Привели мужчину средних лет, но с седыми волосами. Шал даже с земли заметил, какой потухший взгляд у него, а чтобы так сломать человека, нужно очень постараться. По сторонам тот не смотрел, в ожидании приказаний глядя только на Иргаша.
– Вы оба, – обратился Иргаш к своим людям, – подойдите к джипу.
Те выполнили приказ и остановились перед автомобилем.
– А теперь сильно ударьте по нему кулаком.
Алибек, не раздумывая, стукнул по дверце и зашипел от боли, молодой же недоуменно посмотрел на Иргаша.
– Но зачем, господин?
– Я отдал тебе приказ, сука! – процедил Иргаш, – выполняй!
Парень помялся, но врезал кулаком там же, где и Алибек, и затряс ладонью. Иргаш повернулся к Шалу.
– Ты понял? Алибек, не задумываясь, выполнил приказ, в отличие от Ерлана. Он знал, что будет больно. Он вообще любой мой приказ выполнит, но будет знать, что это связано с опасностью, и будет стараться сберечь свою жизнь. Сейчас я ему приказал причинить себе вред, и он засомневался, в отличии от Алибека. Скажу достать нож и всадить себе в ногу, Алибек также без раздумий это сделает, а Ерлан нет. Знаешь почему? Потому что Алибек – зомби. Раб-манкурт. У меня еще несколько человек таких есть. И ты таким будешь.
– А нафига я тебе в таком состоянии?
– Охотник за головами, – хмыкнул Иргаш, – выполняющий любой каприз, может быть очень хорошим подарком. Вот подарю тебя брату как игрушку, чтобы ты его развлекал. Конечно, я его уговорю сначала, чтобы он тебя сразу не убил. Он у меня прямой и резкий, как понос. Импульсивный слишком. И вот ты, может быть, будешь убивать по его приказу, так, как он скажет. Может быть, будешь делать больно себе, а он будет веселиться.
– Замучаетесь пыль глотать, братцы-кролики. – На Шала эта тирада впечатления не произвела. – Вообще не понимаю, чего ты мне этот еперный театр показываешь. Сказки венского леса, твою мать. Детский лепет какой-то. Зомби, сука. Обитель зла прям.
– Ты чего такой дерзкий-то? Другой на твоем месте за базаром следил бы. Совсем нюх потерял с поддержкой Каганата? Так его сейчас здесь нет. Ты один.
– Ну, значит, судьба такая, что поделаешь.
– Ну и отлично! Какая тогда тебе разница, как ты умрешь и когда? Сразу от пули или сначала личность умрет, а тело еще послужит кому-то против твоей воли. Способ древний, но действенный. Пять дней, и я тебе обещаю, забудешь обо всем. Пять дней, проведенных в пустыне, сделают из тебя такого хорошего и послушного зомби, что Мила Йовович позавидовала бы, – Иргаш засмеялся. – А как ты относишься к совпадениям?
– Каким? – Шал с интересом посмотрел на собеседника.
– Ну, вообще к совпадениям. Считаешь ли ты их знамением судьбы, или, там, проявлением удачи?
– По обстоятельствам.
– И правильно. Потому что эти совпадения служат обстоятельствами для тебя неблагоприятными. Ты уже обрит. Вчера брили, да? – Иргаш провел ладонью по лысой голове Шала. – Вчера. Это первое совпадение. Твой конь погиб, а его желудок послужит нам в качестве шири. Это второе совпадение. Так что, Кайрат, – Иргаш довольно улыбнулся, – это судьба, как ты и говоришь! И когда мы встретимся вновь, помнить меня ты уже не будешь, так что прощай.
– Ты так в этом уверен? Ну ладно. Тогда скажу сейчас, раз не смогу потом. Иди нахрен!
Иргаш потянулся сначала к пистолету, но, поиграв желваками, передумал и сделал быстрый жест своим людям.
– Отдайте его Хызыру! Он знает, что делать!
Шала рывком подняли с земли, и, завернув связанные за спиной руки выше головы, увели. Охнув от боли в левом плече, он процедил.
– Женевской конвенции на вас нет, сволочи! Пленных нельзя обижать!
