— Серж, ночь близка, надо бы устроить привал.

– Не все, далеко не все. Мы давно за ним следим, но полной ясности пока нет, не хватает доказательств. – Федор Иванович помолчал и добавил: – Вот только когда их наберется достаточно, когда он устроит тут свой Час Икс и его возьмут – будет поздно.

Я обернулся и посмотрел на спутников. Вид у них был не ахти. За всю дорогу они не проронили ни слова, но их матросские глаза молили о пощаде и отдыхе.

Руслан судорожно сглотнул, просипел:

— Вам бы только вино пить, да по мачтам лазать, — пробурчал я. — Ладно, привал.

– В каком смысле – поздно?

От Слистера и Кода, лежащих с задранными ногами, толку было мало. Так что костер пришлось собирать мне. Я тоже порядком устал и, плюнув на обычные процедуры, не стал выставлять никаких сторожевых заклинаний. Только перед тем как лечь спать, я тщательно проверил местность, но ничего подозрительного не обнаружил.

– Отмазать тебя я уже не сумею. Следствие, суд. Для меня это отставка, увольнение, а для тебя, для всех вас, – срок. Не исключено, даже и «вышак», при худшем раскладе, потому что судить вас будут как его сообщников, агентов сионистской разведки.

— Джек, — я обнял за шею варакуда, — раз ты сегодня не позаботился о еде, побеспокойся о нашем сне. И когда встанет солнце, достань нам что-нибудь пожевать. Хорошо, дружище?

Руслан выдал матерную тираду, потом тихо, жалобно спросил:

– Иван Олегыч, че ж делать?

Пес был согласен на что угодно, и я, совершенно успокоенный, растолкав храпящих ребят, улегся посередине, чтобы хоть раз поспать по-человечески. Толку от наших деревяшек мало, а Джек способен сделать даже больше, чем мы трое, вместе взятые. Засыпая, я с удовольствием подумал, что у того Файона вряд ли есть такой симпатичный варакуда.

– Что делать? – Генерал прищурился, задумчиво произнес: – Ему бы сейчас исчезнуть…

Зря я надеялся на спокойный сон. Посреди ночи меня разбудил Код. Было достаточно того, что он дотронулся до моего плеча. Я тут же оказался на ногах.

– Сбежать, что ли?

— Что случилось?

Федор Иванович молча помотал головой. Руслан нахмурился, подумал минуту, потом кивнул:

Код и Слистер со страхом смотрели в глубину леса, где маячили какие-то тени. Я взглянул на Джека. Но тот был совершенно спокоен и, склонив голову, недоуменно смотрел на людей, которые не доверяют его чутью и силе.

– Ага, ага!

Выругавшись, я снова брякнулся на нагретое место.

– Ну, во-от, – протянул генерал, – тогда я, пожалуй, сумел бы аккуратненько спустить это дело на тормозах, тебя отмазал бы без проблем.

— Оставьте заботу о безопасности Джеку. Он один заменит взвод морских пехотинцев.

Руслан замер. Генерал поймал его взгляд и уже не отпускал, смотрел пристально, в упор, говорил медленно, мягко:

И тут же заснул. И, как оказалось, напрасно. Короче, ночь выдалась довольно беспокойной. Меня два раза будили, что-то втолковывали, я сонно отмахивался. Хуже всего было то, что парни несколько раз вскакивали и, громко крича, носились за эфемерными тенями. Словом, Джек всласть повеселился, наблюдая за нами.

– Ты съезди-ка Шаболовку, как же он без ванной? Рабочие напортачили, а ты исправь. Нельзя так оставлять. Ну, не мне тебя учить, электрик первого разряда. – Федор Иванович улыбнулся своей фирменной улыбкой. – Утречком сегодня, пораньше, съезди, сделай, чтоб он там нормально помылся. Заодно ключ вернешь.

Утром, когда уставшие от ночной суматохи Слистер и Код дружно посапывали, я успел найти ручей, развести новый костер и приготовить двух великолепных зайцев, которых принес исполнительный Джек.

* * *

Как и следовало ожидать, запах жареного мяса разбудил Слистера. Этого молодчика, похоже, легче убить, чем прокормить.

Галанов лежал на диване в своем кабинете, машинально листал свежий литературный альманах и думал: «Неужели предстоит еще одна бессонная ночь?»

— А, зайчатинка! Код!

Заглянула Оксана Васильевна в халате поверх ночной рубашки, широко, сладко зевнула, спросила:

Немилосердный удар в бок заставил Кода вскочить на ноги.

– Слав, ты спать собираешься?

— Смотри, у нас сегодня на завтрак свежая зайчатина!

– Да, Ксанчик, иди ложись, я скоро.

Вытерев руки о куртку, Слистер, не дожидаясь приглашения, уселся перед костром и, оторвав половину тушки, аппетитно впился в нее зубами. Код последовал примеру старшего товарища, и вскоре к шуму леса присоединилось чавканье.

Она взяла со стола кружку с недопитым чаем:

— Отлично, Серж! Жаркое приготовлено на славу.

– Конечно, если пить на ночь такой крепкий, глаз не сомкнешь. – Она чмокнула его в лоб и вышла.

