снега. Опять придётся мыть пол, подумал Рик. Лишь бы только он не подался в дом. Нет, только не в дом.

Рик отпил ещё немного чая, и лишь тогда спросил:

— А это что?

— Вы чего-то хотите, юноша?

— Да, разумеется! — вскричал тот. — Я хочу спасти вашу жизнь!

— Но от чего?

— Старая скатерть. Для нашего семейного обеденного стола.

Пришелец впихнулся на стул напротив Рика. Мебель угрожающе заскрипела.

— Конечно, — сбивчиво заговорил он, — вы же не знаете. Я объясню, объясню! Я тоже сначала решил, что всё. А оказывается — нет, не всё! Там, в бункере, отсюда километров пять… Там работает телепорт, понимаете? Я думал, они сразу автоматом выключились. Все, кому положено, ушли — ну, они и выключились. Так должно было быть, правильно? Но этот — не выключен! Я видел, я знаю — не выключен, он работает! Мы можем уйти, понимаете? Я могу уйти, вы можете уйти. Но надо поспешить. Энергии мало, до ночи хватит, а дальше… дальше — не знаю. Поэтому давайте, быстро! Возьмите, что вам всего дороже. А лучше — ну его к чёрту! Лучше сразу в машину! — бешеный поток красноречия сделался подобным шуму урагана.

— Огромная, похоже.

Лучше бы этот молодой человек ушёл, подумал Рик. Ещё нужно сходить в погреб, а потом они с Анной всё закроют, чтобы приготовиться к ночи. Ночи стали слишком опасными. Хотя теперь это не столько время суток, сколько привычка организмов, продолжающих исправно отсчитывать часы даже в отсутствие солнца. Но всё же днём чуточку светлее. Только чуточку.

— Так чего вы хотите? — спросил Рик снова.

— Она и есть огромная. Была. За столом с удобством размещалось шестнадцать человек.

— Чёрт возьми, да я хочу забрать вас отсюда! В новый мир, в новую жизнь! Понимаете?

— Я не собираюсь никуда идти, — сказал Рик.

Они взялись за скатерть — каждый со своего конца; слои слежавшейся клеенки разворачивались со звуком разрываемой ткани. Вместе с темно-зеленым рексином разворачивались и воспоминания Вили.

Гладкое лицо незнакомца выразило удивление.

— Вы что же, не поняли? Да у вас ведь не будет другого шанса! Просто не будет! Если не сегодня, так завтра этот телепорт точно вырубится. И всё, всё! Застрянете навсегда на подыхающей планете!

Рик пожал плечами:

— Счастливые были времена, когда мы все садились за стол, покрытый этой клеенкой. Каждое воскресенье вся семья собиралась на дхансак. Папа-джи был прямо-таки фанатиком — в субботу можно было и кари с рисом подать, но чтобы в воскресенье на столе не было дхансака, так боже сохрани! Мама-джи и не пыталась. Все собирались к часу дня — дяди, тети, двоюродные братья и сестры, и такие начинались разговоры, будто мы месяцами не видимся.

— Я здесь живу, — он думал не о планете — о доме, который когда-то строил его отец, а он сам, тогда ещё беззаботный мальчишка, подавал инструменты и иногда даже получал разрешение вколотить гвоздь или отпилить кусок доски. Он вспомнил дурманящий запах свежесрезанного дерева и улыбнулся: — Это мой дом.

— Ваш дом?! — заорал спаситель. — Да, конечно, это ваш дом! И в этом вашем доме вы помрёте со дня на день! Через неделю самое большее!

Йезад думал о том, что уже поздновато, а балкон так пока и не закрыт, но у него не хватало духу прервать Вили. Ее лицо светилось счастьем.

Невольно подтверждая сказанное, Рик снова кашлянул, но, к счастью, обошлось без кровотечения. Потом глотнул чая и подержал тёплую жидкость в раздражённом горле.

— Вот видите! А там вам помогут, вылечат… Да там вы ещё тридцать лет проживёте! Ну пойдёмте, пожалуйста!

— Папа-джи всегда сажал меня по правую руку, а моего брата Дали — по левую. По воскресеньям поверх рексиновой скатерти стелилась другая, из бельгийского кружева. Папа-джи не разрешал ставить на нее вазы или безделушки, он говорил, что преступно закрывать ненужными вещами произведение искусства. Как прекрасны были те дни, Йезад-джи. Одну минуточку, сейчас я вам покажу…

— Оставьте меня, — отмахнулся Рик. — Скоро ночь, сами знаете.

