– Нет никаких испытаний, мы оба знаем это.

– Лилли…

– Ты можешь остановить практику, ты раскрыт. Ты болен. Психически болен. Невменяем. Тебе не нужно заканчивать никаких испытаний, тебе нужны лекарства и длительное пребывание на веселой ферме.

Он кивнул в ее сторону, как будто оценивая ее слова:

– Могу я показать тебе кое-что, не вызывая еще одного приступа гнева?

Она пожала плечами.

Химик потянулся к подолу своей запачканной рубашки и задрал ее. Лилли посмотрела. Не понимая сначала, на что именно следует смотреть, она отметила удивительный размер его живота. Он нависал над поясом, как огромная булка сырого хлеба, волосатый, покрытый растяжками. Ноллз проговорил своим жалким, каркающим голосом:

– Как видишь, мое время ограничено.

– Что? – Лилли была в замешательстве. – На что я должна смот…

Она замолчала. Увидела отметины – под левой подмышкой, в дюйме от соска; они были едва видны в угасающем луче фонаря, который все еще лежал на верстаке в комнате.

– Увы… это алая буква[32] нашего века, – с грустью прокомментировал Ноллз. – Билет в обе стороны, причем в обратном направлении никто ехать не желает.

Лилли пошевелила губами, но не смогла вымолвить ни слова. Она почувствовала, как кабель впивается в тело. Он был такой горячий, как будто температура старика передавалась через путы и проникала в нее.

– Когда?..

Он отмахнулся от вопроса.

– Это произошло в коридоре незадолго до того, как ты проснулась.

Она смотрела на следы от укуса. Крошечные пятна в форме маленьких крестиков в каждой выемке. От волнения она не могла сделать полный вдох. Она произнесла:

– Как ты их…

– Я сам зашил их, а то некоторые были достаточно глубоки, чтобы задеть артерию.

Лилли почувствовала легкое головокружение, ее шатало, подташнивало, будто она плыла в пространстве. Слабый свет, идущий от верстака, становился золотым и теплым. Она не могла думать четко. Она поборолась с оковами еще какое-то время, почти непроизвольно. Кабель стукнулся о стену.

– Не делай этого, – она поменяла тон, теперь говорила ровно, мягко, как будто с ребенком. – Не делай этого. Бессмысленно. Бессердечно.

– Аааа. Цитируя поэта… – он опустил рубашку и снова закашлялся между фразами, – …вот в чем сложность: какие сны нам в вечном сне приснятся[33].

Он снова улыбнулся ей, и впервые Лилли увидела безумие, затопившее его глаза.

– Это имело огромный смысл, Лилли. Поверь мне. Ты кровью впишешь свое имя в историю. Твоя сущность – это сущность Сверхразума, озарение Христа, дорога к вакцине.

Она заметила шприц на полу недалеко от места, где они сидели.

– Ты дал мне еще одну дозу этого наркотика, Белладонны, не так ли? Это чтобы сделать меня покорной и провести твой последний эксперимент?

Старик глубоко вздохнул, как будто выплескивая наружу приступ боли. Он проигнорировал ее вопросы.

– У нас не было времени определить генетические маркеры в твоих клетках… но иногда наука – это не столько наука, сколько искусство. Нужно использовать интуицию. Я верю, что твоя кровь даст недостающий ингредиент для антидота.

Голова Лилли начала кружиться, ее желудок сжался от тошноты, перед глазами сверкал галлюцинаторный фейерверк. Но в то же время ее мозг запечатлел еще один намек на ослабление веревки вокруг правого запястья.

– Я не понимаю.

– Нет, Лилли, я считаю, что понимаешь. Я верю, что ты прекрасно все понимаешь.

– Послушай меня. Мне жаль, что ты умрешь, но это все продукт твоей болезни, твоего психического заболевания. Я остановлю тебя. Я положу этому конец. Обещаю, что прикончу тебя, если ты будешь продолжать это дело до конца.

– Наоборот, ты присоединишься ко мне. – Его улыбка заставила волоски на ее шее встать дыбом. – У меня получится, и мы станем одним целым в купели, и наш союз создаст генетический материал, который создаст лекарство.

Она почувствовала, что гнев бушует внутри ее, но его сдерживал наркотик или что-то еще, что псих, сидящий напротив нее, ввел в кровь Лилли.

– Ты сумасшедший старик, который потерял рассудок.

– Как бы то ни было…

– ТЫ ЧЕРТОВ ПСИХ, ОТПУСТИ МЕНЯ! – Она боролась, и извивалась, и дергала за кабель так, что его удары о стену походили на грохот грома. Веревка вокруг ее грязного запястья все еще крепко держалась. Она выла в лицо старому химику в свете молний:

– ОТПУСТИ МЕНЯ, ЧЕРТ ПОБЕРИ! ОТПУСТИ МЕНЯ! ОТПУСТИ МЕНЯ, ЧЕРТ! ОТПУСТИ МЕНЯ! ОТПУСТИ МЕНЯ!

Молния блеснула и погасла. Шум дождя, бьющий по листьям деревьев снаружи, заглушал шум стада. В темноте очертания лица Ноллза были почти неразличимы:

– Присоединяйся ко мне, Лилли.

Слезы появились снова, но на этот раз она глупо хихикала сквозь них – это был отчаянный, безумный смех. Аккумуляторы в фонаре почти сели. Она помотала головой, как будто пыталась отмахнуться от тучи мошек или комаров, надеясь, что так она сможет избавить себя от воздействия Белладонны и сохранить трезвую ярость. Она восстановила дыхание и наконец смогла произнести:

– Пожалуйста, окажи мне любезность, будь честным… я ведь умру, пожалуйста, будь честен со мной.

Старик взглянул на нее, немного обиженно:

– Я честен.

– Никогда ведь не было никаких открытий, не так ли? Ты гонялся за собственным хвостом, заблуждаясь, играя понарошку?

Он поджал губы. Буря снаружи ревела, приближаясь.

Молния сверкнула, вновь озаряя бледное лицо умирающего старика, исполосованное глубокими морщинами:

– Я признаю, что мы сталкивались… даже не имея в виду каламбур… со многими мертвыми тупиками. Но я всегда верил в появление универсального донора, что есть особое сочетание генетических материалов, которое можно ввести в восстановленные клетки тех, кто недавно изменился.

– Но дело в том, что ты сошел с ума… и это является основным препятствием для какого-либо прогресса или достижения, если вдуматься. Ты понимаешь это, не так ли?

– Коперник… Колумб… Луи Пастер… разве их не считали сумасшедшими?

– Хорошо… знаешь что? – Снова Лилли почувствовала, что узел веревки на ее запястье ослаб. Теперь она работала над ним еще более усердно, стараясь поддерживать разговор. – Ты можешь отказаться от мании величия. Не надо вешать мне лапшу на уши. Я только хочу знать: почему ты думаешь, что эти телодвижения приведут к чему-либо помимо того, что два человека здесь сначала умрут, потом перевоплотятся, а потом будут сидеть здесь и грызть друг друга вечно?

Старик кивнул:

– Я признаю, что это примитивный способ объединения двух образцов. Мы попробовали несколько… соединений… пока ты была под… но все бесполезно. – Он кашлял, хрипел и неровно дышал. Его глаза вылезли из орбит от боли, и тем не менее он продолжал говорить, продолжал оправдывать свои действия. – Но я действительно считаю, что в… в тот момент, когда твоя ДНК попадет в мою зараженную систему, мы…



Он резко остановился, прервавшись на приступ кашля, глубокого, лающего кашля. Затем кашель перерос в судороги.

Лилли увидела кровь, вытекающую из его рта тончайшими нитями, забрызгивая воротник рубашки. В этот же момент луч фонаря стал настолько слабым, что задняя часть сцены погрузилась во мрак. В полутьме Лилли смотрела, как старик хватал ртом воздух, а его бегающие глаза наливались кровью.