Глава седьмая. Белое солнце пустыни
Июль 2033 года
Жамбыльская область
район Турара Рыскулова
пески Мойынкум
Хызыр оказался крупным и одноглазым узбеком. Через левую глазницу от лба до подбородка проходил глубокий шрам. В тени кунга обычной «шишиги» он обгладывал мясо с большой кости. Пока Хызыр долго и пристально рассматривал Шала правым глазом, чавкал и цвыркал зубом, тот лениво пялился на транспорт рядом, чувствуя позвоночником ствол автомата одного из стражников.
«Газ-66» выглядел почти привычно. Радиатор и бензобак прикрывали толстые листы железа, над кабиной торчал гибкий шест антенны, и криво намалеванные желто-серые пятна по всему корпусу намекали на камуфляж для пустыни. А вот артиллерийский тягач «Медведь» подвергся некоторой доработке. Чтобы превратить его в полноценную боевую единицу, на крыше обитаемого отсека установили башню, снятую с боевой разведывательно-дозорной машины. Полуприцеп, обычно используемый для перевозки снарядов, также оборудовали огневыми точками – над бортами виднелись стволы «Утесов». Видимо, штатной брони оказалось достаточно, на обитаемый отсек и кабину дополнительную монтировать не стали, поэтому все смотрелось целостно и гармонично, а излишеством казался только отвал, установленный впереди. Похожий на гипертрофированный перевернутый плуг, он придавал автомобилю еще более боевой вид.
Долго любоваться техникой Хызыр не дал. Утер жирные губы тыльной стороной ладони, отшвырнул мосол и, громко рыгнув, вытер руки об одежду. Поднялся с земли и оказался на голову выше Шала. Пощупал куртку пленника, довольно причмокивая.
– Куртка понравилась? – прищурился Шал, подняв голову.
– Да.
– Такую же хочешь?
– Нет. Эту заберу. Лезь! – И толкнул Шала к открытой двери кунга.
– Со связанными руками?
– Лезь, – Хызыр схватил за воротник куртки и подвел к лесенке.
Шал поднялся на несколько ступеней, а потом его уже просто зашвырнули внутрь. Падая, он плюхнулся на бок, подобрал ноги и уселся у стены, прижавшись к ржавой двухсотлитровой бочке и рассматривая внутреннее убранство кунга. Если снаружи «шишига» еще выглядела как обычный дорожный труженик, то внутри располагалось настоящее царство садиста. Часть стены занимали ржавые цепи, кандалы, клещи и различные плетки с шипами, а остальное пространство – петли для фиксации рук и ног пленных, да и большинство пятен на полу казались мало похожими на ржавчину. Не боевая единица, а средство устрашения населения, и одним из средств воздействия являлась жара. Духота внутри оказалась адской, несмотря на открытые окна, а если их закрыть, то и вовсе непереносимой. Передвижная камера пыток и душегубка в одном флаконе.
Хызыр забрался следом и поставил у входа побитое эмалированное ведро, наполненное бледно-розовой массой. Помещение сразу наполнилось сладковатым запахом свежих внутренностей. Прикрыв за собой дверь, расположился на рундуке в углу и вытянул ноги. Заурчал двигатель, и машина тронулась в путь.
– Что, любишь делать больно, доминатор чертов?
– Д-а-а, – заулыбался тот и кивнул, – люблю.
Шал присмотрелся внимательней. Создавалось впечатление, что Хызыр похож на большого ребенка. Односложные ответы, простые желания вроде еды или чужой куртки. Ему будто тоже когда-то провели подобную процедуру, что и Алибеку. А может, так оно и было. Уничтожили личность, сломав психику, а потом научили убивать и мучить. И другого занятия Хызыр теперь не знает. Личный экзекутор Иргаша, лишенный предрассудков и внутренних барьеров, вряд ли задумается о том, какие страдания он причиняет жертве, и приказы будет выполнять беспрекословно. Хозяин сказал «надо», палач ответил «есть». И теперь что-то подобное, значит, они хотят сделать и с ним.
