– Ага, он уже ко мне заходил, – сказал Нико. – Слушай, они там внизу наверняка гладят друг друга по головке за это. Но правда в том, что это не срабатывает. После публикации пошло минут двадцать, и Грей уже зачистил интернет. Кроме того, несколько хостеров полностью отключили. Комментарии на форумах – видишь, как этот? – Он показал на отметку времени. – Оставлен сегодня утром, когда появились экстренные новости.

Пост гласил: «Это отвратительно – все лагеря такие?»

– А два часа спустя, – сказал Нико, – тон комментариев изменился.

«Это, скорее всего, подделка. Все слишком гладко складывается. Я такое на заднем дворе могу снять, если найду пару актеров».

В следующем комментарии было написано: «Тогда как они добыли фотографии детей? Старые стоковые фото? Старые фильмы?»

«Вы никогда не слышали о фотошопе?»

– Многие думают, что это подделка, – вздохнул Нико. – Часть проблемы заключается в том, что у них – то есть, я полагаю, у нас – у нас нет имени, нет названия, которое объединяло бы нас в группу. Мы не можем взять на себя ответственность за это, а потом поддержать ее серией последующих информационных вбросов. «Рупор» занимается только распространением информации, которая уже опубликована третьими лицами; вот откуда взялось их название. И даже у них на счету нет достаточного количества крупных прорывов, чтобы значительная часть обычных людей стала всецело им доверять.

– Но люди, по крайней мере, видели фотографии, – возразила я. Пусть даже Нико вывернул это иначе, в любом случае это была маленькая победа. Потому что теперь, когда другие люди подумают о лагерях, эти фото будет первым, что им вспомнится.

– От этого Термонд не падет, – сказал Нико, и его темные глаза сверкнули. – Я верю в наш план. Это единственная возможность.

– Спасибо, Нико, – кивнул я, пожав его плечо. – Держи меня в курсе, ладно?

Он тоже ответил кивком и снова повернулся к своему компьютеру. Его пальцы летали над клавиатурой. А я вернулась к Толстяку. Он немного повернулся в сторону компьютера Нико с выражением человека, который делает вид, что не подслушивал, хотя слышал все.

– Я удивлена, что ты не работаешь в гараже, – сообщила ему я, усаживаясь на пустой стул рядом с ним.

– Понятия не имею, что ты хочешь этим сказать, – ответил Толстяк, хотя было очевидно, что теперь он представляет всю картину. Или, по крайней мере, ту версию происходящего, которую представил ему Лиам.

– Может, и не имеешь, – сказала я, – но если ты хочешь быть именно там… Я пойму, если ты выберешь сторону Лиама. Все так и сделали.

Даже Зу. Даже Зу.

Он стукнул руками по столу.

– Есть только одна сторона. Это сторона дружбы, доверия и любви, и все должны быть именно на этой стороне, и я отказываюсь признавать, что существует какая-то другая сторона. Понимаешь?

Я моргнула.

– Да.

– И все же, – сказал Толстяк, – будучи сооснователем команды Реальность, думаю, что в гараже слишком идеализируют, как быстро это может сработать, и ваша беседа с Нико меня в этом убедила.

– Что думает Вайда? – спросила я.

– Ви сейчас в спортзале, – сказал он, – а не в гараже. И она, по своей природе, склоняется к той стороне, которая обеспечит стрельбу и взрывы.

Я кивнула, рассматривая сложенные на столе книги – это оказалась литература по медицине.

– Пытаешься понять, что не так с доктором Грей?

– Да, – признался он. – Добилась какого-нибудь прогресса на этом фронте?

Он слабо улыбнулся, и я ответила тем же.

– И это самое странное, – сообщила я. – Когда я пыталась заглянуть в ее сознание, пока она бодрствовала, все неслось с бешеной скоростью: яркие цвета и звуки, и быстро сменяющиеся образы. Но когда я попыталась снова после того, как она уснула, там были настоящие воспоминания. Цельные, полные.

– Тебе удавалось оставаться в ее сознании долго – имею в виду, в первый раз?

– Нет, меня от этого начало тошнить.

Парень кивнул, обдумывая это.

– Может, в этом и дело. Это единственный известный ей способ держать Оранжевых на расстоянии.

– Я тоже об этом подумала.

– Это выглядит логично. Если ты знаешь, что твой сын может прийти и перевернуть вверх дном все содержимое твоей черепушки, разве ты не попытаешься освоить несколько способов заблокировать его действия – защитить себя.

Кто-то достаточно умный и целеустремленный, чтобы придумать лекарство от этой болезни, предпринял бы все возможные предосторожности.

– Так что ее воспоминания на месте, и они не повреждены… – Толстяк внезапно смолк, проводя пальцем по краю страницы одного из открытых учебников.

– Где ты их взял? – спросила я, взяв в руки первый попавшийся том-кирпич.

– В книжном, – откликнулся он, а потом быстро добавил: – После закрытия. Вайда взяла их для меня, потому что я слишком сильно трусил, чтобы выходить из машины.

– Я рада, что вы там остановились, – отозвалась я, пролистывая страницы.

Большая часть книг была посвящена анатомии, но несколько – в том числе и та, которую я держала в руках, были о всяких нейроштуках, все с изображением человеческого мозга на обложке.

Парень поднял взгляд и посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

– Клэнси может… он может вломиться в ум человека, верно? Что он может сделать, когда окажется внутри?

Я думала об этом.