Я начал тушить костер, а Слистер вытер руки и, дотянувшись до кувшина с водой, опрокинул все его содержимое себе в рот.

Вячеслав Олегович встал, прошелся по кабинету, остановился у полки, где стояли рядком вишневые корешки с золотым теснением: «Вячеслав Галанов. Заветные тропы исканий». Сморщился:

В следующую секунду за моей спиной раздался дикий рев. Но чуть раньше раздался предостерегающий рык Джека, который, впрочем, даже с места не сдвинулся, предоставляя решать все мне самому. А меня, как известно, два раза предупреждать не надо.

«Боже, какая пафосная слащавая глупость! Зачем я это написал? Для кого? Как мог скатиться до такой дешевки и не заметить? Врал себе, что получилось хорошо, гладко, профессионально, вон, и Любому понравилось».

Развернувшись на пятке, я уже собрался нанести опережающий удар ножом, когда мои мускулы сжало словно в тисках. Зачем наносить удар и напрасно терять силы, если в этом нет нужды!

Галанов крепко выругался, открыл нижний ящик стола, вытащил из глубины толстую папку, развязал тесемки. Он давно хотел перечитать свою военную повесть «Вещмешок». В папке хранились все три экземпляра.

Сообразив, что произошло, я свалился на землю, отчаянно хохоча и подрыгивая ногами. Рядом корчился от смеха Код, и даже Джек весело повизгивал.

Он помнил, как писал каждый абзац. Вот здесь неслось, летело, будто диктовал кто-то, только записывать успевай, а здесь застрял, мучился, вычеркивал, правил до бесконечности.

А невдалеке, гневно сверкая глазами, стоял Слистер с полупустым кувшином.

— Вода! Почему в этом кувшине вода? Кто налил?

Парадокс: три толстые книги, журнальных публикаций сотни. Все, что написал, опубликовано. Все, кроме «Вещмешка», а ведь это лучшая его вещь. В сорок седьмом послушал маститого критика, спрятал и никому не показывал. Боялся.

Продолжая орать, он яростно отплевывался.

Два экземпляра хранились в сундучке Елены Петровны, рядом с томиками Бунина. Один остался у него.

— Где мое вино? — бешеные глаза уставились на Кода. — Код, это ты, старый болван, выпил все вино?

В сорок девятом, на четвертом курсе, он выступал на собраниях, строчил статьи, разоблачал космополитизм, преклонение перед Западом и подлые попытки под видом так называемых литературоведческих исследований принизить величие русской культуры. Утешался тем, что, в отличие от прочих разоблачителей, имен никогда не называл, никому конкретно своей писаниной не навредил. Статьи сначала выходили в институтской многотиражке, потом – в «Литературной газете». Поступил в аспирантуру, защитил кандидатскую на тему «Коллективизация и воспитательная роль партии в советской прозе 1930-х годов».

Код, видимо, понял, что дальше смеяться небезопасно, поэтому сразу принял смиренную позу и ангельским голосом произнес:

— Ну что ты, Слистер, как можно?

Почему выбрал такую пустую, мертвенно скучную тему? Потому, что из всех возможных она показалась ему самой безопасной в смысле космополитизма и преклонения перед Западом. Зачем вообще все это делал? Тогда иначе нельзя было, хотел в Союз писателей вступить, печататься, квартиру хотел хорошую. О даче мечтал. На природе легче пишется.

Я бы тоже продолжал смеяться, если бы не заметил, что Слистер взбешен не на шутку. Я и не думал о таком бурном развитии событий, когда выливал вино и заменял его водой из ручья.

Диссертация вышла отдельной книгой, Галанова приняли в Союз писателей, и почти сразу он пробился в члены Правления Московской писательской организации.

— Послушай, Слистер! — я подождал, пока он оторвется от Кода и обратит внимание на меня. — Это сделал я.

Шестого марта пятьдесят третьего он приехал в Горлов. Официального сообщения о смерти еще не прозвучало, но все уже было ясно. Ждали команды по радио, чтобы начать рыдать. Галанову рыдать было неохота, противно. Он давно уж отдал себе отчет, что ненавидит товарища Сталина, как может ненавидеть фронтовик тыловую крысу, которая командует фронтами и жрет собственных солдат. Если бы официальное сообщение застигло его в редакции, в институте, дома, с женой, тещей и тестем, пришлось бы изображать скорбь. А в Горлове, с мамой, с Еленой Петровной, ничего изображать не нужно.

Я ожидал, что сейчас начнутся укоры, вопли и даже драка. Но реакция Слистера на мои слова была совершенно иной.

Елена Петровна лежала на кровати, в домашнем байковом платье, поверх покрывала. Глаза закрыты. В комнате пахло лекарствами. Она тяжело, хрипло дышала. Он склонился над ней:

Здоровяк покраснел, потом побелел, потом снова покраснел. Уверен, что если бы он мог зеленеть, то непременно воспользовался бы и этим цветом. Затем, оставшись красным как рак, Слистер широко распахнул свои руки и, кровожадно прорычав, направился ко мне.

– Может, «Скорую»?

— Эй, Слистер, ты что задумал? Подожди, я все объясню.

