И не только в данном случае проявилась кровожадная натура Ахилла. Вспомним, как он убил Ликаона – сына Приама, которому не было еще и пятнадцати. Разоружить мальчишку и вонзить ему меч в сердце Ахиллу ничего не стоило.

– Не убивай меня, о благородный Ахилл, будь милосердным! – молил его со слезами на глазах Ликаон. – Сжалься над моей молодостью! Неужели моя несчастная мать для того произвела меня на свет, чтобы я погиб так рано! Ты уже убил моего брата Полидора, пронзив его насквозь своим не знающим пощады копьем. Наверно, мы прогневали чем-то Зевса, раз он поставил нас обоих на твоем пути. Но знай, я всего лишь наполовину брат Гектора, ибо матери у нас разные. Возьми меня лучше в плен, о великодушный герой: увидишь, отец даст за меня богатый выкуп.

Пустые слова! Ахилл все равно убил юношу и, пронзенного копьем, взял его за ногу и швырнул в воду Скамандра. Не следовало бы ему этого делать! Разгневанный столь жестоким поступком, бог реки стал вздувать свои воды, и высокая, метров в десять, смертоносная волна, выйдя из берегов, обрушилась на Пелида. Но тут же последовала немедленная реакция Геры: как посмело это захудалое божество вмешиваться в ее планы?! Гера кликнула на помощь своего сына Гефеста.

– Давай скорее, деточка, хромоножка моя! – сказала она ему. – Давно пора поставить Скамандра на место! Раз и навсегда! Накажи его, нашли на него великое пламя, и пусть оно не гаснет, пока Скамандр не высохнет до последней капли! А я попрошу Нота и Зефира хорошенько раздуть огонь.

Гефест тотчас выполнил приказ, и оба берега реки запылали. Волна отхлынула назад, вся земля в округе сразу же высохла, и очень скоро от реки осталось лишь голое каменистое ложе.

Все это произошло на глазах грозно насупившего брови Ахилла и объятого ужасом Леонтия. Юноша следовал за героем с того самого момента, когда тот поднялся вместе с Агамемноном на боевую колесницу. Леонтий видел, как Ахилл убивал троянцев и брал пленных, как он в одиночку сражался против десятков врагов, в каждой схватке одерживая победу. Вид сражающегося Ахилла был, должно быть, неповторимым зрелищем. Если верить Гомеру, то никакой воин на свете не смог бы противостоять ему хотя бы одну минуту. Но день удивительных неожиданностей еще не кончился: вскоре юный Леонтий стал свидетелем совершенно потрясающих событий.

Возвращаясь в ахейский стан, он вдруг увидел на равнине множество огромных, высотой не менее двух метров воинов: они наскакивали друг на друга, словно распаленные любовной страстью козлы. А оружие их сверкало так ярко, что Леонтию, чтобы не ослепнуть, пришлось прикрыть глаза рукой. Он сумел различить Артемиду, пускавшую серебряные стрелы в Гермеса, и Гермеса, уклонявшегося от них то вправо, то влево и бросавшегося на богиню с обнаженным мечом. Он видел, как Арес в обагренных кровью одеждах, набычившись, кидается на Афину, чтобы пронзить копьем ее щит.

– Ах ты тварь ползучая, – кричал бог, – забыла, как подговаривала Диомеда ранить меня до крови? Знай же, этого я тебе никогда не прощу! Ты сама управляла копьем Тидея и сделала так, чтобы наконечник его поранил мое прекрасное тело! Сейчас ты у меня узнаешь, какую муку причиняет бронзовый наконечник, вонзаясь в живот!

Но Афину совершенно не пугали его угрозы, наоборот, ведь только в борьбе был для нее смысл жизни.

Она выставила против копья Ареса свой щит и, подобрав с земли острый камень, изо всех сил запустила им в шею скотины Ареса. Удар был таким сильным, что бог войны лишился чувств.

– О безмозглая куча мяса! – закричала Афина, смеясь ему в лицо. – Поймешь ли ты когда-нибудь, что я превосхожу тебя и силой, и умом? Что я хитрее тебя да и копьем владею лучше?

Она уже хотела нанести ему второй удар, но тут Афродита, схватив Ареса за ноги, ловко оттащила бога в сторону. Ее вмешательство, однако, не ускользнуло от внимания Геры, которая тут же стала осыпать ее оскорблениями.

– Вы только поглядите на эту неверную суку, защищающую своего любовника! О ясноглазая Афина, не упускай эту грязную тварь! Пронзи ее благоуханное тело своим бронзовым копьем!

Аполлон вызвал на поединок Посейдона. Но тот, прежде чем скрестить с ним оружие, предложил ему хорошенько подумать:

– Ты моложе меня, о солнцеликий Аполлон, но у меня за плечами, как известно, немалый опыт. Если уж тебе так хочется, давай померяемся силами, однако не забывай, как обошелся с нами скупец Лаомедонт, когда мы возвели ему стены вокруг Трои: неужели он заслуживает, чтобы мы защищали его род?

– Ты прав, о могучий бог-землетряситель, – согласился Аполлон, – смертные не заслуживают божественной помощи. – Пусть грызутся между собой!

– Что ты делаешь, о трусливый брат мой! – воскликнула Артемида, заметившая, как Аполлон вложил меч в ножны. – Ты бежишь? Испугался? У тебя задрожали коленки? Отныне не желаю слышать твоих хвастливых уверений, будто ты сильнее Посейдона!

Надо заметить, что когда дело дошло до рукоприкладства, богини действовали с куда большим остервенением, нежели боги. Особенно это относится к Афине и Гере, получившим такой афронт на суде Париса.

Вообще-то и богини, и боги, за исключением Посейдона, довольно охотно включились в схватку. Великий кузнец Гефест возобновил свой поединок со Скамандром, пустив в ход природные катаклизмы: огонь против воды, извержение вулканов против наводнений, искры против грязи. Дикарка Артемида, подстрекаемая матерью Латоной, старалась поразить всех, кто поддерживал ахейцев. Гермес хотел напасть на Аполлона сзади, но сребролукий бог вовремя заметил этот маневр и, размахивая огромным мечом, стал гоняться за ним по равнине. Убить друг друга они, конечно же, не могли, поскольку от рождения были бессмертными, но причинить боль, да еще какую, умели! Повсюду только и слышались вопли, звон мечей и щитов, ужасные оскорбления и взаимные обвинения в старых – и понесенных, и причиненных – обидах.

Сидя на вершине горы Иды, Зевс наблюдал за потасовкой и от души смеялся: какой спектакль разыграли перед ним эти задиры боги! Даже то, что они переломали свое золотое и серебряное оружие и растрепали друг другу прекрасные светлые кудри, ему казалось ужасно смешным.

Пока боги цапались между собой, Ахилл, воспользовавшись случаем, продолжал разить всех направо и налево. Объятые ужасом троянцы с радостью бы укрылись за городскими стенами, но он, неумолимый, стоял как раз между ними и Скейскими воротами, и каждому, сделавшему хоть полшага в сторону города, неминуемо пришлось бы сначала сразиться с ним.

Аполлон, поняв, в каком критическом положении оказались троянцы, решил во что бы то ни стало вывести из строя вечно ускользающего от него Ахилла и тем помочь своим любимцам. Приняв обличье троянского воина Агенора, он стал провоцировать героя.

– О сын Пелея, о глупый мечтатель! – сказал он. – Ты и впрямь рассчитываешь сокрушить Трою в одиночку? Так знай же, что нас в городе великое множество, а каждый троянец, когда его вынуждают защищать свой дом, жену и детей, становится сильнее самого сильного воина. Чего же ты добьешься? Только собственный смерти!

Пелид, который, как вы, вероятно, уже заметили, лишних слов не любил, накинулся на Агенора (то есть на Аполлона в облике Агенора), а тот, прикинувшись испуганным, бросился бежать. Ахилл, естественно, погнался за ним, и это позволило троянцам скрыться за городскими стенами.

Забежав в лесную чащу, Аполлон вдруг повернулся и посмотрел на Ахилла с ехидной улыбкой. Затем, приняв свой нормальный вид, стал высмеивать героя:

– Ты что же это, жалкий смертный, преследуешь бессмертного? Неужто рассчитываешь убить бога? Разве тебе не известно, что моя жизнь не подвластна мойрам? Троянцы уже укрылись за стенами, а ты, обманутый, догонял меня и заблудился в лесу.

Ахилл понял, что его провели, и если раньше он был разъярен, то теперь и вовсе стал похож на сорвавшегося с цепи быка. Проклиная на чем свет стоит Аполлона и кипя от бешенства, он бросился к Скейским воротам. И там, к удивлению своему, увидел какого-то троянца, на котором можно было сорвать зло. Троянец стоял неподвижно, опершись о щит и, казалось, только Ахилла и поджидает. Это был Гектор. Его смертельный враг.