– Повлиять на чувства человека, заморозить, так что ты не сможешь сдвинуться с места, а еще… проецировать образы в голову другого человека, чтобы он увидел какие-то другие места.

И тут раздался еще один голос.

– А еще он может… – Мы с Толстяком повернулись к Нико, который выглядел так, будто больше всего на свете хотел снова спрятаться за широким компьютерным монитором. – Он не просто… не просто заставляет застыть на месте. Он может заставить людей двигаться. Будто марионеток. Я видел, как он это делает, во время исследований в Термонде несколько раз. Он проникал в их головы посреди разговора, чтобы подслушать, что говорят другие. Ему было сложно с этим справиться. В последний раз, когда он попробовал это сделать, он проспал целые сутки, чтобы восстановить силы. У него началась ужасная мигрень, так что ему пришлось остановиться.

Толстяк посмотрел на меня взглядом, в котором явно читалось: Мигрень, а не человеческая порядочность.

– Он может влиять на чьи-то еще воспоминания? – спросил Толстяк. – Он может стирать их… на самом деле, я не думаю, что ты их стираешь, скорее подавляешь. А может ли Клэнси манипулировать чужими воспоминаниями?

– Он мог видеть чужие воспоминания… – Я замолчала на полуслове, едва не онемев от осознания, которое внезапно обрушилось на меня. – Но он видел мои воспоминания только тогда, когда я сама ему позволяла. На самом деле в Ист-Ривере он учил меня контролировать свои способности, потому что сам хотел разгадать, как я это делаю.

– Тот другой Оранжевый, которого ты знала, что он умел делать?

Мартин. Когда я подумала о нем, по коже побежали мурашки.

– Он управлял чувствами других людей.

Толстяк с заинтересованным видом пролистал книгу и нашел схему с обозначением разных зон мозга.

– Это восхитительно… вы все используете разные части мозга человека против него самого. Ох, прости, неудачно сформулировал.

Я подняла руку.

– Нормально.

– Это сложно объяснить, но хотя в сознании человека есть разные структуры, все они работают согласованно и различными способами. Поэтому на самом деле вы получаете доступ не к разным зонам мозга, а к разным системам внутри него. Например, лобные доли участвуют в формировании и воспроизведении воспоминаний, но этим же занимается и медиальная височная доля. Звучит убедительно?

– В некотором роде. Значит, ты думаешь, я как-то вмешиваюсь в разные этапы этого процесса в зависимости от того, что именно я делаю?

– Верно, – согласился он. – Я понял так, что «память» состоит из множества систем, и все они функционируют немного по-разному – например, создание воспоминаний, или воспроизведение одного из них, или даже хранение. – Он взял в руки книгу, которая лежала перед ним. – Память о том, что это за предмет, как его поднять, как читать страницы, как я к нему отношусь… все это разные системы. Мне кажется, что когда ты «удаляешь» чьи-то воспоминания, ты вовсе не удаляешь их, а просто нарушаешь работу нескольких ключевых систем и перенаправляешь их с реальных воспоминаний на вымышленные… или нарушаешь процесс дешифровки, прежде чем воспоминание обретет форму, и нейротрансмиттеры начнут действовать, так что человек не сможет…

– Ладно, но как переключаться между разными системами? Контролировать другие функции?

– Я не знаю, – признался Толстяк. – Как ты сделала это с Клэнси?

Это застало меня врасплох.

– Ты заморозила его на месте так же, как он обездвиживал Лиама и Ви. Что ты сделала иначе?

– Это было… намерение, я полагаю? Я замерла совершенно неподвижно и хотела, чтобы он сделал то же самое… – Я подавилась собственными словами.

Отражения.

Именно это он тогда сказал мне, когда я никак не могла догадаться, как выбраться наружу из той темноты, как разрубить связь между нами. Как только я воспроизвела какое-то воспоминание, точка соприкосновения с его сознанием сместилась обратно на память. Когда я замерла и захотела, чтобы он сделал то же самое, так и получилось.

Я объяснила эту теорию Толстяку, который кивнул.

– Это вполне похоже на правду. Когда ты намеренно погружаешься в чьи-то воспоминания, ты используешь память о том, как это делается, а не саму память. Ох, в моей голове это звучало не так запутанно. Как бы то ни было – при этом ты становишься уязвимой для другого человека, который может получить доступ к твоим воспоминаниям, своего рода естественная эмпатия с твоей стороны. Представить не могу, чтобы он добровольно рискнул хоть в чем-то потерять контроль над собственным сознанием или что у него есть хоть капля эмпатии. Хочешь проверить это на практике? Может, проверим, сможет ли он заставить меня пошевелить рукой…

– Нет, – в ужасе сказала я. – Я только хочу узнать, на какую систему или на какую часть ее сознания он воздействовал, чтобы привести Лилиан в такое состояние.

Толстяк откинулся на спинку стула, его восторг граничил с ликованием.

– Похоже, мне понадобится некоторое время, чтобы найти ответ. Мне придется прочитать все эти книги.

– Привет, неудачники, – бросила Вайда, входя в комнату, все еще раскрасневшаяся и вспотевшая после тренировки. – Думаю, вы захотите посмотреть, над чем работают в гараже.

Глава восемнадцатая

Когда мы вошли в гараж, я не сразу сообразила, что́ это сооружают в дальнем углу. Из двух белых простыней, скрепленных клейкой лентой, был сделан задник. На его фоне, устроившись на складном стуле, сидела Зу. Ее кожа блестела под потоком света от четырех настольных ламп, направленных на нее наподобие прожекторов. Это была студия. Этакий доморощенный вариант.