Она открыла глаза, слабо улыбнулась:

Я видел, что он не на шутку расстроен, и его взгляд не обещал мне ничего хорошего.

– Славочка, хорошо, что ты пришел. Шуру… Привези Шуру…

— Ты объяснишь все своей бабушке, — прорычал Слистер и бросился на меня.

Говорила с трудом, но продиктовала адрес в Тушино, объяснила, как ехать, как идти от трамвайной остановки.

И зря. Его, видимо, ничему не научила потасовка в гостинице. Тем хуже для него. Мне не нужны тупые силачи.

– Все, беги. Нет, стой! Потом возьмешь из сундучка твои два экземпляра. Бунин тоже твой, тебе он нужней, чем Шуре. Славочка, ты, главное, пиши, пусть в стол, но пиши!

Его правая, сделав замах, достойный снегоуборочной машины, схватила воздух. Я в это время уже стоял сзади.

Прежде чем убежать, он попросил свою маму вызвать «Скорую» и зайти к Елене Петровне.

— Слистер, ты можешь спокойно выслушать меня? — я похлопал его по плечу.

Когда вышел из трамвая, уже стемнело. Фонари мигали, то ярко вспыхивали, обливали желтым огнем серый снег, то гасли, и повисала темнота. Точно так же мигали окна ветхих деревенских домишек по обеим сторонам улицы. На каждом углу торчали столбы с динамиками. Звучала музыка Грига.

Но Слистер ничего не хотел слушать. Стараясь наверстать упущенное, он бросился с удвоенной скоростью. На этот раз я дал схватить себя за горло. Но, чтобы он меня не задушил, пришлось перехватить его запястье и сжать. По крайней мере, так я мог разговаривать сколько угодно. Может быть, это и заставило Слистера выслушать меня.

Он заблудился, проскочил нужный поворот. Остановился, пытаясь разглядеть название улицы, и вдруг музыка смолкла. Заговорил Левитан.

— Слистер, через некоторое время, возможно, уже сегодня мы войдем в зону, где на каждом шагу могут быть нелюди. Запах алкоголя для них, как… — я мысленно поискал подходящее сравнение и, не найдя ничего лучшего, сказал, — как запах жаркого для твоего желудка. Ты, наверное, хочешь, чтобы к тебе сбежались монстры со всего континента?

«Ну, вот и все», – подумал Галанов.

Пальцы Слистера ослабили хватку, а глаза приобрели нормальное человеческое выражение.

Почему-то вспомнилась строчка из «Гамлета»: «Ступай, отравленная сталь, по назначенью!» Масштаб и смысл события не сразу до него дошел. Не до того было, искал нужный дом, самый добротный в поселке, с верандой и садиком. Огляделся, чтобы спросить дорогу, но как назло ни души. Повернул за угол и заметил на другой стороне улицы одинокий мужской силуэт.

Желая добить его, я добавил:

Мужчина в длинном пальто с меховым воротником, в меховой шапке «пирожок» стоял, согнувшись, под фонарем, сгребал снег, растирал в руках, умывался. Фонарь мигал. Галанов не видел лица. Шапка упала с головы, мужчина ее поднял, надел. Мелькнул кончик носа и светлый ус. Вячеслав Олегович хотел окликнуть, спросить дорогу, но решил: не стоит, наверное, выпил, вырвало, вот и умывается снегом.

— Своим пристрастием к алкоголю, ты угробишь не только себя, но и нас с Кодом.

Нужный дом он нашел минут через десять. На веранде горел свет. Он поднялся на крыльцо, постучал. Никто не ответил. Обе двери, наружная и внутренняя, оказались не заперты. Он увидел стол, печку, комод. Крупный мужчина в телогрейке стоял на коленях у кровати, спиной к двери. Галанов догадался, что это Филя, хозяйский сын, слабоумный. Шура о нем рассказывала: добрый, мухи не обидит, ласковый, как ребенок.

Слистер отпустил мое горло, задумчиво склонил голову и отвернулся. Потирая шею, я смотрел на его ссутулившуюся спину и думал, что для некоторых людей вино является неотъемлемой частью их жизни.

Филя покачивался из стороны в сторону, тихо монотонно скулил.

Задумавшись, я чуть не пропустил кулак, летящий в мою челюсть. Привычка и навыки варркана сработали быстрее, чем навыки простого человека.

– Филя, где Шура? – громко спросил Галанов.

Блок. Контрудар и фиксирующий удар.

Слабоумный обернулся, не поднимаясь с колен, указал на кровать. Кровать была большая, пышная, вся в подушках и рюшах, а Шура маленькая, тоненькая, поэтому Галанов не заметил ее сразу, когда вошел. Она лежала на спине, накрытая до подбородка пуховой шалью. Он увидел кровь в волосах, у виска, и понял: нет больше Шуры. На войне он научился отличать мертвых от живых. Никаких иллюзий, будто она спит или потеряла сознание.

Мой кулак замер буквально в миллиметре от шеи Слистера. Я немного опешил, видя, как он затрясся от смеха. Поистине, человек — неразгаданная книга. А я ведь мог убить его. Краем глаза я заметил, что Код тоже довольно ухмыляется.