Рев бури нарастал. Она звучала так, будто бесновалась прямо над головой, дождь стекал вниз по крыше театра, барабаня, как пулемет Гатлинга. Раскат грома растворился в ярком блеске молнии, которой комната освещалась в течение тех нескольких мимолетных секунд, когда Ноллз кашлял. Вскоре он стал задыхаться. Его лицо покрылось морщинами агонии, затем поменяло цвет и стало ледяным. Он пытался дышать, но мог только заглатывать воздух в скрипучем скрежете смерти.

Спустя мгновение старик умер – в мерцающем свете, как персонаж немого кино, погибающий на экране. В скоротечном, мелькающем вспышками кадре он кашлял кровью, вцепившись руками в горло, и бился в судорогах, задхлебываясь в собственных жидкостях.

Наконец его голова подалась вперед, а наклоненное вниз лицо было неподвижным, словно камень. Он был похож на изможденного пациента частной лечебницы, который уснул перед телевизором. Он дернулся на мгновение, затихла остаточная нервная деятельность… а потом не осталось ничего, кроме тишины.

На другом конце комнаты фонарик сжался до кружка янтарного света, похожего на глаз ящерицы, а потом погасло даже это слабое тление, погрузив Лилли и все вокруг в абсолютную темноту.

Глава двадцать первая

Инкубационный период с момента смерти до момента воскрешения ходячего не всегда занимал одинаковое время. Лилли вспомнила, что слышала рассказы о недавно умерших, у которых воскрешение заняло несколько часов. Благодаря задокументированным случаям можно было определить среднюю скорость перерождения – она равнялась порядка десяти минутам. Однако Лилли понимала, что прямо сейчас у нее гораздо меньше времени, ведь сначала надо, подобно Гудини, выбраться из пут, разобраться со стариком и избавиться от стального троса, способного отправить ее в небытие. И самое худшее, что все придется сделать в полной темноте. Это почти лишило ее воли и способности к активным действиям.

Она осмотрелась по сторонам. Темнота была настолько непрозрачная, настолько плотная и непроницаемая, что, казалось, можно ощутить вес этой густой чернильной жидкости. Или можно представить ее в виде приливной волны, которая внезапно затопила пространство за сценой, а теперь держала Лилли и мертвого химика в темном рабстве. Эта тьма изъяла все размеры и формы, пространство и время. Эти два тела могли быть одновременно и микроскопическими объектами, и быть размером с планеты, прижатые друг к другу гравитационными полями. Поглотившая их тьма была тьмой глубокого космоса, тьмой, что прячется в детском шкафу темной ночью, тьмой внутри гроба после похорон, когда все уже отплакали, а на могиле выросла трава. Тьма, абсолютно лишенная предметности. Невозможная и неизбежная.

Внезапно еще один залп грома, и вспышка молнии прорезала эту тьму снаружи.

Яркость серебряного света была подобна фотовспышке, и она на мгновение осветила сцену смерти. Лилли мигнула и попыталась все запомнить. На этой яркой картине ей удалось разглядеть мертвое тело, которое при помощи ржавых кабелей было привязано к ней, оно было похоже на скорбную старинную статую, голова которой склонена на грудь, а плечи неподвижны. За оставшийся миг Лилли постаралась оценить обстановку – металлический зажим, части которого обмотаны кабелем, осколки разбитых флаконов от лекарств по всему полу, дальний угол комнаты.

Затем свет мигнул, и вновь нахлынула тьма.

Лилли снова мигнула, странный зрительный послеобраз все еще светился на сетчатке. Гиперчувствительность к минимальному освещению, чувства, усиленные лекарствами, распространившимися по организму, – все это позволяло Лилли видеть исчезнувшую картину даже в полной темноте. Этакий млечный негатив пространства вокруг нее – тело старика, крепления. Ее начало распирать от безудержного хихиканья, разум затопляли одновременно паника и эйфория. Адреналин в крови делал мысли легкими, и она была в восторге от этого способа продлить свет, порожденный молнией.

Наконец послеобраз растворился.

В темноте ее мозг разделился на две части. Одна плавала в наркотическом безразличии, а другая работала, подобно двигателю, чтобы найти выход из ловушки. Она увеличила давление правой руки на сдерживавшие веревки, извиваясь так сильно, как только могла и насколько позволяла маслянистая, скользкая от пота веревка, связывающая запястья. Она чувствовала, как пот капает с кончиков ее пальцев. Веревка проскользнула на пару дополнительных сантиметров, но по-прежнему связывала ее, перетягивая запястья так сильно, что у нее болели лопатки. Также… она ощущала тело мертвого химика в паре дюймов от себя.

Сколько же времени прошло? Пять минут? Десять минут? Если перерождение займет среднее время, то у нее оставались считаные минуты, но ведь это могло произойти и раньше…

Она снова стала биться и извиваться, двигая связанные запястья взад и вперед, теплый пот стекал по лбу и капал с носа. Она чувствовала, что капли скатываются по ее предплечью и стекают на локоть. Боль усиливалась, перетянутые запястья горели. Внезапно Лилли осознала, что из поврежденных запястий стекает уже не пот, а кровь. Старик по-прежнему молча и неподвижно сидел перед ней. Она чувствовала мускусный запах его тела, как будто призрак живой личности все еще цеплялся за организм. Он был подобен бомбе замедленного действия. Она снова захихикала, однако другая часть мозга кричала от ужаса. Лилли снова дернулась изо всех сил, чтобы освободить запястья.

Снаружи гремел гром, и дождь продолжал колотить по крышам.

Где-то, в самой глубине головного мозга, был участок, благодаря которому Лилли помнила старую детскую примету: расстояние до грозы можно определить по времени между вспышкой молнии и раскатом грома. Она никогда не доверяла этим байкам, или, по крайней мере, считала их весьма условными, но какая-то часть ее верила этому. Будучи ребенком и лежа в постели, она всегда в страхе считала это расстояние и успокаивалась только высчитав, что гроза достаточно далеко.

Смазанные кровью, запястья смогли двигаться чуть свободнее. Но этого было недостаточно. Она вновь и вновь дергала узлы, пока вспышка боли не взорвалась в мышцах, обеспечивающих вращение плеча. Сильнейшая боль пронзила ее вдоль всего позвоночника, и Лилии вскрикнула от боли.

Еще один раскат грома раздался над ее головой, разносясь по пролетам конструкций.

Лилли промычала от усилия, отчаянно крутясь и извиваясь в оковах, рука выскользнула из узла еще на сантиметр. Она считала время после раската грома: один… два… три… четыре… пять… шесть… ВСПЫШКА! Молния вспыхнула за окном, создавая в театре искусственный яркий день.

Старик не сдвинулся ни на дюйм: его безжизненное тело все еще сидело со скрещенными ногами, плечи наклонены вперед, глаза плотно закрыты, лицо белое, как у манекена. Лилли испустила вздох облегчения, когда вспышка погасла. Но это лишь временное облегчение. Пока послеобраз постепенно выгорал на сетчатке, она делала мысленные заметки: точное положение зажима, острый, как бритва, перетертый провод на одном из концов кабеля, расстояние между ее лицом и головой Ноллза. А потом она усилила давление на путы вокруг запястий.

С этого момента боль усилилась, превратилась в вызывающий оцепенение холод, который распространялся по всему телу. Действие Белладонны почти закончилось. Она крупно дрожала, и галлюцинации преследовали ее в темноте: крошечные мазки разноцветного огня и маленькие завитушки в виде невероятных существ, расцвеченных дневным светом, плывущие в толще океана. Она ничего не могла с ними поделать, кроме как смеяться над этими пугающими видениями, которые поразили ее так же сильно, как и записи сумасшедшего из тетрадей Ноллза.

В то же время она продолжала работать над освобождением, запястья скользили взад-вперед навстречу свободе. В этом ей помогали собственная кровь, смазавшая кожу, и потеря чувствительности. Ее мозг искал опоры в темноте, мысли пересыпались, как пинбольные шарики.

Гром ударил почти над самой головой, ближе, чем раньше, заставив дом содрогнуться.