Там стояли еще два стула; один лицом к ней, рядом с камерой, для Элис, которая сейчас возилась с ее настройками. Другой для Лиама, который сидел справа от Зу и что-то тихо ей говорил.

Он первым заметил нас и бросил хмурый взгляд в нашу сторону.

– Что происходит? – спросил Толстяк, пытаясь осмыслить увиденное.

– Сузуми согласилась дать интервью, – сказала Элис, вытягивая шею, чтобы посмотреть на нас из-за камеры.

Женщина была по-прежнему одета во все черное, но ее волосы теперь были скручены в неопрятный узел. Рядом с ней лежали два открытых блокнота, страницы были исписаны синими чернилами. Третий лежал у нее на коленях.

Коул сказал, что у вас только один шанс доказать, что это сработает. Я чуть не сказала это вслух, было ли это важно. Через несколько часов не будет никакого реального способа измерить эффект первой подборки материалов, которую они выпустили.

– Какие-то проблемы? – спросил Лиам.

Вайда присвистнула, уже представляя, чем все это кончится. Но, вопреки ожиданиям Лиама, я пришла сюда не для того, чтобы устраивать скандал.

– Зу, – позвала я девочку, – могу я поговорить с тобой? Буквально секунду.

Она тут же кивнула, и я почувствовала, как отпускает напряжение, сжимавшее мои внутренности. Я отвела ее чуть в сторону от остальных.

– Ты не против участия в этом? – спросила я. Сузуми снова убежденно кивнула и сложила пальцы, показывая, что все о\'кей. – И ты понимаешь, что, если ты это сделаешь, твое лицо будет повсюду – тебе же это объяснили, верно?

Я не хотела, чтобы Зу думала, будто я обращаюсь с ней как с ребенком, неспособным принимать собственные решения. И я не хотела даже намекнуть на то, что Лиам мог специально обманывать ее. Но мне нужно было услышать подтверждение от нее самой. Когда дело касалось других, моим первым побуждением было выступить в качестве щита, заслонить человека, кем бы он ни являлся, закрыть его от любопытствующих глаз окружающего мира. И Зу, это же была Зу, похоже, это понимала.

Она вытащила из кармана маленький блокнот и написала:

«Я не могу сражаться, верно? Ни в Оазисе? Ни в Термонде?»

Когда я покачала головой, ее это будто бы совсем не расстроило, она просто с этим смирилась.

«Это единственный доступный мне способ что-то сделать. Я хочу помочь!»

– Надеюсь, ты не думаешь, что я не замечаю или не ценю того, что ты уже сделала на Ранчо, – сказала я.

Зу продолжала писать.

«То, что случилось вчера, заставило меня понять – важно высказаться, произнести свое слово о том, во что ты веришь».

– Именно так Лиам действует на людей, – тихо проговорила я.

Девочка настрочила еще несколько фраз и показала их мне.

«Я хочу быть сильной, как ты, я хочу сделать это, чтобы помочь тебе. Чтобы все получилось. Я устала бояться. Я не хочу, чтобы они победили».

Это слова – пусть на короткое мгновение – вытеснили боль из моего сердца. Я заставила себя улыбнуться и обняла ее так крепко, что она беззвучно рассмеялась.

– Ладно, – сказала я. – Лиам будет говорить за тебя?

Она кивнула.

«Я сказала ему, что он сможет это делать, если он будет за кадром. Он сказал, что не против съемок, но я не хочу, чтобы кто-то начал из-за этого разыскивать его семью».

– А как же твоя семья?

«Моя семья здесь».

Я прикусила губу.

– Ты права. Мы – семья. И, чего бы это ни стоило, я думаю, что ты будешь сногсшибательна.

«Я справлюсь. Я тренировалась. Останешься посмотреть?»

– Конечно.

Толстяк и Вайда по-прежнему стояли там же, где я их оставила, тихо переговариваясь друг с другом, повернувшись спиной к Лиаму. Когда я подошла к ним, они отпрянули друг от друга. И как только Зу вернулась на свое место, тихий разговор между Лиамом и Элис завершился.

Я заметила, как Лиам бросил быстрый взгляд на меня, но я неотрывно смотрела на Зу и снова ободряюще улыбнулась ей, когда она в последний раз взглянула на меня.

– Готова? – спросил Лиам.

– У меня есть бумага и ручка, чтобы она могла писать, – сказала Элис, подобрала с пола один из блокнотов побольше и протянула девочке. – Она может в любой момент сказать мне остановиться, и я подчинюсь. Мы так договорились.

– Я знаю. Начинайте.

Лиам подвигал челюстью взад-вперед, но промолчал. Элис немного подождала, ожидая, что я выдвину очередной протест, а потом отвернулась. Я стояла у нее за спиной, и мне было видно, что она включила свой фотоаппарат в режим съемки видео. У Зу не получалось неотрывно смотреть в объектив – она словно сохраняла осторожность. Я наблюдала, как она поправляет свою простую белую рубашку и джинсы, пытается удобно устроить руки на коленях. То скрещивает ноги, то ставит их ровно.

– Ладно, дорогая, постарайся писать четко и понятно, чтобы Лиаму было легко читать. Если не захочешь отвечать на какой-то вопрос, просто покачай головой. Хорошо? Отлично! Давайте начнем с двух простых вопросов: можешь назвать мне свое имя и возраст?