На полу валялся небольшой топорик. Галанов с отвращением покосился на Филю: «Значит, убил, потом уложил на кровать, накрыл шалью, теперь сидит, рыдает. Слабоумный…»

Честное слово, я совершенно не понимал, в чем дело, как не понимал и этих ребят.

Спрашивать о чем-то не имело смысла, но все-таки спросил:

— Что за вечер юмора?

Слистер, не переставая смеяться, убрал мою руку и встал.

— Кто-нибудь, может объяснить мне, что здесь происходит?

– Зачем?

Я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более сурово.

Филя, не вставая с колен, громко, возбужденно замычал, замотал головой, ткнул себя пальцем в грудь, потом покачал кистью руки из стороны в сторону. Галанов догадался, что он хочет сказать: «Это не я!», и задал второй вопрос:

— Слистер? Код?

Мне пришлось немного подождать, пока ребята успокоятся. В этом мне помог Джек. Ударом своей мощной лапы он поставил все точки над i.

– Тогда кто?

Наконец Слистер, вытирая слезы смеха и кровь из разбитого носа удосужился дать объяснения.

— Понимаешь, Серж. Мы еще в гостинице подумывали о том, что ты не простой странник, скрывающийся от дьявола. Слишком лихо ты отметелил тех парней. Вчера, когда ты так уверенно навешивал на нас травы, наши подозрения усилились. Нас, правда, немного смущало, что ты без оружия, если не считать того ржавого ножа.

Филя приложил указательный палец к верхней губе, горизонтально.

Нас насторожило другое. Твое отношение к принцессе, и как ты отнесся к имени Файон. Как ты понимаешь, нам кое-что известно об этом парне. Вечером, когда ты собирал дрова, мы с Кодом решили устроить для тебя маленькую проверку.

– Усы? Сталин, что ли?

Слистер осторожно потрогал нос, проверяя, не сломан ли он. Убедившись, что его хозяйство находится в целости и сохранности, он продолжил:

Слабоумный замотал головой так энергично, что толкнул кровать, из-под шали выскользнула рука. Филя поймал ее и принялся гладить себя по щеке Шуриной мертвой ладонью.

Галанов оцепенел, минуту стоял неподвижно. Наконец вспомнил, что по дороге видел телефонную будку, совсем недалеко. Вышел, нашел будку, сначала позвонил 03, потом 02. Вернулся к дому, внутрь не зашел, стряхнул снег со скамейки у забора, сел, закурил, стал ждать.

— Вот этот спектакль мы только что и сыграли.

— Ну и что толку, если вы лишний раз убедились, что я варркан?

Музыка по-прежнему играла. Левитан в очередной раз повторил тот же текст. Официальное сообщение крутили каждые полчаса. Галанову было все равно. Думал о Елене Петровне. Что он ей скажет? Как такое можно сказать?

— Видишь ли, от моего кулака — Код тому свидетель — увернуться может не каждый. Но это лишь часть того, что я узнал.

Я заметил, что лицо Кода стало заинтересованным. Видимо, дальнейшие слова Слистера были не известны и ему. Слистер, в свою очередь, хитро сощурился, немного пожевал губы и сказал:

На другой половине дома открылась дверь, выглянула женщина:

— Как-то, не так давно, я встретил одного своего родственника. Моя сестра была за ним замужем. И вот он-то и рассказал мне о человеке, который, пройдя через Гнилые Болота, остался жив.

– Филя, сынок, ты где?

Хитрая рожа Слистера стала хитрее еще раз в десять.

Она вышла, прошла вдоль забора, поднялась на крыльцо, опять позвала Филю. Зашла на веранду. Через минуту послышался крик. Галанов бросил папиросу, зажал уши ладонями, стал молиться. Научился на войне. Иногда помогало.

— Тебе это ни о чем не говорит?

Наряд прибыл первым, потом «Скорая».

Пока нет, — я не верил в такие совпадения.

— Так вот, — продолжал Слистер, — мой свояк, Лиис, рассказывал мне, что этот парень будто бы прибыл из другого мира. Может быть, это и сказки, но сила у того парня была необыкновенная.

Хозяева, родители Фили, не знали имени и фамилии мужчины, который к ней приезжал. Платил аккуратно. Деньги передавал через Шуру. Они видели его два-три раза, мельком. Молодой, среднего роста. Усы. Светлые, густые. При слове «усы» Филя замычал, закивал и опять прижал указательный палец к губе. Милиционеры переглянулись, зашептались:

Слистер замолчал, ожидая, что скажу я. Естественно, ничего он не дождался.

– Вот ведь, совсем придурок, а понимает, что товарищ Сталин умер.

— Ладно, приятель, скажу больше. Ему дали имя, имя, которое он заслужил в сватке с нелюдью.

– Может, он с горя-то ее и порешил?

— Ну и какое все это имеет отношение ко мне? — наверное, мне не стоило продолжать валять дурака, но было интересно, как Слистер рассказывает мне вещи, про которые я мог рассказать с еще большими подробностями.