Лилли подскочила. Ее центральная нервная система не выдерживала, оказавшись между двух огней: наркотический бред Белладонны и леденящий страх из-за бомбы замедленного действия, которая сидела в нескольких дюймах, скрестив ноги. Не переставая хихикать, Лилли снова начала считать мили до грозы:

– Один… два… три…четыре…

Стробоскопический свет, такой же яркий, как днем, вновь наполнил комнату.

Старик поднял голову.

Лилли закричала.

Глаза мертвеца открылись.

Следующие несколько мгновений промелькнули в опьяняющей медлительности сна. В этот краткий миг, продолжавшийся пару секунд, Лилли отдернулась назад, а существо издало серию нечеловеческих булькающих звуков, рычание вперемешку с завыванием. Его бесцветные губы начали отваливаться, обнажая старые пожелтевшие зубы. Нитки слюны потекли изо рта. От него исходил запах, как на скотобойне, голова вращалась, будто она была антенной, принимающей сигналы из космоса, а взгляд зафиксировался на Лилли.

Пока все это происходило, либо из-за внезапного выброса адреналина, либо благодаря обильной смазке кровью, Лилли наконец-то удалось высвободить правую руку из веревок. Почти моментально она освободила и вторую и в последних отблесках света схватила ходячего за шею, прежде чем он смог укусить ее.

Когда темнота вернулась, Лилли использовала остатки сил, чтобы сдавить тощую, как у индюка, шею химика. Существо издало пронзительное и сердитое рычание, подобно удушаемой гиене, но продолжало скрежетать зубами. Именно тогда в хаотических мыслях Лилли возникло понимание, что ходячие не дышат, а посему удушение не является смертельной угрозой для них, и она просто удерживает зубы существа на расстоянии от своей живой плоти.

В этой плотной темноте послеобраз отвратительного, багрового и демонического лица существа, которое когда-то было Рэймондом Ноллзом, все еще оставался на сетчатке глаз Лилли. Но она продолжала сжимать шею твари.

Лилли слышала, как зубы существа – его резцы и моляры – стучали, подобно кастаньетам, а его жилистое тело корчилось и извивалось под ее захватом. Огромный морской слизняк с животной яростью барракуды, борющийся на палубе лодки со спутавшей его сетью. Лилли яростно закричала от гнева и решимости. Она не допустит того, чтобы существо укусило ее.

В этот момент следующий залп грозы ударил за пределами театра. Провод, обмотанный вокруг туловища Лилли, из-за всех ее движений, из-за борьбы и возни соскользнул вниз и висел теперь на костях таза. Зажим был открыт, сейчас он лежал у основания бухты провода, которая была под ее ногами. Хотя она все еще была связана с ходячим, у нее уже было больше свободы действий, чем раньше.

Во время яркой вспышки Лилли продолжала держать шею существа побелевшими пальцами, а оно извивалось с нечеловеческой энергией.

Молния вновь погасла. В наступившей темноте Лилли сделала несколько тяжелых вздохов, чтобы прогнать наркотический дурман и сосредоточиться. Она понимала, что у нее есть только один шанс и если она его профукает, то станет пищей для ходячего. В тот момент, когда она освободит от хватки это извивающееся тело, у нее будет не более секунды, чтобы все сделать. На открытом пространстве ходячие медлительны. Они не могут бегать, взбираться куда-либо, обходить сложные препятствия. Но когда он так близко, и особенно в темноте, это смертельно опасно.

Ходячий, возможно, уже нацелится на ее горло. Лилли знала это из опыта. Она видела, как удивлялись люди, когда ходячие добирались до незащищенных шей, прежде чем живые успевали хоть как-то среагировать. На самом деле, скорость, с которой ходячие стараются добраться до таких крупных пульсирующих сосудов, как, например, яремная вена, – это скорость врожденная, автоматическая, непроизвольная… подобно скорости осы, жалящей свою добычу. Лилли чувствовала кровь и пот на ладонях, которыми она душила ходячего, размышляла, не погубит ли ее это в итоге. Ведь нельзя же схватиться за оружие достаточно надежно, если оно выскальзывает из ваших рук.

Отбросив сомнения из бешеного потока мыслей, она молча помолилась о новой вспышке молнии. Лилли почти потеряла остатки сил и воли. Препарат одурманивал ее, превращая мысли в хаотическое месиво. Руки подводили ее – пальцы онемели на шее твари, и она чувствовала, что мертвец начинает выскальзывать из ее хватки.

Она призвала всю свою ярость. Словно собираясь произвести точечную сварку, она сфокусировала весь свой гнев, печаль и страх на существе, извивавшемся в ее руках. Это обитатель глубин, поднявшийся из небытия, чтобы прикончить все, чем она дорожит. Она призвала все эмоции, чтобы уничтожить этого врага, безымянное и бездушное существо, которое благополучно заберет все – ее детей, ее жизнь, ее мир. В этой темноте он казался самой Смертью, но она никогда не подчинится ему, не сдастся.

Снаружи вспыхнула молния.

Пока глаза ходячего отражали белый огонь, Лилли сделала свой ход.

Глава двадцать вторая

В тот момент, когда вспыхнул серебряный свет от пяти последовательных вспышек молний, с промежутками между ними не более десяти секунд, произошли события, казавшиеся нереальными в этой обстановке. Это было похоже на немое кино, где все происходит не быстро и не медленно, и при этом складывается ощущение бесплотности и потусторонности действий. Этот короткий и одновременно бесконечный отрезок времени сверхчувствительный сейчас мозг Лилли, усиленный действием галлюциногенов, разбил на отдельные компоненты.

Первая вспышка. Лилли отпустила существо так быстро, как это было возможно, перемещая руку от шеи монстра вниз к свободному зажиму около бедра. Почти одновременно голова мертвеца дернулась вперед. Обычный закон физики в действии. Кабель, первоначально обмотанный вокруг старика Ноллза, теперь скрипел и растягивался под тяжестью существа, которое яростно огрызалось.

Вторая вспышка. Переходный этап. Рука Лилли нашла острый край зажима, схватила его и замахнулась, а затем бросила в череп ходячего. Лилли надеялась, что удар придется над виском существа и металлический предмет сможет пробить все костяные слои и доберется до мозга. Лилли Коул выполняла подобное уже много раз с различными видами оружия, что позволяло ей правильно прикинуть необходимые силу и скорость удара, с которой острый металлический край размозжит голову ходячего. Однако голова мертвеца все еще не вернулась в прежнее положение полностью, когда брошенный зажим завершил свой полет по дуге. Это привело к неожиданному результату, который Лилли увидела во время следующей вспышки.

Вспышка номер три наполнила здание театра ярким дневным светом. Металлический край зажима влетел в нижнюю челюсть ходячего чуть выше подбородка. Сила, с которой он двигался, была увеличена действием Белладонны, адреналина и эмоций, бурливших в организме Лилли. В результате у существа оторвало всю нижнюю часть черепа и значительную часть лицевых костей. Челюсть, щеки, кости носа полетели в темноту воздушным змеем из крови, обломков костей, зубов и мягких тканей. Монстр зарычал, хотя половина его лица отсутствовала, а кровь хлестала вниз на впалую грудь. Один глаз свисал вниз на нитях кровеносных сосудов и зрительного нерва. Лилли навалилась на зажим и с криком, сочетавшим в себе отвращение, гнев и страх, изо всех сил толкнула его в стену. В это же мгновение вспышка погасла так же стремительно, как и появилась.

В наступившей краткой темноте Лилли снова и снова повторяла свои действия.

Пророкотал пушечный раскат грома, и молния вспыхнула в четвертый раз, прямо над куполом театра, превращая ночь в день, проникая в трещины и щели в заколоченных окнах, освещая серебристым светом закулисье. Обвязка Лилли ослабла еще больше и сползла еще ниже. Существо напротив нее бессмысленно крутилось. В этом ярком, как в операционной, свете оно выглядело как некое внеземное насекомое. Только половина черепа, нет ни челюсти, ни зубов, ни горла, ни носа, разрушенная глазница. В этой мешанине были видны подчелюстной ганглий и сонная артерия, похожие на ветви, которые надо обрезать. Чем-то мертвец напоминал перепачканного кровью молящегося богомола. Его вид был настолько странным и нереальным, что на какой-то миг Лилли отвлеклась и разразилась смехом.