Зу принялась писать, с облегчением обнаружив, что ей больше не надо смотреть в камеру. Я подумала, что это единственная причина, по которой она утруждала себя письмом, хотя Лиам определенно знал ответ на оба вопроса.

– Меня зовут Сузуми, – сказал он. – И мне тринадцать лет.

– Сузуми? Красивое имя.

– Спасибо, – прочитал Лиам. – Друзья зовут меня Зу.

– Можешь рассказать немного о себе и о том, почему твой друг говорит за тебя?

Зу отвела взгляд от камеры, посмотрев туда, где стояли мы. Сбоку кто-то шевельнулся: Вайда быстро, едва заметно показала ей большой палец.

Я тренировалась.

– Потому что… потому что долгое время я была слишком напугана, чтобы что-то говорить, – проговорила Зу. – И я д-думала, что н-никто не будет с-слушать.

Лиам вскочил, будто подстреленный, побледнев от шока. И земля словно перестала вращаться в ту секунду, когда я услышала ее приятный, высокий голосок. Девочка слегка заикалась, и в голосе звучало едва заметное напряжение, которое она тщательно старалась скрыть. И он так сильно отличался от того, каким она говорила во сне. И от долгого молчания совсем не был хриплым.

– Я сделала это, – сказала она почти удивленно.

– Ага, ты сделала это! Получилось, подруга! – воскликнула Вайда, и ее громкие аплодисменты стали единственным звуком, нарушившим повисшую тишину. Дети, которые наблюдали за интервью, растянувшись чуть поодаль на полу, выглядели, по меньшей мере, потрясенными.

Толстяк быстро протолкнулся мимо меня, Вайды и Элис, которая готовилась начать запись заново, и буквально врезался в Зу. Он обнимал ее, сияя от радости, и плакал, даже не пытаясь скрыть своих слез.

– Я п-пытаюсь дать интервью, – пожаловалась Зу – ее голос звучал глухо, потому что она уткнулась в его рубашку. В следующую секунду она смягчилась и похлопала его по спине.

– Ладно, Чарли, – позвала его Вайда. – Дай девочке закончить, пока ты не утопил ее в слезах. Давай.

Она осторожно вывела его из импровизированной студии, туда, где стояла я, и его нерастраченные объятия мне и достались. И я была рада поводу отвернуться от Зу и справиться со слезами, которые уже намочили мои собственные ресницы.

– Почему все ведут себя как с-сумасшедшие? – вздохнула девочка, и было слышно, что ее голос уже становится тверже, увереннее. – Можем начать заново?

Лиам встал, собираясь оттащить свой стул в сторону, но тут Зу схватила его за руку и что-то тихо сказала. Сначала мне было не видно его лица – парень стоял к нам спиной. Но когда он понес стул, чтобы поставить его с другой стороны, за фотокамерой, у меня запершило в горле, потому что я увидела в нем эту гордость и это счастье. Он уселся, и Зу тут же повернулась так, чтобы смотреть на него, а не на Элис. Теперь она сидела иначе, достаточно расслабленно, чтобы начать болтать ногами.

– Так нормально? – спросил Лиам, обращаясь одновременно к ней и к Элис.

Репортер кивнула, только вычеркнула из своего списка следующие два вопроса.

Потом она спросила Зу о ее цветовой классификации и ее способностях.

Из этого естественным образом вытекал следующий вопрос:

– Тебя отправили в лагерь твои родители или тебя забрали?

– Я заставила папину машину… я случайно испортила двигатель. Это был несчастный случай. До этого я только вывела из строя пару лампочек. Мой будильник. Мама с папой говорили о… о террористах. Я думаю, они считали, что ОЮИН – это все из-за террористов. И что они должны уехать как можно быстрее, чтобы вернуться в Японию. Я расстроилась, и… тогда я не умела это хорошо контролировать. Я поджарила двигатель, и в нас врезалась другая машина. Мама получила перелом таза. После того, как она вышла из больницы, она настояла, чтобы я вернулась в школу в следующий понедельник. Это был первый Сбор.

«Сборы» были серией изъятий, которые держали в секрете от детей. Если родители чувствовали, что ребенок представляет угрозу для них, или думали, что он был опасен для себя и окружающих, они отправляли его в школу в определенный день, и СПП ребенка забирали.

– Ты упомянула, что сейчас можешь контролировать свои способности? Как ты этому научилась?

Зу пожала плечами.

– Практиковалась. И не боялась их.

– Что бы ты сказала людям, которые считают, что, если дети с пси-способностями научатся контролировать их, это будет угрожать остальным?

Девочка изобразила свое фирменное выражение: «Вы что, шутите?»

– Большинство детей хотят контролировать свои способности только, чтобы чувствовать себя нормальными. С какой стати я захочу поджаривать любой телефон или выключатель, которого коснусь? Каждый компьютер? Может, есть дети, которые станут использовать это во зло, но большинство… Мы более опасны, если не можем это контролировать, а управлять способностями может научиться каждый – только дайте время.

– Как ты себя почувствовала, когда поняла, что в тот день тебя заберут из школы сотрудники СПП?

– Я думала, это ошибка, – сказала Зу, рассматривая свои руки. – Потом я почувствовала себя маленькой и бестолковой – как мусор.