Паспорта у Галанова с собой не было. Предъявил удостоверение члена Союза писателей. Милиционеров красная корочка впечатлила. Допрашивали очень вежливо, уважительно. Он рассказал о Шуре все, что их интересовало, объяснил, почему здесь оказался, описал, что увидел, когда зашел в дом. На вопросы отвечал подробно, точно, честно. Когда спросили, известно ли ему, с кем сожительствовала убитая, выпалил, не задумываясь: «Нет!» И про себя добавил, трижды, как заклинание: «Нет, нет, нет!» Потом подписал полагающиеся бумаги.

— Вчера я заметил, что имя Файон было как-то странно воспринято тобой. Сопоставив все факты, я пришел к выводу, что ты вполне можешь быть Файоном.

Музыка играла, голос Левитана повторял официальное сообщение. Наконец Галанова отпустили, он поплелся к трамваю, очень медленно, едва волоча ноги. Тянул время, подбирал слова для Елены Петровны.

— А кто же тогда дьявол, который носит это имя?

В Горлов вернулся к полуночи. В комнате Елены Петровны соседки завесили зеркало черным платком, сказали, что «Скорая» опоздала. Когда врач наконец явился, она уже не дышала.

— Вот тут-то все и становится непонятным. Надеюсь, ты сам объяснишь нам это!

«Славочка, не сдавайся, пиши, у тебя есть талант».

— А почему ты думаешь, что я действительно тот, за кого ты меня принимаешь?

Всю жизнь он только и делал, что писал: статьи, литературоведческие эссе, исторические очерки. Писал гладко, профессионально и всегда в строгом соответствии с Генеральной Линией. Три толстые книги, сотни журнальных публикаций. Это давало деньги и статус. Он уважал свои творения, чем-то даже гордился. Однако в глубине души понимал, что на самом деле написал лишь одну повесть, «Вещмешок».

Слистер, видимо, устал объяснять тупому варркану и кивнул Коду, прося заменить его. Код старательно обтер усы.

— Дело все в том, что Слистера я знаю уже лет десять. И за все это время я не видел, чтобы его уложили на землю с одного удара. Мне кажется, Слистер считает, что человек, который прошел через Гнилые Болота, варркан Файон и ты — один и тот же человек.

В короткий период оттепели повесть могла бы выйти, но было поздно. К тому времени он превратился в маститого критика, влиятельного партийно-литературного чиновника. «Вещмешок» противоречил Генеральной Линии настолько, что мог подорвать репутацию, понизить статус, оттолкнуть влиятельных друзей и вызвать недовольство высокого руководства.

Да уж, логика у них была железной. По крайней мере, головы у них работали.

Как бы кардинально ни менялась Линия, «Вещмешок» всегда ей противоречил. На войне и сразу после Галанов ничего не знал о Линии. Написал правду. Линия этого не прощает.

— Ладно, ребята. Я действительно варркан, и меня действительно зовут Файон.

Сейчас, в семьдесят седьмом, он по-прежнему не мог опубликовать «Вещмешок», зато мог позволить себе писать в стол. Линия уже давно жрала собственный хвост, когда-нибудь она исчезнет, и рукопись увидит свет. Но одна повесть, даже такая сильная, честная, это слишком мало.

Ребята с облегчением вздохнули. Но мне было не ясно одно.

— Слушайте, а почему вы так спокойны? Ведь получается, что я и есть дьявол Файон.

Хотелось начать большой роман, многослойный, сложный, глубокий. Он думал: «Вот в Париж слетаю, летнюю веранду на даче дострою, эссе для журнала «Коммунист» закончу, куплю бюро, которое приглядел в антикварном на Арбате. Карельская береза, русский модерн, конец девятнадцатого века. Поставлю у балконной двери. Текучка, литературная рутина пусть останется на письменном столе. Для романа необходимо отдельное пространство. Старинное бюро».

— Не держи нас за дураков, — оскалился Слистер. — Если бы ты был дьяволом, который возглавляет армию жути, ты бы не интересовался именем принцессы. Да ты бы просто убил нас в городе.

В Париж слетал, веранду достроил, бюро купил, а начать роман все не получалось. Не было ни сюжета, ни героев. Пустота. Ничего не мог придумать, кроме посвящения: «Елене Петровне и Шуре Голубевым».

Что мне оставалось делать? Опуская некоторые мелкие детали, я рассказал Слистеру и Коду все.

* * *

Когда я закончил свою довольно длинную повесть. Код рассеянно почесал затылок, а Слистер засунул палец в нос и забыл его там.

Из-под двери пробивалась полоска света. Надя заглянула на кухню. Папа все еще сидел за столом, перед ним лежал раскрытый номер «Нового мира», обложкой вверх. Он сосредоточенно крутил свои очки.

— Интересную историю ты нам сообщил, — наконец вынул палец Слистер.

– Пап, иди спать, полвторого ночи!

Он кивнул, нечаянно отломал заушник, охнул.

– Жаль, хорошие были, красивые. – Она взяла у него из рук сломанные очки. – Может, удастся починить? У тебя есть запасные?

– А? Да, конечно.

Он встал, задумчиво походил вокруг нас и глубокомысленно произнес:

Духовку он так и не выключил. Надя открыла, поворошила деревянной лопаткой кофейные зерна и вдруг услышала:

— Код, мы пойдем одни.