ГИБЕЛЬ ГЕКТОРА

Глава XIII,

в которой мы вместе с Зевсом будем присутствовать при схватке между Ахиллом и Гектором и при гибели троянца. Затем станем свидетелями погребальных игр в честь Патрокла и прихода Приама в шатер Ахилла с просьбой вернуть ему тело сына.



Как известно, даже Зевс не был властен над мойрами. Их мать – Ананке (что означает «неизбежность») поместила мойр в гроте на берегу белого озера, находившегося в самом центре небесного свода. Клото (прядущая) день и ночь пряла нить жизни каждого смертного, Лахесис (дающая жребий) отмеряла длину нити, а Атропос (неотвратимая) безжалостно обрезала ее своими ножницами. Желая узнать судьбу какого-нибудь человека, Зевс мог только прибегнуть к психостазии – то есть положить на чаши золотых весов души, например, двух сражающихся воинов и «взвесить» их судьбу: если одна из чаш опускалась, это означало, что находящаяся на ней душа стремится в Аид, и никто, даже он, отец богов, не мог оспорить решение Ананке.



В отличие от остальных троянцев, Гектор не сбежал, а поджидал Ахилла у Скейских ворот. По-видимому, он решил, что только единоборство между ним и ахейским чемпионом сможет положить конец этой кровопролитной войне: один из них в тот день должен погибнуть! Отец и мать, стоя на стене, тщетно упрашивали сына войти в город.

– Зачем тебе, – кричали они, – мериться силами с этим безумцем, да к тому же – неуязвимым… Подумай о своей молодой жене, подумай о сыне Астианаксе, которому нет еще и двух лет, и о нас, так любящих тебя несчастных стариках!

Гектор не слушал их: он считал своим долгом сразиться с сыном Пелея. Но когда перед ним предстал наконец Ахилл с налитыми кровью глазами, «Гектор увидел, и взял его страх»,[88] и бросился он бежать вдоль троянских стен что было мочи.

Трижды обежали город герои. Казалось, Пелид вот-вот настигнет ненавистного врага, но всякий раз рука его не дотягивалась до Гектора – не хватало всего нескольких сантиметров. Гомер рассказывает, что глядевшим на Гектора и Ахилла со стены, казалось:

«Словно во сне человек изловить человека не может,Сей убежать, а другой уловить напрягается тщетно».[89]

Поняв, что троянец уклоняется от боя, Зевс положил души обоих героев на чаши своих золотых весов и приподнял их, чтобы увидеть, чья судьба перетянет: чаша с душой Гектора резко опустилась. Тогда отец богов посмотрел на Афину и едва заметно кивнул головой. Богиня страшно обрадовалась, что Зевс позволил ей вмешаться в ход единоборства: она тотчас приняла облик Деифоба и подлетела к герою.

– Остановись, о брат, – сказала она ему, – и сразись с Ахиллом, не ведая страха. Видишь – я рядом с тобой и не оставлю тебя без подмоги.

– Благодарю тебя, о Деифоб, – ответил Гектор с улыбкой, – я всегда любил тебя больше всех братьев, но сегодня, поверь, ты стал мне еще дороже – ведь только тебе одному из всех троянцев достало смелости выйти за ворота.

Сказав это, Гектор обратил лицо к Ахиллу и воскликнул:

– Больше я не побегу от тебя, сын Пелея, готовься сразиться со мной и умереть!

– Нет, это тебе надо готовиться: я-то готов сражаться с рождения! – насмешливо ответил ему Ахилл. – Постарайся хоть немного продержаться, не то наш поединок кончится, даже не начавшись.

– Не думай, о Пелид, что ты уже победил: немало тебе придется потратить сил, чтобы одолеть меня. Но знай, если по воле Зевса победа будет за мной, я не стану терзать твое тело, а верну его в целости ахейцам, чтобы они воздали ему должные почести. Обещай и со мной поступить так же.

– Не торгуйся, проклятый пес, – ответил Пелид, охваченный яростью, – пойми наконец, что ты обречен! Как не может быть лада между людьми и львами, между волками и овцами, так никогда не будет согласия между Гектором и Ахиллом! Итак, не теряй времени и защищайся: Арес и без того заждался этой схватки и теперь по праву жаждет своей порции крови!

С этими словами Ахилл метнул в Гектора ясеневое копье – дар Хирона, но троянец резко наклонился, и оно, едва не задев героя, пролетело над ним. Афина, все еще в обличье Деифоба, подняла копье с земли и вернула его Пелиду.

Теперь пришел черед Гектора: его копье попало в самый центр щита, выкованного Гефестом, но хотя удар был невероятной силы, оно не оставило на нем даже царапины. Тщетно взывал Гектор к брату, моля принести ему другое копье, а обернувшись, увидел, что нет никакого брата. Оно и понятно, ведь то был не настоящий Деифоб, а обманувшая Гектора богиня. Ахилл же, не теряя времени, метнул свое копье снова и поразил Гектора в шею, правда, не перебив ему горла.

– О Гектор, глупец, – вскричал Ахилл, – неужели ты думал, что все сойдет тебе с рук? Тебе, убившему Патрокла? Так знай же, что я брошу твой труп на съедение псам и птицам.

– Не будь таким жестокосердым, о сын Пелея, – взмолился Гектор, прикасаясь руками к коленям победителя. – Не бросай мой труп на растерзание псам. Отдай его моим родителям: они отблагодарят тебя, дадут столько золота и бронзы, сколько ты сам пожелаешь.

– Отдать им твое тело? Ни за что! – ответствовал разъяренный Ахилл. – А теперь слушай меня, падаль: я не съем твое мясо сам и не выпью твою кровь только потому, что ты мне противен. Но собаки тебя сожрут, даже если твой отец предложит мне в десять раз больше золота, чем весит твой труп.

Когда Гектор испустил дух, Ахилл снял с него доспехи, затем, проделав в его щиколотках две дырки, протянул через них прочные кожаные ремни, привязал тело поверженного героя к колеснице и помчал коней во весь опор по равнине, чтобы все видели, как жестоко он расправился со своим врагом. А со стен неслись душераздирающие вопли троянок, в ужасе наблюдавших за надругательством над телом любимого сына Приама.



Двенадцать дней продолжались погребальные игры в честь Патрокла. Ахилл потребовал, чтобы ахейцы сложили пирамиду для костра высотой в сто футов и, взобравшись на верхушку этой поленницы, собственноручно обезглавил двенадцать юных троянцев, захваченных им в плен накануне. Полагая, что и такое жертвоприношение не вполне отражает его любовь к другу, он повелел одновременно убить и изжарить на том же костре по паре овец, коз, быков, свиней, собак и даже коней. Гомер рассказывает, что кровь, как из чанов, лилась вокруг Менетидова тела.[90]

Мирмидонцы по фессалийскому обычаю остриглись наголо и укрыли своими волосами покойного. Последним этот похоронный обряд свершил Пелид. А пока герой состригал свои длинные белокурые волосы, его друзья плакали так горько, так безутешно, что, по словам Гомера, весь песок на берегу пропитался их слезами.

Как обычно бывает на погребальных церемониях, плач постепенно перешел в крики ликования: так греки погребальными играми в честь Патрокла отметили и победу над Гектором.

Никогда еще в кабачке Телония не собиралось столько проституток и любителей выпить. Все смешалось: тосты, песни, споры и драки. Одни величали Ахилла за его подвиг, другие осуждали его за чрезмерную жестокость. Ну, а когда дело доходило до споров, тот тут, конечно, не было равных Терситу.

– Только помешанный мог так надругаться над трупом! – кричал урод. – Хотите услышать новость? Хотите узнать, какую штуку выкинул наш герой сегодня утром?..

Все смолкли, желая послушать, что же такое еще содеял Пелид.

– …Он привязал тело Гектора за ноги к колеснице и трижды обвез вокруг дровяной пирамиды!

– Ну и что? – спросил Ариакс. – Это его право, разве не он убил Гектора в честном поединке?

– Что верно, то верно, – заметил кто-то из присутствующих, – но я на его месте не стал бы измываться над трупом. И вообще я согласен с Терситом: рано или поздно боги рассердятся на нас за такую жестокость.

– А уважение? Где уважение к противнику? – продолжал неистовствовать Терсит. Гектор – враг, согласен, но это не значит, что мы должны отказать ему в уважении! Давайте обратимся к фактам: троянец всегда шел в сражение с открытым лицом, в первых рядах, как настоящий мужчина, и никогда не пользовался луком – оружием трусов. А каков наш Ахилл? Говорят, он вообще неуязвим, если не считать одного местечка на его теле, которое известно только ему, и никому больше. И еще утверждают, что он пользуется покровительством Геры, Фетиды, Афины и невесть скольких еще богов. С такими покровителями даже я вышел бы в чемпионы!