Вопросы Элис были определенно направлены на то, чтобы разбередить старые раны Зу, вытянув из нее мельчайшие детали. Вопрос о том, как девочка проводила время в Каледонии, обернулся рассказом о том, как СПП обращались с ними в обычные дни и в те дни, когда дети не подчинялись. Было мучительно представлять, как все это происходило с ней, и еще слышать, как Элис спрашивает:

– Ранее ты упомянула, что ты сбежала из Каледонии. Можешь ли ты рассказать о том, что случилось?

Зу повернулась, слегка наклонившись, чтобы взглянуть на Лиама. Он смотрел на нее, скрестив руки на груди, пытаясь сдержать эмоции. Он ответил ей коротким кивком и этой своей легкой улыбкой, которая разбивала сердце. Продолжай.

– Мой друг планировал это месяцами – тогда он еще не был моим другом, но он был таким милым с нами. Таким умным. Мы знали, что у нас будет только один шанс выбраться, и этим шансом был он… – Зу перешла к более подробному описанию деталей побега, того, как они сговаривались, готовясь к той ночи. – Потом это случилось… это сработало… за день до того пошел снег и повсюду были сугробы… Из-за этого было тяжело бежать, но мы видели, что некоторые старшие дети уже добрались до будки – будки охраны рядом с воротами в электрическом ограждении. Они пытались отключить его… открыть ворота. Не знаю, что пошло не так. Должно быть, инспектора как-то заблокировали их. Потом мы просто…

Элис дала ей несколько секунд помолчать и собраться с мыслями, а потом продолжила задавать вопросы.

– Что вы сделали? Как отреагировали СПП и инспектора?

Зу не могла заставить себя произнести это вслух. Я помнила эту сцену так ярко, а ведь я видела ее только в ее памяти, как бы из вторых рук. А она на самом деле это пережила… Я незаметно взглянула на Лиама. Он застыл, а его кожа стала мертвенно-бледной.

Наконец Зу подняла руку, сложила пальцы, изобразив пистолет, и выстрелила в сторону камеры. Элис заметно вздрогнула.

«Почему это так удивляет? – задумалась я. – С чего бы родителям вообще стыдиться, что они отказались от нас?» И как можно было не предполагать такую возможность, если они отдали своих детей какой-то военной организации?

– Ты хочешь сказать, что они начали стрелять по убегающим детям? Ты уверена, что они использовали настоящие, а не холостые патроны?

– Снег стал красным, – ровным голосом проговорила Зу.

Элис рассматривала лежавший на коленях блокнот, словно не зная, куда теперь двигаться дальше.

– Я думаю, нас не воспринимают как людей, – продолжала Зу. – Иначе нельзя объяснить, как можно было сделать все то, что сделали с нами. СПП всегда немного напуганы, но при этом одновременно очень злы. Они ненавидели то, что им приходится там находиться. Они называли нас разными словами: «животными», «уродами», «кошмаром», ругательствами, которые мне не следует произносить. Вот так им и удавалось это делать. Если в их восприятии мы не были людьми, они могли так обращаться с нами и не чувствовать угрызений совести. Той ночью мы были как животные в загоне. В нас стреляли из окон основного здания лагеря. Они дождались, пока один ребенок подошел совсем близко к воротам, и тогда…

Я не осознавала, что вокруг нас собралась толпа, пока не услышала, как кто-то еле слышно выдохнул, и обнаружила, что остальные дети и Коул стоят у нас за спиной. Большинство смотрело на бледное лицо Зу, слушая ее рассказ, но Коул наблюдал за своим братом.

– Как ты избежала той же судьбы? – Элис выглядела искренне заинтересованной – вовлеченной в историю.

– Мой друг – тот, который это спланировал… Они открыли ворота. Он пришел, подобрал меня и вытащил оттуда. Я упала и не могла заставить себя подняться и бежать. Он нес меня несколько часов. Мы нашли машину, старый минивэн и ехали день за днем, чтобы убраться оттуда. С тех пор мы заняты поиском безопасных мест.

– Как вы выжили в дороге? Как вы находили еду и кров?

– Мы… Я не хочу говорить, – оборвала себя Зу. Когда Элис удивленно выпрямилась, девочка добавила: – Потому что еще так много детей, которые по-прежнему ищут еду и укрытие, а я не хочу говорить, где их искать, или где ждать, чтобы их увидеть. У нас было много способов. Нужно только научиться оставаться невидимым – не совершать опасных, рискованных действий.

– Когда ты говоришь о «людях, которые могут их искать», ты имеешь в виду охотников за головами? – спросила Элис. – Я смотрела досье на тебя в их сети. Вознаграждение за то, чтобы «обнаружить» тебя и передать под контроль СПП, – тридцать тысяч долларов. Ты это знала?

Зу кивнула.

– Это злит тебя – знание, что кто-то зарабатывает на вас подобным образом?

Ей понадобилось немало времени, чтобы ответить. Я бы ответила, не задумываясь: «Да, это злит меня, это приводит меня в ярость».

– Я не знаю, – наконец сказала девочка. – Иногда да, это очень сильно меня расстраивает. Цена не отражает того, сколько стоит моя жизнь – как это вообще можно оценить? Берется минимальная сумма, десять тысяч долларов, и потом ее повышают, основываясь на твоих способностях и на том, как сильно ты, по их мнению, способен обороняться. Думаю, меня устраивает моя цена, потому что она означает, что я не сдамся и не пойду с ними без борьбы. Она показывает, что я буду сражаться, чтобы защитить себя.