– Хватило же наглости явиться ко мне в клинику! Мерзавец! Я потом спросил ординатора, которому его скинул, в чем там дело. Ничего особенного. Хроническое воспаление простаты, камни в желчном пузыре, повышенный холестерин. Анализы, снимки, кардиограммы, все при нем. Аккуратный. К здоровью своему относится трепетно. Желал проконсультироваться с грамотным терапевтом, вырезать ли ему камни. Почему именно я понадобился? Неужели всерьез считал, что стану его консультировать? Я голову ломал, а потом понял: он все забыл! Ну, правильно, с таким грузом на совести жить невозможно. Фамилия «Ласкин» для него давно ничего не значит. Сказали, что в нашей клинике хорошие терапевты, – записался.

— Что случилось, Слистер, ты не доверяешь мне? — спросил я.

– Забыл? – тихо переспросила Надя и подумала: «Совесть… Ох, папа, наивная душа!»

— Нет. Здесь другая причина. Слишком большой обузой мы для тебя будем. Ты — варркан и привык странствовать один.

– Помнил бы, ни за что бы не пришел, – продолжал Семен Ефимович. – Да вообще, дело не в нем, а во мне. Вот, честно, был бы у меня в ту минуту пистолет, пристрелил бы его, рука не дрогнула. Знаешь, очень страшно и противно отдавать себе отчет в том, что ты можешь застрелить безоружного человека, пациента. Ну, конечно, на войне приходилось иногда отстреливаться, однажды даже из пулемета строчил, только война это совсем другое.

Мне недаром нравился этот здоровый парень — кроме силы природа наделила его хорошими мозгами. И во многом он был прав. Но мне не хотелось с ними расставаться. Таких интересных попутчиков у меня, возможно, не будет еще долго. Я улыбнулся, вспомнив на своей шее дружеские пальчики Слистера.

– Ты про пулемет не рассказывал.

— Слистер, Код! Мне кажется, что в таком путешествии к берегу моря мне будет тяжело без вас.

– Не хотел вспоминать. Мерзкое чувство осталось. Октябрь сорок первого, отступление, бегство, хаос и безнадега. Они прорвали фронт, а мы застряли, взрывом рельсы разворотило, у нас полные вагоны раненых. Бой прямо тут, на товарной станции, надо новых подбирать. Сестрички не справляются, мы вместе с ними ползаем под огнем. Вижу, пулеметчика задело. Стал оказывать первую помощь, а немец прет и прет. Пришлось взяться за пулемет. Сколько их уложил, не знаю, не считал. Потом, как бой закончился, меня вывернуло наизнанку, хорошо, успел в лесок отбежать, а то перед сестричками стыдно.

Ребята радостно заулыбались. Я давно заметил, что, если хочешь угодить людям, говори так, чтобы они не приняли твои слова за лесть. Вскоре, быстро собравшись, мы последовали за безмятежным Джеком.

Надя захлопнула духовку.

Хорошо быть животным, когда природа создает все, что тебе необходимо. Еще лучше быть человеком и самому создавать для себя все необходимое. Но лучше всего быть варрканом. Получеловеком, полуживотным, которому мало что нужно, а то, что нужно, не так уж и необходимо. Вот так, шагая через цветущие поляны, зеленые леса, мы шли по направлению к морю. Мне снова пришлось рассказывать о чудесах моего мира. Скорее всего, ни Слистер, ни Код ничему не поверили. Они только снисходительно посмеивались, слушая мои басни.

– После этого мы с тобой будем реагировать на трамвайных придурков, на урода Любого?

Зато когда я стал рассказывать о своих похождениях в шкуре варркана, то ребята слушали меня, раскрыв рты. Вот, что значит родная страна. Зачем нам чудеса заморские, если есть свои, исконные.

Он долго хмуро молчал, наконец произнес:

И, безусловно, общей темой стало море и женщины. Тут уж пришлось мне превратиться в добросовестного слушателя. Мне выдали целый ворох таких душещипательных историй, что пришлось даже пожалеть о том, что я завязал этот разговор.

– До сих пор простить себе не могу, вот если бы в августе пятьдесят седьмого мы с мамой отпустили бы тебя на свидание к твоему англичанину…

Путешествие оставалось приятным, пока я не почувствовал, что мы приближаемся к одной из запретных зон. За себя я не волновался. Но со мной находились мои друзья, за жизнь которых я нес ответственность.

– Ой, ладно! – Надя махнула рукой. – Ты-то в чем виноват? Вы дико перепугались, у мамы случился сердечный приступ. Какое свидание? Ну, встретились бы еще два-три раза, он бы все равно улетел.

Граница зоны была так слаба, что я чуть ее не пропустил. След от границы, поставленной каким-то варрканом, был не ясен и слаб. А такого быть не должно. Или запретная зона есть, или ее нет.

– Хотя бы попрощалась с ним по-человечески, он бы потом прилетел. Может, жили бы сейчас с Леночкой в Англии.

Походив вокруг под изумленными взглядами товарищей и не отвечая на их вопросы, я, кажется, понял, в чем тут дело. Происходило именно то, о чем часто думал и я. Природа, которая сама противилась проникновению в нее нежити, предупреждала человека об опасности.