Тварь бросала на Лилли яростные взгляды из-под окровавленных надбровных дуг и неуклюже махала когтями, бессильная теперь, после потери зубов. Все это заставляло Лилли смеяться еще сильнее. Она отвернулась в сторону и выпустила наружу безрадостный истерический смешок.

Вспышки молний погасли, и в наступающей темноте Лилли расслышала свой собственный смех, звеневший в ушах, и ей казалось, что он принадлежит кому-то другому. Для ее внутреннего «я», для той части психики Лилли, которая не подверглась воздействию Белладонны, он звучал как закадровый смех из какой-то забытой комедии положений или игрового шоу. Чем дольше существо продолжало тянуть к ней свои скрюченные руки, принадлежавшие когда-то слабому старику, разбитому параличом, тем более смешно это выглядело для Лилли. В какой-то безумный миг это смешалось с образами падающих людей, людей, которые поскользнулись на банановой кожуре, людей, которые набивали рты конфетами, падающими с конвейерной ленты. От этого Лилли засмеялась еще сильнее, а тварь бесплодно тыкалась своей окровавленной головой в ее сторону. Она легко отбросила существо подальше одной тяжелой пощечиной. Когда она отвернулась, отблески молнии оставили полосы на ее сетчатке. Тьма вернулась вновь, смех иссяк, и она осталась в безжизненной мрачной пустоте. Теперь она могла слышать лишь влажные хрипы, доносившиеся из изуродованной головы ходячего.

Вспышка номер пять чуть задержалась. В ее свете Лилли заметила, что монстр замер. Она пристально вгляделась в него. Ходячий сидел в вертикальном положении, с его покалеченной головы свисало и качалось, как маятник, глазное яблоко. Существо смотрело на Лилли, как будто ожидая… ожидая избавления. Моргнув, она продолжила разглядывать ходячего. Его трясло, однако из-за отсутствия органов речи непонятно было что это – рычание, плач или стон. На мгновение комната покачнулась.

Теперь Лилли слышала тысячекратно усиленный стук дождя снаружи, непрекращающийся, свистящий, затопивший все вокруг. И в такт ему раздавалось гудение ходячих – под стенами здания теперь их были тысячи, и они звучали, подобно огромному пчелиному рою. Наркотик в крови Лилли превратился в ракетное топливо для ее мозга. Существо напротив вдруг с силой выбросило конечность вперед, и она пронеслась на волосок от лица Лилли – пришлось резко качнуться назад.

И тут, под аккомпанемент низкого мертвого гула, несущегося снаружи, к ней пришла идея.

В отблесках последней вспышки Лилли освободилась от обвитого вокруг нее кабеля. Жалкое существо на полу все пыталось добраться до нее, толкая вверх останки лица, из которого до сих пор сочилась кровавая жидкость. Лилли встала.

В этот момент на нее обрушилось головокружение, да так сильно, что она чуть не упала на пол. Монстр смотрел снизу вверх единственным уцелевшим глазом, чего-то выжидая, второй глаз качался вокруг того, что было лицом старика. Вся передняя часть твари пропиталась артериальной кровью. Хотя на самом деле у ходячих не бывает кровотечения – кровь в мертвых телах не циркулирует, она медленно просачивается из них, как соки из дерева.

Вдохновение охватило Лилли, когда она смотрела на ходячего сверху вниз, и она улыбнулась, несмотря на отталкивающую картину.

И вновь темнота поглотила их.



Лилли нащупывала дорогу через темноту закулисья, оставив искореженное существо на полу, в переплетенном клубке кабелей. Двигаясь сквозь темноту, она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы справиться с ощущением легкости в голове. Она была захвачена безумной идеей. Если она только сможет успокоиться, сохранить разум и при этом двигаться быстро, она сумеет со всем справиться. Она сделала последний глубокий вдох, когда добралась до верстака.

Лилли остановилась, пытаясь сориентироваться. Буря улеглась, и остался только низкий гудящий фон за пределами здания. Гроза, казалось, пошла дальше, утомившись, и теперь гром раздавался над сельской местностью, над южными холмами. С промежутками в несколько минут до Лилли доносился гул, напоминавший урчание в огромном желудке, и далекие вспышки молний, которые теперь едва освещали театр. В горле пересохло. С момента, как все это завертелось, прошло уже почти двенадцать часов, и она до сих пор ничего не пила. Если она не найдет воду в течение дня или двух, то она умрет от жажды. И это до ее одурманенного мозга дошло, как это было бы глупо – умереть от жажды после всего того, что она пережила.

Постепенно глаза Лилли привыкли к темноте, и она смогла разглядеть силуэт верстака перед ней.

Наклонившись к ящикам, она начала вслепую выдвигать их один за другим. Ей смутно помнилось, что раньше она видела где-то здесь запечатанную упаковку батареек, но не была в этом уверена. Ей могло показаться. Она ощупывала содержимое ящиков, и в одном из последних что-то нашла. В отблесках последних вспышек грозы она увидела, что это катушка черной изоленты, степлер и – смотри-ка – пожелтевшая, но запечатанная упаковка из четырех пальчиковых батареек «Эвереди».

Возясь с фонариком, она снова засмеялась, так как все еще находилась под кайфом. Наконец-то вставив батарейки в пазы, Лилли включила фонарик, и узкий луч яркого света прорезал помещение. Вдоль стены стояли сценические декорации: массивные мраморные колонны, изготовленные из пенополистирола, огромные башни замка из пробкового дерева, целый гардероб старинных платьев.

В конце гардероба висел широкий черный плащ. Лилли подошла к нему и внимательно рассмотрела. Интересно, он из «Макбета»? Плащ вполне мог послужить костюмом для одной из трех сестер-ведьм. Это было одним из немногих ее воспоминаний о постановке в Технологическом университете Джорджии, в которой она принимала участие.

Странно, но именно сейчас текст роли неожиданно, непрошенно всплыл из хаоса ее мыслей:

– Кто это мог бы быть? Одеты дико, тощие на редкость… Таких и не бывает на Земле[34].

Она протянула руку, сняла плащ с вешалки и надела на себя. Потом посмотрела на свое отражение в потрескавшемся ростовом зеркале, засиженном мухами. В свете фонарика, который нырял в зеркало и отражался навстречу Лилли, она выглядела как ребенок, играющий в переодевания. Плащ ведьмы был явно велик ей. Это вызвало у нее очередной приступ нервного смеха.

Она кивнула своему отражению.

Должно отлично сработать.

Она на это надеялась.



Через час начало светать, и дождь прекратился. Небо над театром «Пендрагон» на Чероки-авеню стало пепельно-серым. На пересечении Чероки и Плэтт мельтешила толпа оборванных фигур, бесцельно блуждавших по переулкам, и их металлические взоры реагировали на любой шум, отличавшийся от шума дождя в водостоках и гомона дроздов, парящих над каменным городским пейзажем.

Скрип входной двери в конце Плэтт-стрит привлек внимание толпы. Из театра в тусклое серое утро выползло существо – груды разлагающейся плоти, завернутые в театральный антураж, предназначенный для роли ведьмы. Худые и длинные ноги лишь частично были скрыты одеянием. От существа исходил еще не слишком выразительный запах, но это свидетельствовало лишь о том, что он умер только недавно, но в скором времени присоединится к общей толпе, испускающей отвратительный гнилой смрад.

Существо медленно повернулось и неловко побрело к концу переулка. Человеку его походка могла показаться странной. В отличие от других обитателей мертвого города, блуждающих в развалинах, большинство из которых сейчас проходило мимо, не обращая ни на что внимания, ходячего немного вращало при ходьбе, как будто под плащом было не две, а четыре ноги. Лицо существа также вызывало вопросы. Темный образ, скрытый под огромным капюшоном, распадался при внимательном взгляде. Половина черепа у существа отсутствовала, и из останков лица сочилась жидкость, но что-то слегка двигалось за этой головой, как будто там пряталась следующая оболочка матрешки.