С некоторых пор у Леонтия отношение к Ахиллу изменилось. Он по-прежнему восхищался его силой, но некоторых поступков героя не одобрял. К тому же Леонтий незаметно для себя самого привязался к Терситу, ибо понял, что бедняга не просто грубый задира: он пытается по-своему, пусть и неуклюже, утвердить новую мораль. И еще ему стало очевидно, что подступиться к Ахиллу с каждым днем все труднее: этому препятствовали сначала гибель Патрокла, потом поединок с Гектором, потом подготовка к погребальным играм… Кто знает, когда он дождется удобного момента, чтобы передать ему слова Поликсены!

– Я сам ахеец, – продолжал Терсит, – и тоже желал победы Ахиллу, но по-человечески я не мог не болеть за Гектора. Жена и сын были всего в нескольких шагах от троянца, он тоже мог бы укрыться за стенами, но все-таки остался ждать Пелида, а точнее – свою верную гибель.

– И у Ахилла есть сын, – заметил Ариакс.

– …Да, но сын Ахилла не такой малыш, как Астианакс, – возразил Терсит. – Его сын, Неоптолем, убийца еще покровожаднее отца!



Короче говоря, наш уродец отвергал право сильного. Он считал, что по шкале нравственных ценностей защита слабых и любовь к ближнему важнее власти и победы в бою.

– Терсит не хочет понять, – сказал Гемонид, когда они выходили из кабачка, – что все живое существует за счет других живых существ: лев нападает на леопарда, леопард пожирает лису, а та, в свою очередь, питается мышами. Разве лев виноват, что по воле богов родился именно львом? И мышь не повинна в том, что родилась мышью. Вот и Ахилл не виноват, что он – Ахилл, а Терсит – что он Терсит.

– Но кого следует считать большим героем, – спросил Леонтий, – выходящего на бой льва или малую мышь, отстаивающую правду?

– Ты на что это намекаешь? – возмутился Гемонид. – На то, что у Терсита мышиная физиономия?

– Ну, если говорить о внешности… то какое-то сходство с мышью у него действительно есть, зато сердце у него – львиное, это уж точно.

Вот такой ночной разговор состоялся между учителем и учеником. Они говорили о добре и зле, о необходимости и случайности, о милосердии и отваге, и еще о том, что порой умение прощать требует больше смелости, чем кровная месть. Уже стемнело, дорога все время петляла, в довершение всего факел Леонтия почти совсем догорел и с минуты на минуту мог погаснуть.

– Поторапливайся, парень, – сказал Гемонид, – если не хочешь, чтобы нас накрыла кромешная тьма.

Внезапно, когда темень и впрямь стала непроглядной, они услышали скрип колес настигающей их колесницы. Леонтий и Гемонид резко обернулись и увидели на дороге мерцающий свет факела и странную повозку, запряженную парой жалких мулов. На шатком настиле сидели два старых оборванца: один держал вожжи и время от времени чмокал, подгоняя мулов, другой, словно мраморное изваяние, возвышался на огромной плетеной корзине, не подавая никаких признаков жизни. И все же, несмотря на отрепья и вперенный в пустоту взгляд, в фигуре этого человека с седой бородой и длинными, ниспадающими на плечи волосами было что-то величественное.

– О юный воин, – обратился к Леонтию возница, – мы направляемся к жилищу доблестного сына Пелея – везем ему богатые дары. Увы, ночь застигла нас в пути, а зрение у нас уже не то, что прежде. Не можешь ли ты указать нам дорогу?

– Мы также следуем в стан ахейцев, – как всегда вежливо ответил Леонтий. – Если ты последуешь за нами, старик, то не собьешься с пути. И вообще, мы уже, можно сказать, у цели.

Узнав, что путники направляются к Ахиллу, Леонтий решил воспользоваться случаем и вместе со старцами проникнуть в его дом. Как знать, может, ему повезет и он сумеет обменяться парой слов со строптивым героем.

Когда путники прибыли в расположение мирмидонцев, их остановила стража. Леонтий, уже считавший себя официальным проводником гостей, выступил вперед:

– О фтийские воины, – начал он, стараясь подражать глашатаям, – перед вами два престарелых, а потому заслуживающих почтения мужа. У них нелегкая задача – вручить корзину, полную драгоценных даров, самому доблестному из ахейцев. Кто он, по-вашему? Одиссей? Аякс Теламонид? Менелай? Или сын Тидея Диомед?

Но не успел Леонтий перечислить всех возможных кандидатов на получение даров, как рядом выросла фигура Пелида.

– Ты кто? – без всяких церемоний спросил он, обращаясь прямо к белобородому старцу. – И что нужно тебе от меня в столь поздний час?

– Я Приам, царь Трои.

Услышав эти слова, все так и обомлели. Даже сам Ахилл вздрогнул.

– Я приехал сюда за телом своего сына, – продолжал престарелый царь, спускаясь с повозки. – За него, о Пелид, я готов целовать тебе руки, те самые руки, что лишили Гектора жизни.

Сказав это, он опустился на колени, тщетно пытаясь поцеловать руки Ахилла. Но тот опередил старца, поднял склоненную седую голову и ввел его к себе в дом. Следом за ними туда вошли возничий и Леонтий с Гемонидом.

В доме у огня сидели и пили вино два друга Пелида – Алкимедон и Автомедонт. Широким жестом Ахилл пригласил гостей сесть на подушки и взять кубки с кипрским вином, но старик, содрогнувшись от ужаса, отказался.

– Молю тебя, о сын Пелея, не усаживай меня, не подноси к моим губам никакого питья. Мы здесь укрываемся от непогоды, а мой Гектор лежит на голой земле, и никто о нем не печется. Позволь мне сегодня же забрать его останки и увезти в Трою!

– Не раздражай меня, о старец, – сурово изрек Пелид, – Патрокл тоже пролежал целый день в грязи – и именно из-за твоего сына Гектора, копьем проткнувшего ему живот.

– Подумай о своем отце, потомок Зевса, подумай о Пелее! – продолжал умолять его Приам. – Мы с ним одного возраста, он так же, как и я, стоит уже на пороге мрачного Аида. Но у него есть хотя бы надежда увидеть тебя, тогда как мне незачем просыпаться, когда Эос из далекой Колхиды возвещает о наступлении утра! Так верни же мне тело любимого сына! Я клянусь, что отдам тебе все золото, какое только у меня есть.

То ли потому, что Приам упомянул о Пелее, то ли в Ахилле вдруг проснулись человеческие чувства, только он – представляете? – растрогался и согласился на обмен. Решили, что Приам выдаст ему столько золота, сколько весит убитый герой. И еще было объявлено одиннадцатидневное перемирие, чтобы дать троянцам возможность должным образом проститься с убитым чемпионом.

Но тут как раз возникают разные версии: одни говорят, будто Приам отдал выкуп той же ночью, а другие – что выкуп был уплачен лишь на следующий день и под стенами Трои.

Ахейцы возложили тело Гектора на одну чашу огромных весов, а на другую троянские женщины, проходя мимо, клали свои драгоценные украшения. Последней к весам подошла Поликсена. Она была так прекрасна, что увидев ее, ахейцы онемели от восторга. Девушка, убедившись, что троянцам никогда не собрать нужного количества золота, разделась донага и нарочито медленно сама возлегла на чашу. Правда, кто-то утверждает, будто Поликсена вовсе не выходила из Скейских ворот, а ограничилась тем, что бросила со стены на весы несколько своих золотых браслетов, но все равно Ахилл с первого же взгляда влюбился в нее.

Похороны Гектора были не менее горестными и пышными, чем похороны Патрокла. Они длились одиннадцать дней: девять дней отвели на оплакивание, один – на погребальную церемонию и один – на поминальный пир. Стенания и вопли троянцев были столь громкими и отчаянными, что от шума замертво падали на землю стаи птиц.



Но вернемся к той ночи. Когда Приам ушел, Леонтий, понимая, что никогда ему больше не представится возможности поговорить с таким спокойным и благодушно настроенным Ахиллом, набрался храбрости и сказал:

– Прости, о сын Пелея, что такой молодой воин, как я, посмел обратиться к тебе. Я Леонтий, сын благородного Неопула, царя Гавдоса. Благодаря стечению обстоятельств я имел счастье познакомиться с Поликсеной, младшей дочерью Приама, и она велела передать тебе, что хочет встретиться с тобой еще раз. Больше сказать мне нечего.

– Благодарю тебя за эту весть, о сын Неопула, – ответил Пелид, – но в жизни моей уже не осталось времени для любви. Ахейцы оплакивают отважного Патрокла, а троянцы оплакивают своего обожаемого Гектора. Пусть и Поликсена оплакивает своего убитого брата! Когда-нибудь и ей, и мне доведется испить воды из Леты,[91] и тогда, как знать, может, мы с ней и встретимся.

АМАЗОНКИ

Глава XIV,

в которой мы познакомимся с амазонками и сможем присутствовать при смертельных поединках между Ахиллом и Пенфесилеей, между Ахиллом и Мемноном. В заключение мы встретимся с Экто – на сей раз в ахейском стане – и навсегда простимся со злополучным Терситом.