На экранчике камеры я увидела, как Элис увеличивает кадр, чтобы поближе снять лицо Зу. А та продолжала:

– Там, снаружи, есть мужчины и женщины, которые зарабатывают этим на жизнь не потому, что им нужны деньги, но потому, что им это нравится, или потому, что они считают, что хорошо с этим справляются. Это отвратительно. Они ведут себя так, будто это сезон охоты. Но я думаю… многие из них вынуждены были этим заняться. Им нужны деньги, чтобы выжить. А СПП обязаны делать это – они на службе. Думаю, если бы у них было бы достаточно времени подумать об этом, они бы поняли, что на самом деле они не злятся на нас за то, что случилось. Может быть, они нас боятся, но злятся они на людей, которые их не защитили, – на правительство, на президента. У них нет власти, чтобы выкинуть их из своей жизни, потому они переносят свою злость на нас. Они ведут себя так, будто ОЮИН – это наша вина, а не что-то, что с нами случилось. Поэтому, если рушится экономика? Виноваты мы. Они потеряли свой дом? Тоже мы.

Элис начала задавать следующий вопрос, но Зу еще не закончила.

– Я знала одного такого человека. Он был хорошим человеком. Великолепным. Лучшим. Дело в том… если ты хочешь стать охотником за головами, тебе нужно это доказать. Ты не можешь стать частью их системы или получить доступ к их технологиям, пока не сдашь первого ребенка, – объяснила Зу, обрушивая на нас лавину слов. Она вертела блокнот в руках. – Я ехала в Калифорнию с группой детей, и за нами гнались те два охотника за головами – настоящие, голодные, о которых я уже говорила. Они подстроили все так, что наша машина перевернулась и разбилась так сильно, что один из моих друзей… погиб. Они собирались забрать меня, но появился другой охотник за головами и помог мне выбраться из машины – у меня не получалось освободиться от ремня безопасности. Мне следовало сказать это раньше. Я не могла выбраться и убежать, как остальные.

Лиам громко выругался. Я слишком была потрясена и могла только, застыв, стоять и слушать.

– Он был одним из тех, кого ты упомянула раньше… ему нужно было сдать одного ребенка, чтобы начать? Можешь рассказать о нем?

Зу кивнула.

– Он был старым – не прямо-таки старым, но определенно ему было за двадцать. Может, двадцать семь?

Элис тихо рассмеялась.

– Двадцать семь – это не такой уж старый.

Девочка пожала плечами, продолжая свой рассказ.

– Мы были в Аризоне… Думаю, где-то в районе Флагстаффа или Прескотта, но я не уверена. Он был по-настоящему зол. С ним случилось что-то печальное, это было видно, но он не говорил об этом. Он просто хотел изменить свою жизнь, но для этого нужны были деньги. Неважно, сколько раз он повторял, что собирается сдать меня – я знала, что он бы этого не сделал.

– Откуда ты знаешь? – спросила Элис.

«Да, – подумала я, – как вообще ты могла довериться этому человеку?»

– Я сказала вам, это был хороший человек. Он… действительно страдал. Это грызло его изнутри. Неважно, сколько раз он пытался обращаться со мной как с уродом, ему это не удавалось. У него были две возможности сдать меня СПП, но он не смог. Он не только спас меня, но и помог спасти еще одного ребенка и вернуть его людям, которые заботились о нем. Именно он помог мне добраться до Калифорнии.

Теперь я видела, как складываются кусочки мозаики. Люди, о которых она говорила, были родителями Лиама. Должно быть, именно тогда на ее пути встретилась его мама.

– Что с ним стало?

– Он… его звали Гейб, я не сказала? Его звали Гейб, и он был… он был по-настоящему добрым.

– Что с ним стало? – снова спросила Элис.

– Гейб умер.

Толстяк испустил вздох, который долго сдерживал, и потер лицо руками. Я знала, как закончилась эта история, только легче от этого не было. Увидеть ее лицо, услышать эти два слова…

– Что с ним стало? – вопрос прозвучал мягче, как-то нерешительно. Элис оглянулась на Лиама, будто спрашивая, стоит ли двигаться в этом направлении дальше. Он кивнул; он тоже понимал. Зу хотела говорить об этом. Мне даже подумалось, что она согласилась на интервью именно потому что хотела рассказать о Гейбе и о том, что он для нее сделал.

– Дети, с которыми я путешествовала раньше? Они обогнали нас на пути в Калифорнию и ждали в моем… на точке встречи, о которой мы договорились. Но мы этого не знали.

О боже…

– Когда мы решили осмотреться, Гейб сказал мне спрятаться за ним. Было очень, очень темно – мы с трудом могли хоть что-нибудь разглядеть. Когда мы открыли одну дверь в… в одно из зданий, там прятались остальные дети. Они увидели его, узнали, что это тот человек из Аризоны, и они подумали, что он выследил их. Одна девочка запаниковала и застрелила его.

Я посмотрела на Лиама в тот же самый момент, когда он посмотрел на меня, совершенно потрясенный.

– Он был хорошим человеком, и он просто пытался помочь – это была ошибка. Но уже было поздно. Они думали, он собирается причинить им вред. Они не знали того, что знала я. Он умер, потому что помогал мне вместо того, чтобы заботиться о себе.