Несмотря на все эти странности, существо в костюме ведьмы без происшествий прошло через толпу ходячих, перемещающихся по аллее. Никто из толпы ничего не заметил, и новичок, добравшись до конца улицы, повернул на Чероки-авеню.

Если бы гипотетический человек-наблюдатель и дальше бы продолжал изучение этого ходячего, он, наверное, отметил бы, что ходячий прекрасно маневрирует в толпе – делает необходимые повороты, прислушивается к различным шумам, обходит препятствия и трупы, преграждавшие путь, что полностью отличало его от бесцельно бродящих обычных ходячих. Складывалось ощущение, что у него есть некая цель. В его движении угадывался целенаправленный импульс, что-то манило его на юг.

Какое-то время этот новичок продолжал свое движение через толпу других мертвецов, а плащ ведьмы тянулся за ним, как шлейф на каком-то сатанинском балу. Периодически из-под капюшона раздавался кашель, что вызывало взволнованное рычание среди толпы, и многие головы искали источник шума.

Когда новичок добрался до крупного кульверта[35] под трассой № 20 – кладбища человеческих останков, что когда-то был домом для бесчисленных беженцев от чумы в убогих палаточных городках, – он резко остановился. От того, как он наклонял голову, создавалось впечатление, что он что-то высматривал своими разорванными и искалеченными глазами. Может быть, он разглядывал что-то вдоль эстакады шоссе?

Взбудораженные ходячие окружили новичка, начали его обнюхивать, их рычание привлекало все больше и больше внимания остальной стаи. Кашель под капюшоном усилился.

В конце концов существо в костюме ведьмы задергалось в конвульсиях, и из него, как из матрешки, появилась женщина с мелкокалиберным пистолетом в правой руке.

Женщина с хвостом на затылке свалилась на землю в приступе рвоты из-за запаха и слизи разлагающейся плоти мертвого химика, который все еще оставался в ведьмином одеянии и теперь слепо и немо падал ничком. Ближайшие члены стада окружили добычу.

Звук одиночного выстрела эхом разнесся по городу, когда женщина пальнула в нападавших. Последним патроном она выстрелила в ближайшего ходячего – любопытного мужчину в грязной спецовке с дырой, зияющей посередине живота, из которой свисали кишки, как колбаса на витрине магазина. Мужчина упал на землю, извергнув фонтан гнойной жидкости.

Женщина обернулась и увидела свободное пространство между двумя группами ходячих, которое быстро сужалось. Опустив голову, она понеслась через это пространство так быстро, как позволяли ее ослабшие ноги, с силой оттолкнув одного из ходячих, так что тот по инерции свалил еще троих. За несколько секунд женщина пересекла пустырь и понеслась к Оклэнд-авеню. Во время бега она все время смотрела через плечо на огромную граффити-надпись на верхней части моста над шоссе:

Лилли, если вылезешь из этой передряги живой, иди к Меган.

Глава двадцать третья

Ей повезло недалеко от Уайтхолл-стрит. По-прежнему оставаясь в поле зрения стада, которое медленно ползло за ней через мусорные канавы и заросшие железнодорожные пути, она уже почти час двигалась на север. Небо снова потемнело и нависло над городом, надвигалась очередная гроза с сильным ветром, и теперь Лилли уже беспокоилась, что она может и не успеть проделать весь путь к студенческому городку Технологического университета Джорджии, где Меган Лафферти раньше арендовала небольшой и уютный домик. Подумав, Лилли решила, что надпись на верхней части моста сделал Томми Дюпре, но при этом она не имела ни малейшего понятия о том, как, черт возьми, он узнал о Меган, не говоря уж о выяснении места обитания покойной подруги. Но разве у нее был сейчас выбор? Добраться автостопом обратно в Вудбери или поймать такси в центре города – об этом и речи не могло быть.

Без планов, без идей, без патронов она была почти готова сдаться, когда периферийным зрением увидела активное движение на железнодорожной станции. Посмотрев налево и направо, она заметила, что станция наполняется ходячими. Две волны мертвецов накатили, как цунами, а она их и не заметила. Перенесенные волнения, головокружение и остаточные эффекты от наркотика притупили ее чувства и вызвали тунелирование[36] ее зрения. И теперь Лилли понимала, что она в ловушке. Если она повернет на юг, то попадет в стаю, которая идет позади нее. Если попытается продолжить движение, тоже окажется в лапах ходячих, которые пожрут ее.

Она остановилась, повернулась, затем повернулась еще раз, не видя никакого выхода.

– Ладно, что теперь? – заговорила она сама с собой сорванным голосом. – Каков твой следующий шаг, гений?

Снова обернувшись, она посмотрела на приближающиеся толпы.

– Да ладно тебе, ты бывала и в худших передрягах.

Она видела сотни белесых, безразличных глаз, в которых отражалось пасмурное небо. Все они были устремлены на нее, чувство голода этой стаи было столь ощутимым, что у Лилли практически гудело в ушах.

– Давай, давай, давай, думай.

Она достала пистолет и взяла его в правую руку – орудие защиты, которое можно использовать как дубинку – эх, если бы у нее были еще шесть поворотов барабана…

– Ну же, давай, давай.

По мере того, как ее окружало огромное количество ходячих, в голове Лилли стремительно, одна за другой, проносились подгоняемые ужасом мысли. Ты не можешь их обойти, ты не можешь пройти сквозь них, ты не можешь пойти под ними, ты не можешь пойти над ними…Что-то важное только что мелькнуло в голове.

– Идти над ними… черт… идти над ними.

Вдали приглушенным медным цветом блестела лестница, ряд железных перекладин, ведущих в заднюю часть брошенного вагона для сопровождающей поезд бригады.

Стада почти сомкнулись вокруг Лилли, и она, опустив голову и уставившись на лестницу, понеслась к ней. Вагон был в пятидесяти ярдах от нее, и орда ходячих зашевелилась и вяло попыталась преградить жертве путь, цепляясь за нее. Но у Лилли было достаточно сил и решимости, она расталкивала наиболее смелых на своем пути к задней части вагона. Остальные ходячие начинали валиться, как домино.

Достигнув лестницы, она быстро забралась на вагон.

Лилли пошла вдоль заброшенного грузового поезда длиною в несколько миль, на путях стояли буквально сотни проржавевших и сгнивших старых вагонов с гофрированными крышами. Между некоторыми из них густо разрослась трава, а другие вообще вросли в землю. Некоторые сцепки были рассоединены – что требовало от Лилли прыжков где-то на десять футов в длину, что она с удовольствием делала. От одного крытого вагона к следующему. Так она смогла продолжить свой путь на север на виду у шаркающей орды ходячих.

Железнодорожные пути проходили вдоль главной магистрали – Мариетта-стрит, по которой Лилли раньше ездила, чтобы добраться до своего корпуса в Технологическом университете Джорджии. Сейчас улица была опустевшей, как река Стикс. Большая часть мусора, который раньше блокировал улицу, превратилась в болотистую и зловонную пленку на тротуаре, чертополох и лоза, оплетшие его, придавали мусору цвет желчи. Гроза, прошедшая прошлой ночью, подожгла выделяющийся метан, и теперь на проезжей части можно было наблюдать языки желтого пламени. Дом Меган располагался на Делани-стрит, в миле, а может, и полутора отсюда, но Лилли начинала верить, что сможет все это провернуть. Казалось, что окаменелые останки поезда тянулись в бесконечность.

Численность ходячих в этой части города выросла с момента последнего посещения Лилли. Теперь размеры стаи просто пугали. В некоторых местах насчитывались десятки тысяч мертвецов, разлагающиеся черепа выступали островками в океане гниющей плоти, который простирался до стадиона Джорджия-Доум в полумиле отсюда. Воздух здесь был сырой, плотный, пропитанный токсичным зловонием смерти. Утренний туман, ложась за землю, перемешивался с пеплом и какими-то блестящими фрагментами, напоминавшими рыбью чешую.