Амазонки[92] часто упоминаются в народных сказаниях. Нет такой мифологии, в которой не звучала бы тема женщин-воительниц. Их можно встретить и в греческих, и в индейских, и в китайских, и в кельтских мифах (вспомним валькирий и живодерку Миннегагу). Однако, чтобы понять, о ком идет речь в данном случае – о мифических или настоящих живых существах, следует отличать амазонок, ставших воительницами в силу необходимости, от амазонок, у которых воинственность была в самой их природе. Первые встречались не так редко, как принято думать: в древности, напав на какое-нибудь селение, захватчики-грабители, желая обезопасить себя на будущее от мстителей, обычно истребляли все мужское население, включая стариков и детей. Естественно, что вдовы были вынуждены брать в руки оружие – вероятно, оставшееся у них от убитых мужей, – и защищаться от новых набегов.

Подлинными до сих пор считаются те амазонки, царицами которых были сестры Ипполита и Пенфесилея[93] и которые обитали на территории, простирающейся от берегов Черного моря до нынешней Каппадокии. Раз в год они наносили визит соседним народам и вступали в браки с чужеземцами ради продолжения рода, но всех появившихся на свет мальчиков либо сразу убивали, либо отправляли в другие земли. Конечно, не обходилось без исключений из правила. Достаточно вспомнить хотя бы царицу амазонок Лисиппу, воспылавшую нежной страстью к собственному сыну. Кое-кто, наконец, утверждает, будто домашними делами у амазонок занимались рабы-мужчины, особенно – хромые. Судя по всему, история насчет хромых восходит к некоей царице Антианаре, считавшей, будто хромые мужчины особенно хороши в любовных играх.

В мирное время амазонки носили черные одежды, а вступая в войну, надевали латы из змеиной кожи и брали в руки обтянутые змеиной же кожей щиты, напоминавшие по форме лист плюща. Ежегодно простым голосованием, то бишь поднятием руки воительницы избирали себе двух цариц: одну – на мирное время, другую – на время войны. Первая – ее можно сравнить с нашим министром внутренних дел – ведала вопросами правосудия и вообще государственными делами, вторая же брала бразды правления в свои руки лишь тогда, когда племени амазонок угрожал внешний враг.

Но каким образом амазонки очутились в Трое? Судя по всему, чисто случайно. Если верить древним авторам, однажды во время охоты царица Пенфесилея нечаянно убила свою сестру Ипполиту и, опасаясь мести эриний (а еще больше – подруг Ипполиты), отправилась в царство Приама, чтобы получить там очищение.[94] Она попала туда в самый разгар погребальной церемонии: весь двор оплакивал только что убитого Гектора, и троянцам была необходима немедленная военная помощь. Парис, помимо столь желанного очищения, обещал ей много золота и серебра при условии, что она приведет в Трою с берегов Черного моря свои грозные кавалерийские отряды.[95]

Ахейцы, увидев мчавшихся на них амазонок, пустились наутек. Эти странные, покрытые змеиной кожей существа с длинными распущенными волосами и одной обнаженной грудью, внушали им особый страх: ведь греки, привыкшие к колесницам, впервые в жизни увидели людей, гарцующих на конях. Амазонки показались им свирепыми кентаврихами. Не убежал лишь один герой. Разумеется, это был Ахилл, бестрепетно поджидавший Пенфесилею.

Существуют разные версии относительно исхода поединка. Одни приписывают окончательную победу амазонке, другие – Ахиллу,[96] третьи изображают Пенфесилею вечной девственницей, а четвертые – и вовсе жертвой странного проклятия, по которому она постоянно оказывается добычей насильников. По мнению этих последних, наша амазонка была так прекрасна и обольстительна, что всякого мужчину, увидевшего ее, непременно охватывало любовное неистовство. Сие обстоятельство было сопряжено для Пенфесилеи со множеством неудобств, ибо ей даже летом приходилось носить бронзовые доспехи, чтобы скрывать свои прелести от мужских глаз.

Поединок Пенфесилеи с Ахиллом был ужасен: в какой-то момент амазонка, поняв, что ей ни за что не одолеть героя, попыталась скрыться от него в лесу, но Ахилл сразу же настиг ее и пронзил своим знаменитым ясеневым копьем.

Увидев распростертую на земле бездыханную амазонку, Ахилл тотчас снял с нее доспехи и только тут понял, что сражался с женщиной. Оказавшись жертвой довлевшего над Пенфесилеей проклятия, он тоже овладел ею, но потом взвалил труп Пенфесилеи на плечи и вынес его из леса, чтобы достойно предать земле. Ахейцы же, потрясенные появлением этого странного воинства, увидев мертвую царицу амазонок, потребовали, чтобы Пелид отдал ее труп на растерзание псам, ибо единодушно сочли, что она превысила пределы возможного, назначенного богами женщине.[97]

За долгие годы войны вблизи ахейского лагеря возник настоящий рынок, где можно было купить что душе угодно – от эфиопских рабынь до подержанного оружия, от вышивок фригийских мастериц до волшебных трав, заживляющих раны. Там была даже лавка военных сувениров, где продавались продырявленные шлемы, мечи ликийского литья, троянские щиты.

Как-то ранним утром Леонтий и Гемонид отправились на рынок, чтобы запастись провиантом на зиму. Толкаясь среди живописных лотков и нахваливавших свой товар торговцев, они обсуждали последние подвиги Пелида.

– Странный тип этот Ахилл, – заметил Гемонид, – то безжалостно убивает десятки врагов, словно они не люди, а мухи, то вдруг влюбляется, как мальчишка, в первую встречную!

– Да, – согласился Леонтий и добавил: – И вообще он непостоянен в своих чувствах. Сначала потерял голову из-за Брисеиды, казалось, он просто умрет, если кто-нибудь ее отнимет. Потом, как ни в чем не бывало, влюбился в Поликсену, а под конец и вовсе в Пенфесилею – царицу, которую сам же и убил в единоборстве! Скажи мне, учитель, может ли настоящий мужчина сходить с ума из-за какой-то убитой женщины?

– Это объясняется тем, – ответил Гемонид, – что все истории, имеющие отношение к Пелиду, так или иначе сопряжены со смертью. Его любовь всегда трагична хотя бы потому, что сам Фатум привязывает Ахилла к его же жертвам!

Юный критец хотел было продолжить разговор с учителем, но тут его окликнула какая-то нищенка:

– О Леонтий, сын Неопула, яви милосердие, подари мне обол, один только обол, я очень голодна.

Это была прокаженная, с головы до ног закутанная в черное покрывало, что явно свидетельствовало об ужасной болезни, изъязвившей ее тело. Леонтий невольно прибавил шаг; с самого детства черные одеяния прокаженных внушали ему страх. На Гавдосе был один старый-престарый прокаженный, живший за счет общины. Каждый день островитяне оставляли ему еду в дупле дерева, но за это требовали, чтобы он никогда не появлялся в селениях.

– Не убегай, о Леонтий, – не отставала от него нищенка, – не убегай, если хочешь снова увидеться с Экто.

При имени Экто юноша остановился, как вкопанный. Только теперь до него дошло, что «прокаженной» была его обожаемая подруга.

– Ты здесь?! – воскликнул Леонтий. – Неужели тебе непонятно, какой опасности ты себя подвергаешь?

– Конечно, понятно. Потому я и обрядилась в это черное покрывало.

– Ты пришла сюда ради меня? Чтобы повидаться со мной? – спросил Леонтий, охваченный волнением. – О любимая! Я тебя обожаю!

Юноша готов был тут же сжать Экто в объятиях, целовать и миловать, но удержался, опасаясь обратить на себя внимание окружающих.

– Ради тебя и ради Поликсены, – уточнила Экто. – Моя подруга просила напомнить тебе о твоем давнем обещании.

– Экто, любовь моя, я уже говорил об этом с Ахиллом, но он сказал, что сейчас не время для такого рода встреч.

– Как раз самое время, – заверила его Экто. – И знай, что Ахилл и Поликсена уже виделись семь ночей тому назад и, к взаимной радости, предавались любви.

– Так зачем же делать из меня посланца, если они и так встречаются где и когда им угодно? – не без раздражения спросил Леонтий.

Экто же, не обращая внимания на его слова, продолжала настаивать:

– Поликсена хочет передать Ахиллу, что она принимает его предложение и согласна выйти на него замуж. Все уже готово для брачной церемонии. Ты сам приведешь Ахилла к оракулу Аполлона Фимбрского в первую ночь полнолуния.

– Замуж? За Ахилла? Но ведь война…

– Благодаря этому браку войне как раз и можно будет положить конец, – успокоила его Экто. – Ну, а теперь, мой юный друг, я должна вернуться в Трою: мне и впрямь слишком опасно оставаться среди ахейцев.

– Елена, любовь моя, Елена! – закричал Леонтий, но удержать ее не смог. Женщина исчезла в толпе.

Юноша в отчаянии бросился за ней, перевернул на бегу повозку, доверху нагруженную арбузами, и сбил с ног десяток оборванцев. Он звал Экто, громко выкрикивая имя любимой, но так и не сумел ее отыскать. Она растворилась в толпе, словно мираж в пустыне.