– Это ужасно, – сказала Элис, все еще пытаясь найти правильные слова. – Это…

– Все так боятся друг друга, – продолжила Зу. – Я не хочу смотреть на взрослого и думать, что он высчитывает, сколько сможет за меня получить. Я не хочу, чтобы на меня смотрели и думали, насколько сильно я могу навредить. Слишком много… слишком много моих друзей страдает от боли. Они очень сильно пострадали, пройдя через все это, но они позаботились обо мне. И это – другая сторона. Потому что есть люди, которые боятся. Но есть люди, которые остаются смелыми. Мы выжили, голодные, напуганные и покалеченные, только потому, что держались друг друга.

Элис продолжала запись еще несколько секунд, а потом наконец выключила фотоаппарат и откинулась на спинку стула.

– Думаю, на сегодня достаточно.

Зу кивнула, встала, положила блокнот на свой стул и направилась прямо к Вайде:

– Я нормально справилась?

Вайда подставила ей кулак.

– Ты сделала это, подруга.

Лиам вполуха слушал то, что говорила ему Элис, одновременно пытаясь следить за тем, что происходило между Зу и Вайдой. Он заметил, что я смотрю на него, и вместо того, чтобы отвести взгляд, ответил мне легкой улыбкой. Я почувствовала, что улыбаюсь в ответ, но это мгновение ушло так же быстро, как и пришло. По-настоящему важна была сейчас Зу. И крошечный проблеск счастья, который я почувствовала, и ненадолго стихший огонь не имели никакого значения в сравнении с радостью, которая разрасталась внутри меня, когда девочка говорила с Вайдой, размахивая руками, чтобы подчеркнуть свои слова. И чем дальше я вслушивалась в ее голос, в то, как мило он звучал, взлетая вверх, когда она чем-то восхищалась, в моем сознании начала формироваться одна мысль.

Я дернула Толстяка за руку.

– Какая часть сознания контролирует речь?

Он вышел из оцепенения, будто я вылила на него кувшин ледяной воды.

– Это целая система, помнишь?

– Верно, я это понимаю. Скажу по-другому: есть ли что-то в сознании, что может заставить молчать или лишить способности понимать слова, хотя все остальное будто бы в полном порядке.

Теперь он растерялся.

– Зу не разговаривала по собственному решению.

– Я имею в виду Лилиан, – пояснила я. – Как будто в ее доме всюду включен свет, но она не может отпереть дверь. Или она произносит отдельные слова, но не может понять нас, а мы не понимаем ее. Слышал ли ты о чем-то подобном?

Толстяк задумался.

– Не могу вспомнить, как это называется научно, но такое иногда случается с пациентами после инсульта. Однажды к моему папе в отделение «Скорой помощи» привезли человека, который только что вел урок о Шекспире, а потом, через две минуты после того, как с ним случился удар, вообще не мог общаться. Это… экспрессивная… афазия? Или рецептивная афазия? Я не уверен, нужно перепроверить. Та, которая указывает на повреждение области Вернике в мозгу.

– По-английски, пожалуйста, – вмешалась Вайда, услышавшая конец фразы. – К несчастью, тут ты один бегло говоришь на гиковском.

Толстяк фыркнул.

– По сути, в области Вернике в мозгу формируется то, что хотим сказать, а потом эта спланированная речь передается в центр Брока, который и отвечает за речь непосредственно. Я подумал…

– Что? – поторопила я его.

– Может, Клэнси удалось… отключить или как-то парализовать эти части ее сознания? Или, может, подавить их так, что они не функционируют на полную мощность? – Толстяк бросил на меня проницательный взгляд. – Когда ты восстановила память Лиама, что именно ты сделала?

– Я думала о… Я вспоминала то, что произошло между нами, – пробормотала я. – Я… – Целовала его. – …старалась как-то до него дотянуться, это было на уровне… инстинктов. Я пыталась установить контакт с чем-то в нем.

Я пыталась найти прежнего Лиама, от которого я отказалась.

Отраженное сознание.

– Ох, – выдавила я, прикрыв рот обеими ладонями. – Ох.

– Поделись со всеми, – предложила мне Вайда, положив руки на плечи Зу. – Я только твою половину вашего разговора понимаю.

– Мне нужно завести ее, – проговорила я.

– Простите? – К разговору присоединился Коул. – Кому мы собираемся устроить шоковую терапию?

– Ты думаешь, что сможешь перезапустить эту систему в ее сознании, – понимающе кивнул Толстяк – Но… как именно?

– Клэнси кое-что сказал мне, когда я последний раз была в его голове, – ответила я. – Отраженное сознание. Думаю, это то, что происходит, когда я оказываюсь в чьей-то голове. Я отражаю сознание этого человека своим собственным. Когда я копаюсь в воспоминаниях и ищу в них нужное, это выглядит так, будто я поставила между нами зеркало, и все эти изменения, которые я представляю, тут же отражаются в памяти другого человека.

– И что дальше? – спросил Коул. Похоже, объяснить это будет почти невозможно – они понятия не имели, на что все это похоже, а я вряд ли сумею это выразить.

Но, слава богу, с нами был Толстяк.

– Так значит, ты думаешь, что, активировав эту часть своего сознания, ты активируешь такую же часть сознания ее, и это перезапустит весь процесс?

Я подняла руки.

– Попробовать стоит?

– Более чем, – ответил Коул. – Все равно пора проверить, как она там.