– Пап, он замуж меня не звал.

Объяснив в двух словах, в чем дело, я предложил обойти опасный участок, но неожиданно встретил дружное сопротивление.

– Просто не успел!

– Что теперь гадать – успел, не успел? Ну, допустим, позвал бы. Фиг бы меня отсюда выпустили. Ладно, даже и выпустили бы. Как ты это себе представляешь? Мы там, а вы с мамой здесь?

— Приятель, ты хочешь, чтобы мы шли с тобой к морю, правильно?

— Предположим, не я, а вы этого хотите, — я не понимал, к чему клонит Слистер.

– Да, пустой разговор, глупые стариковские мечты. – Семен Ефимович кашлянул и добавил чуть слышно: – В Англии тебя бы уж точно никто никогда «жидовской сукой» не обозвал.

— Это не играет никакой роли. Пускай мы идем к морю и хотим помешать дьяволу. А вместо того, чтобы расправляться со всей этой мразью по пути, ты ведешь нас в обход? Так дело не пойдет.

– Ну, обозвали бы «русской сукой», придурков везде хватает, принципиальной разницы не вижу, – Надя усмехнулась, – и вообще, все эти «если бы» не имеют никакого значения. Важно то, что произошло в реальности. Две летние недели с Безилом были мне тогда необходимы как воздух. Влюбилась по уши, почувствовала себя по-настоящему живой. Забеременела, хотя после тюремного кровотечения твои коллеги, медицинские светила, мне на такое счастье шансов не давали.

Мне понравилось это стремление к драке при полном непонимании того, что их всех ждет.

– Да пошли они, коллеги-светила с их прогнозами! Вот у мамы была интуиция! Помнишь, как она тебя разбудила и выгнала гулять рано утром, в день открытия фестиваля? Я тогда ушам своим не поверил. Она боялась толпы, тряслась за тебя и вдруг буквально взашей из дома вытолкнула. А накануне всю ночь не спала, новое платье тебе дошивала.

— И что вы будете делать? — саркастически спросил я ребят.

– Мг-м, крепдешиновое, с юбкой «полусолнце». И еще новые белые туфли-лодочки заставила надеть. Они терли нестерпимо.

— Как, что? Драться!

– Да, а потом в Михеево стройматериалы завезли, я хотел один поехать, но она отправилась со мной, оставила тебя одну.

— Осиновыми кольями?

– Между прочим, именно ангел Клава стукнула вам, что я ночами приводила Безила, – ехидно заметила Надя, – интересно, как распознала в нем иностранца? Он вообще рта не раскрывал.

— Осиновыми кольями!

– Клава не говорила, что иностранец, сказала: на артиста похож, из кино «Мост Ватерлоо», только без усиков.

— Ну-ну…

– Ох, вы тогда ко мне пристали со своими расспросами! Ну что мне стоило соврать, будто это был Роберт Тейлор собственной персоной?

Драться они, видите ли, хотят. Это, между прочим, подразумевает обычно потери с той и другой стороны. А драка с нелюдью предполагает только одно — полное уничтожение последней при полной сохранности своей шкуры. Ну да была не была. Надеюсь, что до этого дело не дойдет. А коль дойдет, значит, такова судьба. Я махнул рукой.

Зазвонил телефон. Семен Ефимович дернулся, Надя его опередила, выскочила из кухни, закрыла дверь, схватила трубку, хотела сразу бросить и вдруг услышала:

— Уговорили. Покажу я вам нелюдей. Но только уговор, после этого меня не винить.

– Мам?

Ребята остались довольны, да, честно говоря, я и сам хотел поскорее вспомнить свое ремесло. Была еще одна причина, по которой я согласился. Наличие в этом районе представителей темных сил всегда сопровождается очень тонким особым запахом. Отсутствие его, или почти отсутствие, позволяло надеяться, что нежити не так уж и много. Но об этом я говорить не стал. Пускай ребята немного поволнуются.

– Леночка, маленькая моя, что случилось?

Какой бы безопасной, на первый взгляд, ни была обстановка, я принял все меры предосторожности. Осторожность и предусмотрительность частенько спасают жизнь варркану. Мы ведь тоже смертны.

– Ничего, все в порядке, просто соскучилась. Улетишь в свою Африку, долго тебя не увижу.

Наступил полдень, когда мы вышли на опушку леса и перед нами открылась довольно симпатичная картина.

– Никита спит?

Шагах в двухстах впереди расположилась деревушка. Впрочем, ее и деревушкой-то назвать было трудно. Всего штук пять дворов, несколько крытых соломой сараев да один-единственный колодец,. Вот и все.

– Перепутал день с ночью, вот, сидит тут рядышком, в санках, улыбается. Верхние зубы вылезли, сразу два, представляешь?

На первый взгляд, деревня была самой обыкновенной. До нас долетал стук молотка о наковальню, какая-то бабка несла от колодца воду. И тишина. Райская жизнь, да и только.

– Ну, слава богу, наконец-то! Давно гуляете? Не замерзли?

Только вот эта тишина меня и смущала. Схватив за штаны рванувшего было к деревне Кода, я затащил его обратно в кусты.