Выбившись из сил, едва переводя дух, Леонтий остановился. Он еще надеялся, что Экто сама вдруг появится перед ним, но тут голос Терсита вернул его к реальности:

– Что ты здесь делаешь, о юный Леонтий, возвышаясь среди арбузов, словно мраморная колонна?

– А? Что? – отозвался Леонтий, ничего не понимая.

– У меня для тебя важные новости, – сказал колченогий.

– Важные новости? – механически переспросил Леонтий.

– Помнишь, я говорил тебе об одном фригийском торговце, который отправился в Эфес? Так вот, сегодня я его встретил, и он рассказал мне всю правду о твоем отце.

– О моем отце?! – воскликнул юноша, приходя наконец в себя. – О, молю тебя, мой добрый Терсит, говори же скорее, назови имя его убийцы!

– Дело обстоит вовсе не так, как ты думаешь, – охладил его пыл Терсит. – Я расскажу тебе обо всем спокойно сегодня у Телония. Вечерком, когда сядет солнце. Жди и надейся. Мы придем вместе с фригийцем и выпьем вместе медового вина.

– Но скажи хоть что-нибудь сейчас… – взмолился Леонтий.

– Сейчас не могу, меня ждут другие дела, – отрезал Терсит и тоже исчез в рыночной толчее, совсем как несколькими минутами раньше исчезла Экто.



Между тем Ахилл совершил еще один славный подвиг: покончил с эфиопом Мемноном – последним союзником троянцев, вступившим в войну после гибели Гектора. Мифологи рассказывают, что этот Мемнон был красивейшим из всех смертных. А за сходство с Пелидом и за мужество в битвах его прозвали «черным Ахиллом». Мемнон командовал войском, состоявшим из двух тысяч пеших эфиопов и сусианцев и двухсот боевых колесниц. Выступив на стороне Трои, он сразу учинил такое побоище, что войско Приама подошло к самым ахейским судам и едва не подожгло их. Его единственная ошибка заключалась, пожалуй, в том, что он убил Антилоха, сына Нестора, и последнего близкого друга Ахилла. Как и в случае с Патроклом, мстительный Пелид, узнав о гибели Антилоха, с бешеной яростью обрушился на вражеские порядки и стал искать встречи с эфиопским вождем.

Нечего и говорить, что поединок героев был поистине эпическим еще и потому, что обоим помогали их божественные бессмертные матери – Фетида и богиня утренней зари Эос. Зевс, увидев, что воины схватились за оружие, взвесил их судьбы на своих золотых весах. Все стало ясно: черный должен погибнуть.

У Мемнона было копье о двух наконечниках, что позволяло втыкать его в землю всякий раз, когда оно становилось помехой в бою. Таким образом, Мемнон обладал большей свободой движений. Ахилл был менее хитер, зато более агрессивен в рукопашном бою. В тот день, ослепленный жаждой мести, он, низко пригнув голову, бросился на противника и, стащив его с колесницы, мечом срубил ему голову.

Эос потребовала для сына таких пышных похорон, чтобы они навсегда запомнились смертным, и Зевс сделал все, чтобы ее требование было выполнено. Овидий рассказывает, что когда тело героя горело на костре, хлопья сажи, смешавшись с дымом, превратились в хищных птиц.[98] Птицы эти, получившие название мемнонид, разделившись на две стаи, набрасывались друг на друга и замертво падали в огонь. По мнению других авторов, женщины, влюбленные в Мемнона, так долго оплакивали своего кумира, что Зевс, не выдержав, превратил их в цесарок.

Жаждавшие встречи с Терситом Леонтий и Гемонид справедливо решили, что найти его можно скорее всего в стане мирмидонцев: такую блестящую победу Ахилла его солдаты, конечно же, должны были отметить, а одержимый духом противоречия Терсит не мог упустить удобного случая, чтобы не развенчать героя. И действительно, едва Пелид появился под зеленым навесом, чтобы сорвать причитавшуюся ему по праву порцию аплодисментов, как рядом с ним все увидели лысый череп колченогого.

– Ну какой же ты молодец, о сын Пелея! – насмешливо воскликнул Терсит, усаживаясь в первом ряду. – Тебя так и распирает от гордыни! Пожалуй, придется расширить выкованные Гефестом доспехи – до того наш герой напыжился!

– Что ты хочешь сказать, вошь несчастная? – спросил, позеленев от злости, Ахилл. – Я сражался и одержал победу! – воскликнул он, надвигаясь на Терсита. – Тебе никогда так не сражаться и не побеждать, ибо единственное, на что ты способен, – это обливать помоями героев!

– Я ничего плохого не имею в виду, о Пелид, – невозмутимо продолжал урод, – хочу только напомнить ахейцам – пусть они потом долгими зимними вечерами рассказывают об этом своим детям, – что ты не только убил в бою отважного Мемнона, но еще и изнасиловал несчастную мертвую женщину – царицу амазонок Пенфесилею. Ну, а если это, по-твоему, геройский поступок, можешь им похваляться. Но я бы на твоем месте помалкивал!

Лучше бы Терситу не вспоминать о Пенфесилее! Ахилл, рассвирепев, нанес ему удар такой силы, что несчастный упал, словно молнией пораженный. Тщетно Гемонид и другие доброхоты пытались вернуть его к жизни: Терсит умер мгновенно, а вместе с ним умерла и великая надежда Леонтия услышать правду об исчезновении Неопула.

«Теперь остается надеяться только на Поликсену!» – подумал Леонтий и заплакал.

АХИЛЛЕСОВА ПЯТА

Глава XV,

в которой мы присутствуем при свадьбе Поликсены и Ахилла и гибели последнего от руки Париса; затем – при споре из-за доспехов Пелида, в результате которого Аякс Теламонид потерял рассудок. И, наконец, при поединке между Филоктетом и Парисом, приведшим к гибели прекрасного троянца.



В XII веке до н. э. человек, путешествовавший вместе с Ахиллом, мог чувствовать себя в полной безопасности: одного его присутствия было достаточно, чтобы враги, бандиты и злоумышленники держались на почтительном расстоянии. И все же юный Леонтий охотно отказался бы от такого попутчика: после того как Пелид убил Терсита, юноша утратил всякое уважение к герою.

– Я здесь только для того, чтобы узнать о судьбе моего отца, – сказал он Гемониду, – и в дальнейшем не собираюсь иметь дела с Ахиллом и ему подобными!

– Ты уверен, что сразу же после свадебной церемонии Поликсена расскажет тебе о Неопуле?

– Я верю Экто, а вот Поликсене, признаться, не очень. Да и как можно доверять женщине, которая влюбляется в убийцу брата, да еще такого жестокого убийцу? Поверь, учитель, они достойны друг друга, и если этой чете суждено иметь когда-нибудь детей, сыновья их будут еще злее кентавров, а дочери – страшнее гарпий.

– Экто мы тоже увидим в Фимбре? – спросил Гемонид. – Она обещала прийти.

– Очень хорошо: наконец-то я смогу с ней познакомиться…

– …и убедиться, что она – живая женщина, а не порождение моей фантазии.



Кортеж, состоявший из колесниц и пеших воинов, медленно двигался по узкой дороге, тянувшейся вдоль берега Скамандра. Впереди ехал на колеснице Ахилл со своими верными друзьями Алкимием и Автомедонтом, за ними следовала колесница Феникса с возничим Писандром, третьей была колесница Леонтия и Гемонида, любезно предоставленная в их распоряжение Идоменеем. Эту группу сопровождал, держась на почтительном расстоянии, большой отряд мирмидонских копьеметателей.

Поликсена пожелала, чтобы Ахилл явился на Фимбрскую равнину один, и притом безоружный, – пусть их встреча будет романтичной. И все же мудрый Феникс проявил твердость: либо вооруженный эскорт из сотни греков, либо свадьбе не бывать. Но если Феникс не доверял Поликсене, то кое-кто не доверял даже Фениксу, и прежде всего самому Ахиллу. Диомед повел против Пелида самую настоящую клеветническую кампанию, открыто обвиняя его в сговоре с врагами, а в обоснование своих подозрений рассказал о ночной встрече с Приамом и о любовных свиданиях Ахилла с юной Поликсеной. И потому, едва забрезжило утро, он вместе с Одиссеем и Аяксом Теламонидом отправился к оракулу Аполлона и устроил там засаду, чтобы доказать предательство Ахилла. Обида и недоверие Диомеда объяснялись еще и тем, что, как мы знаем, Ахилл прикончил Терсита, приходившегося Диомеду двоюродным братом.



Поликсена, одна, стояла неподвижно на верхней ступени лестницы храма. По правде говоря, не было в ней ничего такого, что особенно ценилось тогда в женщинах, – ни пышных форм, ни широких бедер, которыми славились троянские женщины, ни сильных рук, столь необходимых в хозяйстве. И все же, хрупкая и стройная, она была необычайно красива. Грудь Поликсены едва обозначалась под туникой, и если бы не длинные и гладкие волосы, ниспадавшие до самого пояса, ее можно было принять за мальчика. Стоя вот так, неподвижно, против света, она казалась одной из статуй, украшавших святилище.