Со стороны входа в погрузочную зону раздался грохот – и этот громкий звук прозвучал как выстрел в той мирной обстановке, которая царила сейчас здесь. Просияв, Лиам вскочил и побежал к двери. На это могла быть только одна причина, и я позволила себе расслабиться, пока они с Кайли отпирали висячий замок, который установили раньше, и дверь, громыхая, как гроза, поднималась, впуская внутрь солнечный свет.

Вошли дети: я насчитала восемь человек. Все они выглядели ужасно – один хуже другого: грязные, в подобранном не по размеру разномастном тряпье. Исходивший от них запах добрался и до места, где стояли мы. И Коул сразу же подняв брови, скопировал выражение, которое я десятки раз видела у Лиама.

Новые лица были мне знакомы, но в лагере Нокса в Нэшвилле мы пробыли недолго, так что имен я не помнила. Детей там почти не кормили – Нокс и несколько его ближайших приспешников забирали себе все, что могли добыть. Да и теперь эта группа выглядела лишь немногим лучше. На всех у них было несколько рюкзаков и самодельных сумок, сделанных из старых простыней. Если бы я не знала всего, решила бы, что они шли пешком от самого Нэшвилля.

Лиам протянул руку, чтобы снова опустить дверь, но замер и выглянул наружу, помахав рукой двум оставшимся, приглашая войти. Первая, высокая светловолосая девушка, остановилась, чтобы хлопнуть его рукой по плечу. Другой, парень, который был еще выше ростом, в охотничьей шляпе в светло-красную клетку, бросил рюкзак и потянулся.

«Оливия, – подумала я. – Бретт».

И, конечно, Кайли и Люси рванули к ним с криком:

– Лив!

Девушка повернулась к ним, и, увидев ее лицо, обе девчонки на мгновение застыли, будто забуксовав на бетонном полу. Ее обжег Мейсон, Красный, которого Нокс держал в плену в своем лагере, и когда ожоги зажили, от них остались страшные рубцы в пол-лица, которые полностью покрывали ее щеку.

– Новый имидж, – небрежно бросила она. – Привет, Руби.

Бретт тут же оказался рядом и провел рукой по ее длинной косе, которая доставала до поясницы.

Я тоже устремилась к ним. Вряд ли кого-то из нас можно было назвать любителем нежностей, но я обняла ее так, будто прошли годы, а не какие-то месяцы, с момента, когда наши пути разошлись.

– Как я рада тебя увидеть, – сказала я. И это была правда. – И тебя тоже, Бретт.

– Это взаимно, – заверил он меня.

После этого на Лив набросились с объятиями Кайли, Люси и Майк, которые крепко прижимали ее к себе.

– Так что, это Лодай, а?

– Верно, – подтвердил Лиам. – У нас было много дел. Вы поймали сегодняшние новости? Мы провернули то нападение на лагерь, о котором я рассказывал вам раньше.

– Это сделали вы? – переспросила Оливия, удивленно моргая. – Я помню, что ты это упоминал, но…

Они с Бреттом обменялись растерянными взглядами.

– Пока мы добирались сюда, новости постоянно крутили по радио, – сказал парень. – Ребята, вы же знаете, что ответственность за это взяла на себя Детская лига… верно?

И Лиам будто сдулся. Мне даже показалось, будто из гаража точно высосали весь воздух. Коул подошел к пульту, и стоявшие там дети бросились врассыпную, когда он включил радио.

Мы застали ведущего на середине предложения:

…мы только что получили следующее заявление, которое сделали представители Детской лиги…

Я рассматривала носки своих ботинок, уперев руки в бедра. Сенатор Круз и Роза выбежали из тоннеля, следом за ними спешил Нико. Побледнев, сенатор открыла рот, чтобы окликнуть нас. Мрачный голос из динамиков сообщил ей новости.



«Вчера рано утром мы провели нападение на один из реабилитационных лагерей, расположенных в Оазисе, Невада. Мы забрали оттуда всех, кто стал жертвами его жестокости, – содержавшихся там детей, и отпустим их только в том случае, если президент немедленно уйдет в отставку. Если эти требования не будут выполнены, мы нанесем удар по нашей следующей цели».



– Сильно сказано. Если вы только что включились, у нас срочные новости о тех фотографиях и видео, которые этим утром опубликовали несколько изданий…



– Они не могут так поступать! – воскликнул Зак, перекрикивая общий галдеж. – Они никакого отношения к этому не имеют. Они выставляют нас террористами…

– Это правда? – спросила сенатор Круз у Коула. – Они действительно берут на себя ответственность? Или Грей пытается повесить это на них, чтобы оправдать еще одну атаку?

– Думаю, они берут ответственность, – сказала я, почувствовав необходимость разбавить спокойным голосом панику и суматоху. – Грею не нужно еще одно оправдание, чтобы напасть на Лигу, и он изо всех сил старается поддержать теорию, что фото и видео были подделаны. Но думаю, это неважно. Теперь мишенью стала Лига, а не мы.

Коулу удалось скрыть свое самодовольство – или, по крайней мере, сделать его не таким явным.

– Что ж, нам удалось украсить их шапку еще одним незаслуженным пером. Но Руби права. Для нас это хорошо.

Между тем, ведущий таким же ровным голосом продолжал:



– …пятнадцать представителей СПП получили травмы средней тяжести. Им была оказана помощь на месте. Все они отказались отвечать на вопросы об обращении с детьми в реабилитационном лагере, заданные им до прибытия вышестоящих военных чинов. На данный момент со стороны президента Грея не последовало никакой реакции, и Вашингтон по-прежнему молчит.