— Да вы сумасшедший, — констатировал гость.

Она вернулась с фотографией в рамке: семейство из четырех человек чопорно позирует по одну сторону длинного обеденного стола. Мать, отец, двое воспитанных детей; чистенький, тщательно причесанный мальчик в коротких штанишках и рубашке с галстуком, маленькая девочка с бантами, в платьице из розового органди.

— Я сейчас спущусь в погреб, — сказал Рик, — и наберу картошки. Вы любите картошку? Сегодня вечером я попрошу Анну нажарить большую сковороду. А ещё у нас есть кусочек вчерашнего пирога, но его, наверное, лучше отложить до завтра. На ужин вредно много наедаться — плохо будешь спать. А вот утром у нас будет настоящий сытный завтрак…

— Мой седьмой день рождения, пришелся на воскресенье. Особый день.

Рик потянулся и встал. Зацепил взглядом дохлый провод, который тянулся через забор к ближайшему столбу. Больше никакого тока и никаких телефонных звонков — электростанция была уничтожена первым же ударом. Когда закончатся все батарейки, придётся переходить на свечи и масло.

— Вы что? Вы предлагаете мне остаться здесь с вами?! — молодой человек тоже привстал.

Она вздохнула:

— Оставайтесь, мы с Анной не будем против. Я не думаю, что ехать куда-то по этому снегу — очень большое удовольствие. Ещё застрянете, а там вылезут волки… или бродяги. И я не знаю, что для вас будет хуже. У вас есть с собой оружие?

— О чёрт! — запричитал пришелец. Он сорвал с головы шапку и в отчаянии стал теребить её в руках. — Чёрт! А я надеялся… я думал… я так хотел спасти кого-нибудь! И что же теперь выходит? Теперь выходит, что я всю жизнь буду вспоминать, как встретил человека… мог взять его с собой, сохранить ему жизнь… а он отказался? Он остался здесь, в своем грёбаном домишке? лицо спасителя вдруг загорелось неожиданной решимостью: — О чёрт! Ни в коем случае! Нет!

— Почему, когда мы становимся взрослыми, счастливые дни вдруг остаются далеко позади?

— Что вы хотите сказать? — спросил Рик.

— Что вы сейчас пойдёте со мной! Понимаете? Хотите вы или нет, но вы пойдёте со мной! Немедленно! Сейчас вы можете меня проклинать, но потом ещё скажете спасибо. Давайте руку. Дайте же руку!

У Йезада не нашлось ответа.

— Вы не в себе, юноша, — участливо заметил Рик.

— Нет, это не я! Это вы! Вы даже не сумасшедший — вы просто дурак! Тупой, безмозглый деревенский дурак! Слышите меня?.. Но это не важно. Я всё равно помогу вам, хотите или нет. Пожалуйста, давайте по-хорошему. Без насилия. Я не люблю насилие, понимаете? Но если вы не пойдёте, я буду вас тащить. И я вас, чёрт возьми, дотащу. До машины, а там вы уже никуда не денетесь.

— И куда девался этот обеденный стол? — спросил он.

Будет драка, подумал Рик. Эти молодые всегда такие — если вбили что-то себе в голову, то уже так просто не успокоятся. Лет десять назад Рик задал бы ему хорошую трёпку… как задавал иногда своему сыну, Мику, пока тот не уехал в проклятый город, где и пропал без следа. Но сейчас, пожалуй, справиться с этим парнем будет нелегко. Пускай он не выглядел атлетом, но в нём ещё хватало гибкости, крепости и жизненной силы — всего того, что неумолимые годы отобрали у Рика. Да и эта мерзость, которой пропитался воздух, кажется, пока не слишком затронула гостя. Нет, решил Рик, не надо драки.

— Я никуда не пойду без Анны, — сказал он.

— Брат, когда женился, увез его на новую квартиру.

— Анна — это ваша жена? Замечательно! Значит, я могу спасти даже не одного, а двоих! Забирайте её, и мы уедем отсюда. Чёрт, поскорее же!

— Подождите здесь, — Рик вошёл в дом.

— Он тоже устраивает воскресные обеды в семейной традиции?