Ахилл направился к ней с протянутыми руками, опередив на несколько шагов Феникса, Алкимия и Автомедонта, но Поликсена повелительным жестом остановила их.

– Вели своим друзьям, о Пелид, – сказала она, – подождать снаружи. Мы были в храме одни, когда предавались здесь любви, одни должны мы сейчас предстать перед лицом бога!

– Для меня Феникс – второй отец, – возразил герой, – а в Фимбре он представляет всех ахейцев. Приведи и ты кого-нибудь из своих родных, чтобы они скрепили наш союз от имени троянцев. С особой радостью я увидел бы здесь Приама, с которым мы уже знакомы, но если он, царь, не может покинуть Трою, пусть придет кто-нибудь из твоих достойных братьев.

– Сегодня здесь никто не должен делиться на ахейцев и троянцев, – живо отреагировала Поликсена. – Сегодня праздник бога Аполлона, и я должна предстать перед его алтарем только с тобой. Соединив наши судьбы, мы покажем народам земли, как преодолеваются ненависть и обиды.

Пришлось Пелиду смириться с требованием девушки, и он попросил друзей остаться у нижней ступени лестницы.

Леонтий же тем временем нетерпеливо искал глазами свою обожаемую Экто. Не увидев ее поблизости, он углубился в небольшую рощу, темневшую слева от храма, и тут перед ним выросла фигура прятавшегося в кустах Одиссея.

– Ты куда направляешься, парень? – крикнул царь Итаки, обнажая меч. – И что тебе надо здесь, вдали от ахейского стана?

– Я – из эскорта великого сына Пелея, – отвечал до смерти напуганный Леонтий, – а в роще я потому… в общем, мне показалось, будто одна женщина…

– А как это ты, критец, оказался в эскорте мирмидонца? – спросил Одиссей.

– Да я, как бы это сказать… – пролепетал юноша. Увидев за спиной царя Итаки Диомеда и Аякса Теламонида, он окончательно утратил присутствие духа.

Но не успел Леонтий окончить фразу, как страшный крик, донесшийся из храма, заставил всех оглянуться. Под портиком святилища они увидели Ахилла, прижимавшего руки к животу, в котором засела стрела.

Вторая стрела торчала у героя из пятки. Шатаясь, словно пьяный, сын Пелея несколько секунд еще удерживался на верхней ступеньке, потом тяжело рухнул и оглушительно грохоча доспехами, скатился вниз по лестнице. Подбежавший к герою Феникс успел услышать его последние слова:

– Поликсену… Поликсену… на костре…



Но что же произошло? А то, что вступив в храм, Поликсена взяла Ахилла за руку и, подведя к алтарю Аполлона, у подножия статуи бога обняла жениха. Ахилл повернулся к Аполлону спиной и, целуя Поликсену, закрыл глаза. В этот момент из-за статуи вышел брат Поликсены Парис с уже натянутой тетивой.[99]

Первая же выпущенная Парисом стрела попала Ахиллу в пятку. Пелид резко обернулся, словно пораженный тем, что кто-то осмелился на него напасть. Но не успел он разглядеть лицо врага, как вторая стрела вонзилась ему прямо в живот, у нижнего края лат. Ухватившись за выступ алтаря, Ахилл все еще пытался удержаться на ногах, и тут Поликсена с ненавистью высказала ему все, что накипело у нее на душе.

– Неужели ты, Пелид, и впрямь подумал, будто я могу тебя полюбить? Да, я возлежали с тобой, но знай, что делала я это только для того, чтобы выведать тайну твоей неуязвимости, а ты в своей слепой гордыне тут же мне ее и выдал. Теперь, гадина, подыхай! Испускай дух в том самом храме, где ты убил моего брата Троила!



Для тех, кто этого не знает (неужели сегодня найдутся такие?), скажу, что у Ахилла было одно лишь слабое место – пятка. Дело в том, что когда он родился, его матушка Фетида, желая сделать сына неуязвимым, крепко держа малыша за правую пятку, окунула его в воды Стикса. Окуни она, глупая, сына дважды – первый раз, держа за ногу, а второй – за руку, разве можно было бы его убить?!



У нижних ступеней лестницы началась яростная борьба за труп героя. Все друзья Ахилла, в том числе и Леонтий с Гемонидом, оказались в окружении появившихся невесть откуда троянских воинов, которыми командовали Деифоб и Парис.

Диомед, Аякс Теламонид и Одиссей сражались, как львы, стараясь продержаться до прибытия мирмидонцев. Важнее трупа для них были доспехи Ахилла. Не вижу ничего удивительного в том, что из-за этих знаменитых доспехов и греки, и троянцы готовы были сражаться до последней капли крови! Аякс убил Асия – одного из братьев Гекубы. Диомед, следуя его примеру, прикончил двух карийцев – Настеса и Амфимаха. Одиссей же, убедившись, что на подмогу Парису спешат все новые отряды троянцев и что сопротивляться им до бесконечности невозможно, отправил Писандра на колеснице к своим – за подкреплением. Так что вскоре вокруг тела героя завязалась настоящая жестокая битва, в ходе которой Аяксу Теламониду удалось все же взвалить себе на плечи весившего больше ста двадцати килограммов (с доспехами, разумеется) Ахилла и под прикрытием размахивавшего мечом Одиссея унести его в стан ахейцев.

Из-за этого впоследствии возникли серьезные споры. Кому вручить знаменитые доспехи и оружие, выкованные Гефестом? Аяксу, который фактически перенес тело героя из Фимбры в ахейский стан, или Одиссею, прикрывавшему с мечом в руках отступление Аякса?

Агамемнон решил поставить этот вопрос перед самими захваченными в плен троянцами:

– Кто, по-вашему, нанес больший урон Трое – Аякс или Одиссей?

И все, не задумываясь, ответили:

– Одиссей.

Действительно, выдумки хитроумного царя Итаки причинили троянцам куда больший ущерб, чем грубая сила сына Теламонова.

Решение это, естественно, пришлось не по душе Аяксу.

– Как же так, – протестовал возмущенный гигант, – разве я отказывал ахейцам, когда они просили меня поддержать их в битве? А теперь… теперь, когда надо передать кому-то оружие моего двоюродного брата Ахилла, то самое, которое я, и никто другой, вырвал из рук врага, что делают эти неблагодарные? Отдают все Одиссею, которого мало кто видел в первых рядах сражающихся!

Огорчение Аякса было так велико, что бедняга лишился рассудка и однажды, оказавшись в загоне для скота, вступил в бой с баранами, которых принял за ахейских военачальников. Сокрушая их, он называл всех по имени. Говорят, за одну ночь Аякс порешил больше сотни животных, а двух белоногих овнов привязал даже к столбам, чтобы сподручнее было с ними расправляться. Бедные бараны отчаянно брыкались, а он всячески поносил их:

– Вот тебе, Агамемном, и еще, и еще… получай! По удару за каждую твою подлость и еще по удару за каждого преданного тобой человека! А ты, Одиссей, непревзойденный обманщик, знай: хорошенько отдубасив тебя, я еще отрежу лживый твой язык и брошу его свиньям!

На рассвете, совершенно обессиленный Аякс вознес молитву Гермесу, чтобы тот препроводил его тень на Асфоделевый луг,[100] и эриниям – чтобы они отомстили за него. Затем герой воткнул свой меч рукояткой в землю и бросился на него так, чтобы острие попало в единственное уязвимое его место – подмышку.[101]

У моряков есть легенда: говорят, что во время возвращения на Итаку Одиссей попал в жестокий шторм и потерял все доспехи Ахилла, но они, по воле Фетиды, не утонули – волны вынесли их на берег у Ретейского мыса, к самой могиле Аякса.



Похороны Ахилла, естественно, по пышности вполне соответствовали положению и заслугам погибшего, хотя, если уж быть совсем откровенными, придется признать, что воины его недолюбливали, ибо не могли простить ему долгого отсутствия на поле брани. Группа нереид во главе с Фетидой собралась вокруг покойного и, умастив его тело драгоценными благовониями, безутешно оплакивала героя. Девять муз завели погребальную песнь, продолжавшуюся семнадцать дней и семнадцать ночей. По такому случаю с троянской равнины прибыл и пятнадцатилетний сын Ахилла Неоптолем, родившийся на Скиросе,[102] когда переодетый в женское платье герой скрывался среди дочерей и наложниц царя Ликомеда.

На восемнадцатый день тело Ахилла было сожжено на костре. Его прах смешали с прахом Патрокла и поместили в изготовленную Гефестом золотую урну, которую захоронили на Сигейском мысу, в месте, обращенном в сторону Фтии. И по сей день мореплавателям, пересекающим пролив грозовой ночью, кажется, будто до них долетает голос Ахилла, декламирующего стихи божественного Гомера, а с троянской равнины доносятся конский топот, грохот колесниц и бряцание оружия.