Вид всего этого оказал на Лилли странное влияние, пока она перепрыгивала с одного крытого вагона на другой. Он бодрил и возбуждал ее, заставляя забыть о страхе, как будто она вдыхала нюхательную соль. Она стянула резинку и потрясла головой, расправляя волосы. Ветер дул ей в лицо, и она чувствовала себя превосходно – все недуги и болячки на какое-то время были забыты, и она просто наслаждалась движением.

– Да пошли вы все! – поприветствовала она толпу выставленным средним пальцем. – А ну съешьте меня! – Она бежала и хихикала. – Съешьте, ублюдки!

Давясь от смеха, она достигла конца длинного вагона.

– СЪЕЕЕЕШЬТЕ МЕНЯ! – крикнула она снова и прыгнула на следующий пассажирский вагон в десяти футах от нее. Но когда Лилли приземлилась, крыша рухнула под ее весом. Она провалилась вниз в облаке пыли и мусора и жестко приземлилась на металлический край спинки сиденья. Боль была настолько внезапной и сильной, что на какое-то время она потеряла сознание.

Некоторое время спустя ее привел в сознание звук стрельбы из автоматической винтовки. Каждый выстрел заставлял ее дергаться от жгучей боли в нижней части спины, будто там выжгли что-то каленым железом.

Она едва могла дышать и лежала в центре вагона сети «Амтрак», свернувшись калачиком, на кожаном сиденье, но звук пуль, попадающих в вагон, заставил ее выглянуть в окно и оценить ситуацию. Бледное солнце светило прямо над ней, проникая через огромную зияющую дыру в крыше, через которую она упала. Обрывки стекловолокна и куски металла свисали сталактитами вниз по краям этой дыры. Воздух гонял по вагону пыль и пепел. Повернув голову, что сопровождалось очередным приступом боли, она увидела человеческие останки рядом с передней дверью между вагонами.

Инженер выглядел так, как будто он был мертв уже в течение многих лет, кожа его была цвета дождевых червей, плоть на черепе туго натянута, как посмертная маска. Ружье все еще было зажато в окоченевших руках, а его дуло было вставлено в рот мертвеца. Его череп сзади был распахнут зияющей дырой, а черная клякса на стене позади него подтверждала успешность самоубийства. Его жуткий вид вкупе с усилением пальбы снаружи рефлекторно заставил Лилли присесть, но когда она попыталась это сделать, острая боль взорвалась в области крестца. Задыхаясь от боли, она скатилась со скамейки на пол.

Ее спина, должно быть, приняла на себя основной вес при падении, и теперь одна нога совсем онемела и ничего не чувствовала. Она поползла к окну, хотя вся нижняя часть тела пылала адской болью. Ей пришлось приложить огромные усилия, чтобы подтянуть тело к подоконнику и посмотреть, что происходит снаружи. Когда она с этим справилась, то увидела изрешеченный пулями «Эскалейд», подъезжающий к ней. Из заднего окна по толпе ближайших ходячих стреляли из штурмовой винтовки, прокладывая автомобилю путь.

Лилли болезненно выдохнула, когда кадиллак остановился у вагона. Она едва могла двигаться. Она понятия не имела, кто это – друзья или враги, но ничего с этим поделать не могла, кроме как сдаться на их милость. Дверь багажника со щелчком распахнулась.

– Ты уверен, что это тот вагон, в который она рухнула? – спросил молодой человек своего товарища в грузовом отсеке. Оливковая кожа, темные вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под банданы, мускулистые татуированные руки. В одной он держал автомат «узи», а в другой небольшую аптечку.

– Погоди! Она там! – Он увидел ее через окно. – Ну, привет.

Лилли подползла ближе к окну еще на несколько дюймов, чтобы ее легче было расслышать. Хриплым и сухим голосом она спросила:

– Я вас знаю?

– Нет, но скоро узнаешь.

Он лучезарно ей улыбнулся, а затем посмотрел на сжимающееся кольцо ходячих. Опустив автомат и аптечку, он подошел к окну вагона.

– Давай, мы должны убраться, прежде чем нас окружат. Можешь подняться?

Он аккуратно вытащил Лилли через окно. Болезненно кряхтя и морщась от боли в спине, она соскользнула в открытый люк джипа, как раз вовремя, чтобы избежать окружения ходячими, которые перли со всех сторон.

После чего джип унесся прочь в облаке угарного газа и пыли.

Глава двадцать четвертая

Изображение бывшего дома Меган Лафферти на Делани-стрит с большим мансардным окном никогда бы не разместили в «Архитектурном дайджесте» как претендента на награду за лучший дизайн интерьера, но в доме всегда было чисто и как следует прибрано, а стоял он на бульваре, усаженном деревьями. В лучшие времена в рождественскую пору девушки прилагали все усилия, чтобы поддерживать уют. Меган лезла на крышу, чтобы развесить разноцветные лампочки и установить картонного оленя, а Лилли вешала гирлянды из маленьких белых огоньков на штакетник, который отгораживал двор от улицы. В холодные зимние месяцы запах от свалки мусора, примыкающей к их крохотному заднему двору, почти не ощущался, и когда Лилли каждый вечер возвращалась домой с учебы или с работы и стряхивала грязь с ботинок в прихожей, ее встречал аромат сосны и корицы. Почти три года это место было ее домом, пока Лилли не осознала, кем она хочет быть, когда вырастет, и он всегда занимал значительное место в ее сердце. Именно поэтому она с трудом могла смотреть на него, когда «Эскалейд» въехал на возвышенность на углу Делани и Шестой и открылся вид на руины.

– Господи. – Лилли сжала подлокотник сиденья, вцепившись ногтями в обшивку. Она не могла вынести теперешний вид этого места, и все же по какой-то причине она не могла и отвести глаз от него. Машина сбила группу ходячих возле бордюра, затем въехала на растрескавшийся, поросший травой тротуар, вздрогнула и остановилась.

– С тобой все нормально?

Мужчина с оливковой кожей и татуировками, сидевший на переднем пассажирском сиденье, через плечо оглянулся на нее. Его звали Мусолино, португалец-рабочий из Луисвилля, который потерял семью в самом начале чумы. Глядя в его мягкие глаза, Лилли думала, что ему, похоже, можно доверять. Она уже достигла умения определять по чужим глазам, что именно представляет собой собеседник. Это было что-то звериное – как определение врага или друга по запаху феромонов.

– Мы можем встретиться в каком-нибудь другом месте, если это слишком… а, ладно.

– Нет, все в порядке… дай мне секунду.

Она выглянула в боковое окно и посмотрела на сгоревшую коробку дома. Крыша исчезла, мансарда провалилась, здание лишилось всего «обвеса» – от фонарных столбов до ящиков с цветами и шланга для полива. Это место было настолько опустошено огнем и мародерами, что сквозь первый этаж можно было разглядеть заросший задний двор. Крупные обломки обнаженных оконных рам и обожженных балок будто висели в воздухе. Камин обрушился, и все внутреннее убранство было разбросано или уничтожено – сломанные столы, размокшие от дождя кресла, перевернутая кухонная мебель. Лилли заметила один из предметов на стене – литографию Джонни Митчелла из ранних семидесятых, прибитую на опорной стойке лестницы.

– Мы слишком рано?

Водитель посмотрел на часы:

– Не то чтобы очень. Они будут с минуты на минуту.

Водитель – пожилой человек, лысеющий, в очках с роговой оправой – отзывался на имя Бун. Несколько минут назад он объяснял Лилли, что он работает в группе психотерапевтом, а вообще он бывший социальный работник из Джексонвилля, штат Флорида, осевший здесь, в Атланте, после того, как пришел конец последнему сообществу выживших в Панама-сити, где он жил до этого.

– Ладно. – Лилли глубоко, до боли в пояснице, вдохнула. – Думаю, я попробую вылезти и подождать снаружи.

Мусолино распахнул дверь со своей стороны, сняв с предохранителя автомат.

– Мы будем приглядывать за этим местом и не подпустим ходячих. – он открыл дверь для Лилли. – Просто будь готова сняться с места, если они опять на нас полезут.