Из прихожей он не свернул на кухню, где Анна громко возилась с посудой. Он прошёл вперёд, в свою комнату. Повернулся к правой стене — там над кроватью, на шкуре здоровенного дикого кабана, висело ружьё. Снял двустволку, переломил пополам — оба патрона были на месте. Наверное, уже года три Рик не ходил на охоту — с тех пор, как его старый товарищ Роберт умер от воспаления лёгких. Больше, пожалуй, и не доведётся — катаклизм выкосил леса подчистую. Нет, не все деревья сломались, но оставшиеся теперь умирали быстрее, чем люди — каждый час шёл для них за год. Охотиться можно разве что на волков… прошлой ночью Рик уже готов был пустить в ход оружие, но твари только побродили вокруг и не полезли в дом. От такой охоты никакой пользы: если наешься их мяса, то уж точно и дня не протянешь.

Рик схватил ружьё посредине и поспешил обратно, где его дожидался нетерпеливый юноша. Перед выходом подумал: а всё-таки холоднее стало на улице. Анна права: не стоит сидеть на веранде в одном свитере. Но сегодня, пожалуй, сидеть там больше и нечего. Закончить все дела — и в дом, поесть и на боковую.

Вили скривила губы:

Когда Рик вышел наружу, гость мгновенно вскочил со стула:

— Ну наконец-то, вы! А где же…

— Он погубил стол. Стол не проходил в дверь его квартиры. Брат позвал плотника переделать стол в секционный. Бог его знает, из каких джунглей привезли эту древесину, но за два года стол был съеден термитами.

Рик не ответил. Быстро поднял двустволку, приставил к чёрной груди парня и спустил оба курка.

Молодой человек только охнул и завалился на спину. Рик положил ружьё на столик. Обошёл труп, схватил его за руки и потащил вниз по ступенькам. Потом, покряхтывая и откашливаясь, долго тянул его через весь двор. Снегопад почти прекратился, лишь одинокие снежинки тихо опускались на истерзанную землю — так же, как раньше, будто и не было никакой катастрофы. Просто наступила зима, вот и всё…

Она провела рукой по скатерти и стала складывать ее. Йезад помогал, раздумывая о судьбе, которая превратила прелестную девочку в розовом органди, сидевшую по правую руку отца за воскресными обедами, в рехнувшуюся на сновидениях, помешанную на «Кубышке» женщину, от которой несет тухлятиной. Какая жестокая траектория пролегла от той точки до этой?

Рик распахнул калитку, выволок тело на улицу и бросил подле машины. Можно было запихнуть его внутрь, но это глупо. Когда ночью придут волки и найдут труп — если их будет немного, они наедятся и не сунутся во двор. Всё же хоть какая-то польза.

Избавившись от тяжёлого груза, он повернулся. На веранде стояла Анна.

Вили не положила скатерть в сумку.

— Что ты там делаешь? — спросила она. — Простудишься.

— Запираю калитку. Сейчас ещё в погреб схожу, и всё.

— Я слышала выстрел, — сказала Анна. — Здесь кровь, и твоё ружьё… ты кого-то убил? Это был бродяга? Ты вроде с кем-то говорил…

Рик немного подумал.

— По-моему, она достаточно большая, хватит, чтобы прикрыть весь балкон.

— Нет, — ответил он, — это был не бродяга. Это была крыса. Такая большая крыса. Знаешь, Анна, их слишком много развелось тогда, три дня назад.

Йезад вздрогнул:

— Ты что, не хочешь сохранить такой важный сувенир?

— Сувенир-фувенир, не верю я во все это! Большая скатерть без большого стола, без гостей, чтобы сидели, смеялись, болтали — что толку в ней? Сделайте навес для балкона, а то как бы ребенок не простудился ночью.

— Спасибо тебе, Вили.

Она распихала барахло обратно по ящикам, со стуком задвигая один за другим.

— Знаете, Йезад-джи, вы ведь правы. Если сон приснился мне на гуджарати, так нужно применить другой метод: звучание слова. Значит, так: кошка будет «билари», — «бе» будет числом для билари. Ноль остается, и получается двадцать. Я и поставлю на двадцать. А вы, дорогой, ставьте и на двадцать, и на восемьдесят, так надежней. И выиграете достаточно, чтобы превратить балкон в настоящую паша, комнатку.

Зачем нам, сказал он, пускай балкон остается балконом, его только временно нужно закрыть.

— Не имеет значения, — сказала Вили, провожая его к двери, — все временно, Йезад-джи. Жизнь тоже штука временная.

Ну что за женщина, сказала Роксана, ей обязательно нужно продержать мужчину как можно дольше всеми этими своими «милый-дорогой». А узнав, что Вили еще и фотографию показывала, спросила, что это за новое извращение, ей что, лотереи мало?