Неоптолем, именуемый также Пирром, поклялся, что не успокоится, пока не заколет Поликсену на могиле отца, и он выполнил бы эту клятву не дрогнув, если бы совет старейшин во главе с Агамемноном вдруг не помиловал девушку, сославшись на ее юный возраст. В действительности же Агамемнон хотел умилостивить Кассандру – сестру Поликсены и свою новую наложницу. Однако ахейцы, узнав о решении вождя, возроптали: «Что важнее – меч Ахилла или постель Агамемнона?» На этот вопрос им ответил сам Пелид, а вернее, его тень. Как-то ночью она явилась воинам на Сигейском мысу, и они услышали ее стенания: «Разве мне не полагается моя доля трофеев?» Тогда девушку вытащили из узилища и за волосы приволокли на Ахиллов курган. Там она сама распахнула на своей белоснежной груди тунику, чтобы Неоптолем мог вонзить в нее карающий меч.

После смерти Ахилла и Аякса греков охватило беспокойство: кроме Диомеда, среди них не осталось больше героя, способного устрашить троянцев. За девять лет войны для всех стала очевидной горькая правда: самым действенным оружием оказался не меч, а лук, и если среди троянцев было много выдающихся лучников, которыми все они очень гордились, то ахейцы считали постыдным пускать в ход лук – оружие трусов, а не героев. Географ Страбон прочитал на какой-то древней колонне изречение, запрещавшее пользоваться в битвах любым метательным оружием, даже камнями. Плутарх в своих «Моралиях» рассказывает о солдате, который, умирая, воскликнул: «Мне не так страшна смерть, как сознание, что принял я ее от стрелы белоручки-лучника».

Но и без того Агамемнон не мог больше продолжать войну: прошло почти десять лет после начала боевых действий, и царя снедала тоска по дому. Жена его – красавица Клитемнестра с нетерпением ждала возвращения супруга, а их трое детей уже так выросли, что, вернувшись, он мог бы их и не узнать. Но главное – ради чего все это? Ради трофеев, которых к тому времени могло основательно поубавиться, поскольку все богатство Приама ушло на выкуп тела Гектора? Хорошенько все взвесив, Агамемнон решил, что оставаться долее у стен Трои совершенно бессмысленно. С другой стороны, и домой с пустыми руками возвращаться не подобало: как посмотрят на это ахейцы? Многого он не требует, достаточно, если Парис позволит себя убить! Да только как заставить этого трусливого троянца выйти на равнину?

Из всех детей Приама Парис, безусловно, был самым осторожным: он никогда не участвовал в открытом бою, а в тех случаях, когда ему все-таки приходилось покидать город, он прятался где-нибудь в хорошо защищенном месте и оттуда метал в противника свои проклятые стрелы. Наиболее верным способом выманить его из Трои было, пожалуй, объявить состязание в стрельбе из лука. Тщеславный Парис наверняка примет вызов: но кто рискнет сразиться с ним? Единственным возможным противником Париса был Тевкр – сводный брат Аякса Теламонида, но после самоубийства Аякса с Тевкром и заговаривать об этом не стоило: он так ненавидел Агамемнона, что ни в коем случае не стал бы сражаться во славу сына Атреева! Кто-то назвал имя Филоктета – забытого героя, которого греки девять лет назад бросили раненым на каком-то острове в Эгейском море.

Филоктет вне всяких сомнений был искуснейшим лучником среди ахейцев – ведь именно он получил лук и стрелы в наследство от самого Геракла.[103] По пути в Трою на маленьком острове Неа[104] Филоктета ужалила в ногу ядовитая змея, и загноившаяся рана стала издавать такое зловоние, что товарищи по плаванию высадили его на первом же клочке суши.

Воспользовавшись перемирием, объявленным по случаю похорон Ахилла, Одиссей решил немедленно отправиться за Филоктетом. Он нашел его на пустынном берегу, где тот бродил в одиночестве, разъяренный, как дикий зверь.

– Приветствую тебя, о Филоктет! Как жизнь? – ничуть не смущаясь, заговорил Одиссей. – Все еще считаешь себя самым метким стрелком из лука среди ахейцев?

– Мне бы только встретиться с теми, кто бросил меня на этом проклятом острове, – ответил ему лучник, – я бы показал им, какая верная у меня рука!

Слово за слово, и Одиссей, пообещав показать его рану Подалирию или даже самому Махаону, сумел-таки убедить Филоктета вернуться в Троаду и присоединиться к ахейцам.



Поединок между Парисом и Филоктетом стал еще одним эпическим событием в истории Троянской войны.

Перед началом единоборства, как полагалось, оба чемпиона, каждый в меру своей изобретательности, с полчасика ругали друг друга на чем свет стоит.

– О Филоктет, сын Пеанта, – кричал Парис, – я умру скорее от твоей вони, чем от стрелы, пущенной из твоего лука!

– От тебя, о потомок Приама, тоже здорово несет! – отвечал ему Филоктет. – Только от моей вони меня могут избавить сыны Асклепия, а твоя останется при тебе на века, как пример гнуснейшей подлости.

– Прошу тебя, о вонючий герой, не становись с наветренной стороны, – не сдавался Парис, – как я натяну тетиву, если мне придется зажимать нос руками?!

– Тебе бы пожалеть мои бедные стрелы! – не оставался в долгу Филоктет, указывая на свой колчан. – О, как бы хотелось им вонзиться в кучу дерьма, а не в твой дряблый живот!

Каждую более или менее удачную остроту встречали хор восторженных похвал в одном лагере и насмешливые крики и улюлюканье – в другом. Но вот словесная дуэль кончилась, герои перешли наконец к делу, и тогда всем стало ясно, что Филоктет и впрямь великий стрелок, причем не только прекрасно владеющий луком, но и ловко уклоняющийся от стрел противника. Парису ни разу не удалось поразить цель, зато ахеец попал в красавчика по меньшей мере трижды: первая стрела пронзила Парису руку, вторая попала ему в правый глаз, а третья – в щиколотку.

Но, несмотря на тяжелые раны, Парис умер не сразу. Троянцы унесли его на гору Иду в надежде, что бывшая любовница Париса Энона сумеет исцелить его своим колдовством. Однако нимфа, все еще не простившая Парису того, что он предпочел ей Елену, сначала отказала ему в помощи. Потом, правда, раскаявшись, она прибежала в Трою с волшебной мазью, чтобы вырвать Париса из объятий смерти, но ей даже не разрешили войти в город, ибо герой уже испустил дух на руках законной супруги.

Со смертью Париса у старого Приама возникла новая проблема: кому из сыновей отдать руку овдовевшей Елены? Претендентов было двое – Деифоб и Елен. Выбор пал на первого, и это настолько возмутило второго, что он, тайно покинув осажденный город, переметнулся на сторону ахейцев, где его с распростертыми объятиями принял Одиссей. Воспользовавшись случаем, царь Итаки тут же выведал у Елена все троянские тайны – толщину стен, численность охраны, время смены караула и так далее.

По словам Елена, умелого толкователя предсказаний оракулов, выходило, что Троя не падет до тех пор, пока ахейцы не раздобудут лопаточную кость Пелопии. Агамемнон, суеверный, как и все в те далекие времена, немедленно отправил гонца в Элиду за драгоценной реликвией.

А как отнеслась к такому перемещению из одной постели в другую сама Елена? Ведь у бедняжки это был уже четвертый муж! После Тесея, Менелая, Париса ее отдали еще и Деифобу. Впоследствии Фатум предназначит ее и пятому мужу – Ахиллу, но уже по ее смерти.

Не известно, изменилось ли отношение Елены к троянцам после того, как Парис сошел со сцены. Приняла ли она с покорностью все, к чему ее принуждали, или пыталась сопротивляться? На этот счет существуют разные, причем совершенно противоречивые версии. Одни называют Елену воплощением супружеской измены, разлучницей и губительницей семейного очага, другие же видят в ней жертву обстоятельств, которые были сильнее ее. В книге «Разграбление Трои» поэт Стесихор отозвался о Елене так плохо, что ее душа в Аиде не выдержала и воззвала к богам с просьбой ослепить клеветника, но потом, узнав, что автор книги пересмотрел свои поспешные выводы, попросила зрение ему все-таки вернуть.

Во всяком случае, для мифологов Елена остается персонажем сомнительным, не поддающимся четкому определению. Само ее имя – Елена – очень созвучно со словом «Селена», то есть «Луна».