Она кивнула и вылезла. Боль пронзила ее крестец, когда она перенесла вес тела на левую ногу. Лилли с трудом сглотнула и, с усилием отдуваясь, неловко захромала по тротуару к зияющему входу. Решетка, висевшая на шарнирах, отвалилась и стукнулась о землю, когда Лилли попыталась ее отодвинуть. Ветер дул сквозь гостиную, когда Лилли пересекла порог и огляделась.

Лилли увидела старые ящики из-под персиков, в которых Меган хранила свои виниловые пластинки – «Саббатов», «Зеппелинов», «Металлику», «Слипнот», «Мегадэт» и «Суисайдл тенденсис». Теперь они превратились в осколки, куски черного пластика, раскиданные по замшелому полу. Она увидела старые дедовы часы, которые Эверетт завещал ей, теперь они лежали в углу, тоже в виде обломков. Ее внутренности сжимались и скручивались. Она увидела еще десяток фоторамок, разбитых и разбросанных по полу. Лилли опустилась на колени, подобрала старую засвеченную фотографию, на которой были запечатлены она и отец с удочками на берегу реки Чаттахучи, лучезарно улыбающиеся на камеру, а между ними – огромный переносной холодильник.

Эмоции нахлынули так внезапно и неожиданно, что буквально ошеломили ее. Слезы наполнили ее глаза. Вытирая щеки, она водила пальцем по лицу отца. На фото за их спинами садилось солнце, скрываясь за потрепанным «фордом». Она училась водить именно в этом автомобиле, и в нем у нее было первое романтическое свидание в кинотеатре «Старлайн». Она попыталась вспомнить фильм, который показывали тем вечером, когда Томми Кляйн лишил ее невинности. Голос сзади вырвал ее из этого зачарованного состояния.

– Это и правда ты?

Она поднялась, обернулась и уставилась на фигуру, стоящую в руинах гостиной.

– О боже, не могу поверить, – произнесла она и практически одним прыжком пересекла комнату, чтобы почти выдернуть Томми Дюпре из его ботинок, сжимая подростка в объятиях. – Поверить не могу… просто не могу поверить.

– Тише ты… Господи… ты мою рацию сломаешь, – проворчал он.

Она отстранила его на расстояние вытянутой руки, так, чтобы хорошенько рассмотреть. Прошло полгода, и бог знает, что еще могло оставить тяжелый след на его юном лице. На нем была рубашка из шамбре с отрезанными рукавами, черные джинсы, рваные и потертые, и военные ботинки. Он выглядел как мини-версия Лилли. С одной стороны на его ремне висел большой нож, а с другой – пистолет из нержавеющей стали.

– Если честно, я была не уверена, что когда-нибудь снова тебя увижу, – улыбнулась она сквозь слезы.

Он улыбнулся ей в ответ:

– Я знал, что мы увидимся снова. Я никогда в этом не сомневался, просто знал.

– Хорошо выглядишь, парень.

Лилли коснулась его волос и заметила, что он выглядит упитанным, его кожа приобрела здоровый румянец, у него были ясные глаза, а тело больше не выглядело истощенным. От него хорошо пахло, будто даже шампунем и дезодорантом.

– Чем ты занимался?

– Мы нашли место, Лилли. Недалеко отсюда. Просто невероятное.

– Сначала скажи мне, дети в порядке?

– Более чем в порядке. Вот увидишь. Они целы и невредимы, у них все отлично.

Внезапная очередь из автомата выкосила несколько ходячих во дворе, отозвалась эхом и заставила Лилли и мальчишку подпрыгнуть.

– Как ты связался с этими парнями? – кивнула Лилли в сторону мужчин.

– На самом деле, меня бы здесь не было, если бы не они. Мы ушли из больницы и застряли в городе в поисках безопасного места. Нас окружили – меня и детей. Я думал, нам уж точно конец. Но эти ребята спасли нас.

Лилли взглянула на парня.

– Как, ради всего святого, ты узнал об этом месте?

Он пожал плечами.

– Это звучит безумно, но мы нашли его в старой телефонной книге. Нашли Меган Лафферти. Я знал, что когда-нибудь ты сюда прибудешь, я знал. Некоторые из наших людей хотели устроить вылазку в больницу и спасти тебя, но все полетело к чертям. Именно из-за нашей атаки это место оказалось заражено. Но даже когда ходячие взяли верх, я знал, что ты выберешься. – Томми сделал паузу, прочищая горло. – Мне сказали, что я не могу дать адрес нашего магазина в сообщении, которое я оставил для тебя на мосту, так что я решил, что этот дом будет лучше всего. Я знал, что ты однажды его увидишь. Мы посылали поисковые отряды почти каждый день. Когда ходячие заняли госпиталь, один из наших людей увидел тебя вместе с этим стариком. Затем мы потеряли тебя из виду. – он вытер глаза. – Но мы продолжали искать, продолжали приходить туда.

– Магазин? Вы в магазине прячетесь?

Он облизал губы и глубоко вздохнул, не сумев подобрать слова, чтобы описать свой новый дом. В конце концов он сказал только одно:

– Пойдем, я тебе покажу.

Глава двадцать пятая

Томми, верхом на лошади, провожал их по Хемфилл-стрит мимо студенческого общежития Технологического университета Джорджии, мимо скромных коттеджей и домов с комнатами на разных уровнях к северу от кампуса – теперь эта территория превратилась в осыпающиеся руины и кучи поврежденных стройматериалов. С заднего сиденья «Эскалейда» Лилли заметила, что Томми за последние полгода не только улучшил свои навыки верховой езды, но и стал более крепким, более решительным, стал взрослее, если это еще было возможно. Сигнализируя жестами и ловко объезжая препятствия, пятнадцатилетний парень вел внедорожник к востоку на Шестнадцатую улицу. Вскоре гигантский монолит возник над вершинами скрюченных сосен. Лилли подалась вперед и прошептала:

– Ну, конечно, конечно…

– Просто подожди, – прокомментировал Мусолино со своего места стрелка, пока Бун медленно ехал вслед за Томми, поворачивая за угол Восемнадцатой улицы, а затем спускался вниз со склона. – Ты еще ничего не видела. Ты с ума сойдешь.

Бун глянул в боковое зеркало, будто искал что-то позади.

– Пытаюсь быть осторожным каждый раз, когда мы заезжаем сюда или выбираемся в город, чтобы казалось, будто мы просто едем мимо. Никогда не знаешь, кто за тобой наблюдает.

Когда они объезжали гигантский храм современной торговли, Лилли с трепетом взглянула на небесно-синий и канареечно-желтый цвет пятиэтажного здания. Запустение, в котором оно находилось последние пять лет, проявлялось на поверхности – в виде налета грязи и разрушений от погоды, которые расползались по зданию, как следы болезни. Однако в целом торговый центр остался неповрежденным. Фасад, выходящий на Шестнадцатую улицу, все еще украшала вывеска, где каждая из гигантских букв была отдельным куском. Перевернутые тележки валялись в нишах, а парковка была усеяна обломками и слоняющимися мертвецами. Огромные кучи мусора, запчасти и прочий хлам заполнили пространство перед зданием, загораживая входы, но Лилли предположила, что это меры безопасности. Это место выглядело идеально нетронутым и идеально недоступным. Она взглянула на окна:

– Там есть электричество?

Бун и Мусолино переглянулись. Мусолино улыбнулся:

– Эти шведы основательно подходят к делу, у них там все, что надо.

Бун кивнул:

– Хотите генераторы – будут у вас генераторы. Хотите батарейки – будут у вас батарейки.

– И еще одно, – Мусолино оглянулся на Лилли, –  надеюсь, тебе нравятся шведские фрикадельки.