– Только что вышли, сейчас не холодно. А дедовский комбез вообще мечта! Легкий, теплющий. Я просто дико устала, вспомнила, ты рассказывала, как гуляла со мной ночами по роще в Михееве, решала: вдруг на свежем воздухе уснет? Все равно терять нечего.

— Ты что, Файон? — возмутился он.

– Что, совсем не спит?

— И правда, Файон, — вступился за друга Слистер. — Я не вижу ничего такого, что помешало бы нам попросить у этих добрых людей немного еды и… отдыха.

– Днем вырубается иногда, ночью ползает по всей квартире…

— Угу, и самим попасть на обед к гостеприимным хозяевам! — покачал я головой.

– Ползает?!

— Что, прикажешь нам бояться какой-то бабы с коромыслом?

– Ну, да, пополз, уже не на пузе, не задом наперед, а по-настоящему, на четвереньках, ловко, быстро, как торпеда. Наверное, поэтому такой возбужденный. Мам, ты не знаешь, где кинокамера? Хотела поснимать и не нашла.

Я ответил вопросом на вопрос:

– В шкафу, на верхней полке.

— Прислушайтесь! Вы ничего не слышите?

– Смотрела. Нет.

Уши бывалых моряков вытянулись по направлению к деревне.

– Может, Антон взял?

— Ни черта мы не слышим!

– Он бы предупредил. Мам, как думаешь, если я санки внизу, под лестницей, оставлю, их не сопрут? А то лифт выключили, вниз ничего, а наверх с Никитой и санками тяжеловато.

— Вот именно, ни черта. Что обычно слышишь, когда подходишь к любой нормальной деревне? Правильно! Коров, собак и прочую живность. А здесь хоть бы петушок какой-нибудь пропел.

– Пешком? На двенадцатый этаж? – Надя помотала головой. – Погуляйте минут сорок, замерзнете – ждите в подъезде. Я быстро, сейчас дороги пустые.

— Ну и что?

Семен Ефимович вышел из кухни, надел ботинки, куртку, вытащил из-под скамеечки аккумулятор. Когда Надя повесила трубку, сказал:

Я обреченно вздохнул.

— Где вы видели деревню без животных?

– Пошел греться-заводиться, ты еды какой-нибудь собери и не забудь выключить духовку.

— Так, может быть, у них свадьба, они всех и поели.

Старый «Москвич» опять не подвел. Надя села за руль. Несколько минут ехали молча. На светофоре она притормозила и спросила:

— Код, если ты считаешь свой ответ умным, плюнь мне в лицо. Они что, на свадьбу и собак с кошками готовят?

– Пап, а в том бою на станции кто победил?

— Ну-у, — протянул Код, но плевать мне в лицо не стал.

– Нам удалось отбиться, отогнать их, но победой это не назовешь, просто выиграли время, рассортировали раненых и по запасному пути двинулись дальше.

Единственное, с чем я был согласен, — в деревне, действительно, что-то готовилось, но явно не праздничное пиршество.

— На свадьбу это, братцы, не похоже. Скорее, здесь громадные похороны сразу всей деревни.

Я думал, что хоть Слистер меня поймет, но он, похоже, не на шутку расхрабрился. — Ну и что, выпьем на похоронах!

Глава тридцать третья

— На чьих? — не выдержал я.

Девятого марта пятьдесят третьего майор Любый, майор Гаркуша и полковник Соколов возложили в Колонном зале траурный венок. На ленте надпись: «Товарищу Сталину от сотрудников Следственной части по особо важным делам МГБ СССР».

— На ихних, разумеется.

В гробу, в груде цветов, лежал напудренный, аккуратно причесанный старикашка, тот самый, которого майор Любый видел на Ближней и в первую минуту принял за двойника.

Я сощурил глаза и, пристально глядя на Слистера и Кода, медленно и с расстановкой проговорил:

Оказывается, не так уж и велик Великий Человек. Взялся очистить мир и позволил этим ничтожествам прикончить себя. Проморгал, проворонил. Нет, он не притворялся больным и старым, он был таким на самом деле. Ни хера уже не соображал. Походя одобрил идею операции «Свидетель», но всей мощи и глубины замысла так и не оценил. Жалкий старикашка в тапках.

— Мне кажется, что придется гулять на похоронах одного из нас.

«Я верил, что у него есть план, что он заманивает их в ловушку, готовит решающий удар. А на самом деле это был мой план. Он ничего не готовил. Я за него все придумал, продумал, разработал тактику и стратегию. А он так и не удосужился вызвать майора Любого для разговора наедине. Я верил в него, а надо верить только в себя».

Вот теперь их лица пришли именно в то состояние, которого я и хотел, затевая весь этот разговор.

— Это — или вампиры, или оборотни.

В одной арабской брошюре Владу попалось разумное предостережение: тот, кто решил бороться с ними, должен соблюдать крайнюю осторожность. Если при них произнести вслух общепринятое название их племени, случайно, в самом невинном контексте, они воспримут это как вызов, как удар хлыста. Виду не подадут, но поставят на заметку, занесут в специальную книгу. Лучше использовать тайное иносказание «хада».