Для Эсхила оно было равнозначно «гибели судов, гибели героев, гибели городов».[105] К числу множества бед, которые принято сваливать на Елену, относится и изобретение наркотиков, в частности морфина. Когда по окончании войны сын Одиссея Телемах в слезах и печали навестил Елену в Спарте и пожаловался ей, что не имеет никаких вестей от отца, Елена, желая утешить юношу, дала ему успокоительное средство, изготовленное из собственных слез – так называемый элениум, благодаря которому Телемах забыл обо всех своих горестях.[106]

Более человечной выглядит Елена, описанная Овидием в «Метаморфозах»: поэт показывает ее нам дряхлой старушкой, сидящей перед зеркалом. Молча разглядывает она свои морщины, седые волосы, дряблую шею и сама удивляется: неужели же это и есть Елена – та самая, дважды похищенная?[107]

ДЕРЕВЯННЫЙ КОНЬ

Глава XVI,

из которой мы черпаем сведения о деревянном коне и о разрушении Трои. В преданном огню городе, где царят грабеж, разбой и всяческое насилие, Леонтий ищет свою Экто и узнает наконец правду об отце.



– Троя непобедима! – заявил Елен на высшем совете ахейцев. – Слишком метки лучники, стоящие на ее стенах, и слишком толсты стены, ее окружающие. О ахейцы, не забывайте, что стены эти были возведены за одну ночь Аполлоном и Посейдоном и что рукам человеческим не под силу разрушить созданное богами.

У обласканного Одиссеем предателя Елена сомнений не было: продолжайся война еще сто лет, грекам не удастся разрушить троянские стены. В общем, было необходимо придумать какую-нибудь военную хитрость, чтобы с ее помощью войти в город и добиться того, чего не удалось до сих пор добиться силой.

– Есть у меня одна идея, – сказал Одиссей, вставая и выходя в центр круга, образованного самыми главными вождями. – Давайте построим в честь Афины деревянного коня и оставим его на берегу, а потом спустим на воду наши корабли – будто мы решили отплыть на родину.

– Коня? Деревянного? – удивленно спросил Агамемнон. – И ты полагаешь, что деревянный конь сможет уничтожить Трою?

– Я даже уверен в этом! Лишь бы нашлось несколько отважных воинов, готовых забраться к нему в брюхо, даже если это грозит им гибелью, – ответил искусный лжец.

– По-твоему, о сын Лаэрта, троянцы так глупы, что собственными руками затащат этого твоего начиненного вооруженными воинами коня в город?

– Да, если он у нас будет выше самых высоких троянских ворот, то есть Скейских!

Тут Агамемнон и вовсе перестал что-либо понимать. Он и так считал, что враги даже не подумают по доброй воле вводить коня в город, а уж если колосс будет выше городских ворот… Нет, не представлял он себе, как можно осуществить план Одиссея. Но хитроумный царь Итаки главную ставку делал именно на это.

– Недурная идея, – заметил Диомед, – но она недостойна настоящих мужей.

Мужество, по-гречески andreia, было пунктиком Диомеда. Герой в полном смысле этого слова, сын Тидея, не допускал никакого иного типа борьбы, кроме открытого, честного единоборства между двумя чемпионами: пусть победит сильнейший! Одиссею же спортивный дух был совершенно чужд. От деда по материнской линии – Автолика он унаследовал искусство обводить ближнего своего вокруг пальца, и если в каком-либо деле Одиссею не удавалось одурачить хоть кого-нибудь, оно не приносило ему никакого удовольствия.



Строительство коня было поручено Эпею – самому трусливому из ахейцев, который, однако, не менее чем упорным нежеланием участвовать в битвах, славился своим плотницким мастерством. С виду Эпей совсем не был похож на малодушного человека: природа наградила его широченными плечами и сокрушительным ударом правой. Он был так могуч, что во время погребальных игр в честь Патрокла побил всех своих конкурентов по кулачным боям.

Эпей и построил коня, внутри которого могли поместиться двадцать три воина со всем снаряжением. Входная дверца была искусно замаскирована и открывалась с помощью приспособления, секрет которого был известен только изобретателю. На одном боку коня вывели надпись: «Афине от греков с благодарностью».

Относительно числа вооруженных воинов, поместившихся в коне, долго потом велись споры: одни говорили, что их было двенадцать, другие называли числа двадцать три, тридцать и даже три тысячи, что, по-моему, уж слишком. Кто там мог находиться по полному праву? Конечно, Менелай, Одиссей, Диомед и Неоптолем. Что до остальных, то вопрос решался жеребьевкой, в которой участвовали только представители царских семей – по одному от каждой, направившей своих воинов к стенам Трои. Союзников насчитывалось всего восемнадцать, следовательно, восемнадцать было и участников операции. Ну, а двадцать третьим взяли Эпея. Он, бедняга, всячески пытался увильнуть от этого дела: брыкался, когда его силой пропихивали в брюхо коня, грозился, что разнесет кулаками его деревянные бока, умолял Агамемнона позволить ему остаться. Но никого не тронули эти мольбы. Эпей один знал секрет дверцы, и потому его присутствие действительно было необходимо.

Когда пришло время выбирать представителя Крита, в урну положили кости с именами Идоменея, Мериона, Эвания и Леонтия. Жребий выпал юному Леонтию, но Гемонид тут же запротестовал:

– О вождь народов Агамемнон, я считаю, что для такого дела нужны крепкие нервы и военный опыт, и потому не представляю себе, как шестнадцатилетний мальчишка может быть принят в число избранных…

– О старый Гемонид, – отвечал ему Агамемнон, – посмотри на Неоптолема, так и рвущегося в бой. Он еще моложе Леонтия, и все же, сам видишь, ему не терпится поскорее забраться в брюхо коня.

– Я тоже хочу участвовать в сражении… – начал было Леонтий, но тут же смолк, потому что Гемонид просто-напросто зажал ему рот рукой.

– Душа Ахилла призывает Неоптолема отомстить за отца, – стоял на своем учитель. – А я убежден, о сын Атрея, что если ты удостоишь меня чести заменить нашего мальчонку, весь отряд героев лишь выиграет от моих полезных советов.

– Здесь речь идет не о твоей мудрости, старик, а о воле самих богов, – снова заговорил Агамемнон. – Если таково решение Фатума, как же мы, смертные, можем перечить ему?



Ахейцы спустили на воду свои черные корабли, поставили паруса и поплыли в сторону Греции, а вернее, сделали вид, будто возвращаются в Грецию, а сами, отплыв на несколько миль, спрятались за островом Тенедосом. Чтобы картина выглядела как можно убедительнее, они предали огню все, что было выстроено ими за десять лет войны: каменные дома, глинобитные и камышовые хижины, загоны для скота, поля пшеницы, военные укрепления и так далее. На берегу остались только деревянный конь и двоюродный брат Одиссея некий Синон, который спрятался в болоте – чуть севернее сожженного лагеря.

Когда стражи, дежурившие на башнях, сообщили Приаму, что ахейцы отбыли и что их корабли скрылись за горизонтом, все жители Трои, в том числе женщины и дети, не веря своему счастью, высыпали на берег, где на пьедестале горделиво возвышался деревянный конь. Троянцы рты разинули от удивления: никогда в жизни они не видели ничего более грандиозного!

– Что нам делать с этим чудом? – удивленно спрашивали они друг друга. – Сломать его или доставить в Трою?

Мнения разошлись.

– Смотрите! – воскликнул Тиметий, один из немногих троянцев, умевших читать, и указал на надпись, выведенную на боку коня. – Это дар, оставленный богине Афине! Перетащим его в город, и богиня навеки будет нам благодарна.

– Ни за что! – вскричал царь дарданцев Капий. – Афина всегда была за ахейцев и не заслуживает такого дара. Давайте лучше сожжем его здесь же, на берегу, и развеем прах по ветру!

– Я не согласен с тобой, о доблестный Капий, – возразил ему Приам. – Тиметий прав. Я тоже считаю, что, уничтожив коня, мы проявим неуважение к богине. Пожалуй, разумнее будет при помощи катков ввезти его в город и посвятить Афине, заменив им украденный у нас Палладий.

В бурный спор внесла свою лепту, естественно, и Кассандра. Неистовая дочь Приама прибежала на берег растрепанная и, как одержимая, закричала:

– Вижу во чреве ужасного чудовица тысячи вооруженных воинов! Уничтожь его, отец, пока он не начал извергать из своего нутра наших врагов! Да, я вижу: в руках у них зажженные факелы, а из зубов брызжет змеиный яд. Это дикие, жаждущие крови звери, они убивают мужчин, насилуют женщин, режут детей. Вижу воды Скамандра, до самого устья окрашенные кровью!

Как обычно, предсказывая, в сущности, правду, Кассандра так утрировала детали, что пророчества ее не вызывали никакого доверия. Если бы вместо описания тысячной рати, гадов и врагов, извергаемых конем, она ограничилась простой фразой: «Ой, да здесь же, внутри, двадцать три воина!» – ей, возможно, поверили бы и даже сам царь из простого любопытства повелел бы своим телохранителям выломать у коня брюхо и посмотреть, что там в середке. Но такова уж была Кассандра: либо она до крайности драматизировала свои прорицания, либо вовсе молчала.

Однако здесь ей на помощь поспешил жрец храма Аполлона Лаокоон.