Они зашли в здание пешком через подземную парковку, оставив машину в трех кварталах и вернув лошадь в самодельное стойло, спрятанное за разрушенным гаражом на площади Атлантик. Они поднялись по пожарной лестнице на первый этаж. В какой-то момент Лилли вспомнила Дороти из «Волшебника из страны Оз», вышедшую из своего домика после торнадо и обнаружившую, что попала в волшебный мир цветного кино. Лилли сделала первый шаг в разноцветную страну чудес на первом этаже, буквально не дыша, когда ей открылся этот рог изобилия, не тронутый чумой и мародерами, возможно, немного пыльный, но все еще предстающий в ярком свете – великолепие, завернутое в разноцветную упаковку. Игровые наборы, товары для сада, мебель для террасы, бассейны, тенты, спальные мешки, уличное освещение, газонокосилки и культиваторы, вездеходы и целые полки более мелких случайных сезонных товаров. Высокие потолки, пересеченные балками и подпорками, и цветные перегородки, яркие детские уголки и жизнерадостные вывески на разных языках отсылали к простым и спокойным временам качественных товаров для дома и доступных цен.

– Как оно все тут сохранилось? – Лилли задала риторический вопрос, не обращенный конкретно ни к кому. – Как оно все осталось незамеченным в самом центре Атланты?

К ней присоединился Томми Дюпре, встав сбоку и глубоко вдохнув перед ответом:

– Беда в том, Лилли, что оно как раз привлекало внимание. Множество раз.

– Парень прав. – Мусолино подошел и встал позади Лилли. – Несколько ребят погибли, защищая это место. – Он опустил взгляд. – Мы раз в сто лет пускаем сюда новых людей, – улыбнулся он. – Например, тебя.

В этот момент Лилли заметила других людей в помещении – они были на страже, охраняя это место. Мужчина средних лет с автоматом на груди стоял в середине замершего эскалатора. Женщина тридцати с лишним лет, держа на плече двуствольное ружье, выглядывала из ниши возле лифта. Другие стояли в остальных ключевых точках, вооруженные и готовые оборонять эту крепость. Внезапно Лилли охватила мысль о законах военного времени. Она попыталась найти слова, ошеломленная этим местом, ошарашенная смесью возбуждения и облегчения и в ужасе от того, что сюда запросто может явиться другая группировка, вроде группы Брайса, если до нее долетит слух об этом изобилии. Она попыталась это высказать, но помещение завертелось, ее зрение помутилось, и сильнейший приступ боли едва не расколол ее череп. Она рухнула на колени. Попыталась заговорить, но вместо этого упала.

Томми и Мусолино бросились к Лилли, склонились над ней и попытались найти пульс. Она не потеряла сознание, но голова у нее была настолько мутной от наркотиков, боли и усталости, что она смогла только пробормотать:

– Я в порядке… Все хорошо… просто немного голова закружилась.

– ГОСПОДИ ПОМИЛУЙ, ОНИ СКАЗАЛИ, ЧТО ЭТО ТЫ!

Лилли услышала знакомый голос и увидела полную женщину, бегущую по замершим ступеням эскалатора. Сквозь пелену размытого зрения Лилли с трудом узнала женскую фигуру в бандане и джинсах, движущуюся по лестнице.

– Норма?

Лилли откинулась на спину с болезненным вздохом, волнение взяло свое. С изумлением она смотрела на крупное, пухлое, веселое лицо Нормы Саттерс, исполином возвышающейся над ней, словно платформа на параде.

– Слава Богу, ты справилась!

Пухлая женщина опустилась и заключила Лилли в крепкие объятия. Лилли почувствовала приятный аромат жвачки и мускусный запах пота.

– Норма… слава богу, я думала, мы тебя потеряли.

– Не дождешься, подруга, – сказала Норма с улыбкой. – Не так просто вывести старушку из строя!

– Как ты…

С вершины эскалатора прозвенел знакомый визг, перебив ее. Лилли узнала голос. Она взглянула на Норму, и слезы выступили у нее на глазах.

– Господи, это же…

Норма только кивнула.

Лилли оглянулась через плечо и увидела толпу детей, заполнившую ступени эскалатора. Бетани Дюпре бежала впереди с малышом на руках. Ее веснушчатое лицо сияло от возбуждения, она была одета в футболку с портретом Бейонсе, выглядывающую из-под комбинезона, и неслась по лестнице, держа младенца, с улыбкой от уха до уха. Рядом бежал Лукас Дюпре, с трудом пытаясь не отстать от сестры, и копна его непослушных каштановых волос была взъерошена, как всегда. Вслед за ним, сражаясь за первенство в гонке, бежали близнецы Слокум, за которыми следовали Дженни и Тайлер Куган, и все они светились радостью. Поднявшись на ноги, с трясущимися коленями, Лилли развела руки и поймала Бетани и малыша, когда они кинулись в ее объятия в облаке запахов жвачки и детской присыпки. Другие дети врезались в Лилли, как в барьер. Лилли обхватила их всех, образовав взмокшую, полную слез общую кучу-малу, затем последовало несколько эйфорических моментов, когда Лилли тщетно пыталась сдержать эмоции. Слезы текли по ее лицу, и она смеялась впервые за много дней, и ее смех был здоровым, радостным и настоящим. Она обнимала детей и шептала так тихо, что, наверное, только Бетани ее слышала.

– Спасибо, Господи, спасибо.

Все присутствовавшие взрослые, включая Томми, отошли на почтительное расстояние, наблюдая сцену возвращения домой.



Вечером, получив медицинскую помощь в санчасти и поев полуфабрикатов в кафе, Лилли сама уложила детей спать на втором этаже, в мебельном отделе. У каждого ребенка было свое личное обустроенное ложе на этаже, но сегодня они устроили импровизированную вечеринку в отделе детской мебели, где двухъярусные кровати образовывали два ряда, и каждый уголок был со вкусом украшен веселыми и не несущими никакой угрозы картинками с котятами, щенками и черепашками-ниндзя. Лилли прочла детям «Там, где живут чудовища», а затем помолилась с ними. Она каждого укрыла одеялом и оставила включенным ночник. Они уснули за несколько минут, далеко от холодного ветра и неослабевающего гудения мертвецов.

Позже, когда многие взрослые тоже разошлись по своим постелям в мебельном отделе, Лилли пошла выпить вместе с Нормой и Томми. Они уселись в кафе рядом с затемненными окнами. За порцией шведского глегга – смеси портвейна, бренди и специй – они говорили о событиях последних шести месяцев. Каждый рассказал свою историю, в деталях поведал, как ему удалось выжить, помянули потерянных друзей – Барбару, Джинкс, Купера и Майлза, и, что самое важное, выразили радость и благодарность за возможность снова быть вместе. Они расправились с целой бутылкой глегга, позволив даже Томми слегка напиться. Лилли не очень налегала на выпивку, она еще не пришла в себя от наркотиков и кровопотери.

Поняв, что пришло время немного поспать, они пожелали друг другу спокойной ночи. Норма и Томми пообещали Лилли, что завтра будет напряженный день. Ей нужно будет познакомиться со всеми обитателями торгового центра, сориентироваться в плане этажа, ознакомиться с правилами безопасности, изучить запасы провизии в кафетерии и пройтись по всем отделам – от офисного оборудования до кухонь и всякой утвари. Затем Томми удалился по коридору к своей кровати, оставив Норму и Лилли одних в пустом кафе. Лилли пожелала ей доброй ночи и выглянула в окно, осматривая темный город, все еще кое-где горящие после ударов молнии пожары и неяркое свечение метана, придающее ночи почти средневековую атмосферу. Она видела мутный океан движущихся тел, похожих на раковые клетки, которые бродили в темных переулках без цели и назначения. За спиной она услышала тихий голос Нормы:

– Ты в порядке?

Лилли оглянулась через плечо и увидела, как толстушка медлит у нее за спиной, нервно ломая руки. Лилли улыбнулась и снова уставилась в ночь.

– Я в порядке, Норма. Просто мне будет немного неспокойно, пока мы не вернемся в Вудбери.

Старшая женщина подошла ближе и, вздохнув, встала рядом с Лилли возле окна.

– Дорогая, я не собираюсь начинать спор, но не думаю, что парень до конца прояснил тебе происходящее.

Лилли взглянула на нее:

– О чем ты говоришь? Что происходит?

Норма взяла паузу, осторожно подбирая слова.

– Мы здесь в безопасности, милая. У нас есть продукты и поддержка… все, что нам нужно.