«Шишига» ехала медленно, подпрыгивая на ухабах. Шал слушал, как плещется в бочке неизвестная жидкость, обливался потом и иногда посматривал на своего стражника, прикидывая варианты побега. Сытный обед и жара разморили, и вскоре единственный глаз Хызыра, уставшего бороться со сном, медленно закрылся. Что там гласит закон Архимеда? Правильно, после сытного обеда полагается поспать. Шал выждал еще некоторое время, присматриваясь к закрытому глазу, потом связанными за спиной ладонями уперся в стенку кунга, напряг ноги, и на очередном ухабе легко взлетел вверх.
Мысленно все рисовалось красиво и легковыполнимо. Вскочить, нанести удар левой ногой спящему палачу в висок и пяткой правой добавить в нос, ломая хрящи и переносицу. Потом открыть дверь и выпрыгнуть на ходу. Но все гладко происходит только в мыслях и мечтах, а на деле выходит как выходит. Когда Шал бросился на Хызыра, тот открыл глаз и ударил ногой в грудь. Либо слух хороший, либо спал не крепко, а может и все вместе. Ударившись затылком о стену кунга, Шал больше не предпринимал попыток подняться.
– Ну это нормально, – пробормотал он, морщась от боли, – ожидаемо, но попытаться стоило.
Карательных действий, вполне предполагаемых за подобный демарш, Хызыр не применил, но и глаз больше не сомкнул. Вращал им словно циклоп и пялился на пленника. Когда «шишига» остановилась, особо заботиться о физическом состоянии будущего раба не стал и бесцеремонно вышвырнул Шала из кунга. Его тут же схватили за руки те, кто ехал в кабине. На шею нацепили колодку из двух широких досок, словно позаимствованную у средневековых инквизиторов, и, развязав руки, сняли куртку, которую сразу же напялил на себя Хызыр. Довольный приобретением, он закрепил запястья Шала в отверстиях поменьше и подсечкой уронил его наземь. Помощники принесли колья, забили их глубоко в землю и скрепили с колодкой. Связанные и лишенные обуви ноги тоже зафиксировали колом, чтобы не вертелся по земле, пытаясь освободиться. Потом принесли ведро и вручили Хызыру.
– На, с этой хренью сам возись. Тебе же нравится в дерьме ковыряться.
– Нравится! – Хызыр счастливо улыбался.
Достал нож и, взрезав желудок, вывалил содержимое на землю недалеко от места экзекуции. Действия его были быстрыми и точными, будто занимается этим по сто раз на дню. Отрезав сферическую часть желудка, лишнее отшвырнул в сторону. Склонился над пленником, водрузил влажный и еще теплый головной убор-шири на голову и обвязал куском веревки, чтобы не слетел. Шал заглянул в единственный глаз палача и тихо спросил.
– А тебе тоже так делали? Или ты не помнишь?
Хызыр замер и мотнул головой.
– Не делали. Не помню. Не помню, значит, не делали.
– Логично.
– Будет голова чесаться, терпи, не кричи. Будешь кричать, прилетят стервятники, растерзают. Иргаш расстроится.
– Шикарный выбор. Значит, нужно постараться, чтобы радости ему не доставить. Спасибо.
Подошел один из помощников и присел рядом на корточки.
– Ты первый, кто не извивается, как змея, и не кричит.
– Силы берегу.
– Зачем тебе силы?
– А как я, уставший, убивать вас буду?
– Шутник, – засмеялся помощник, прикурил папиросу и сунул Шалу в рот, – покури, последняя. Потом вообще не вспомнишь о куреве.
– Хорошо же. Может, брошу.
Курить и разговаривать с запрокинутой назад головой было неудобно, и Шал замолчал, стараясь неспешно насладиться крепким дымом. Когда покончил с папиросой, ему протянули флягу.
– Пей, нескоро воду увидишь.
– Да вы прям работники Красного креста и такого же полумесяца. Может, тут останетесь? Скрасите мне одиночество, будете поить водой, папиросками угощать. А?
– Не-е-е, я однажды видел, как сходят с ума, больше не хочу. Тебя как звать?
– Шал, а что?
– Когда вернемся, будем звать тебя Безумный Шал.
– Почему так?
– Потому что ты будешь психом. Хызыр, думаешь, всегда такой добрый? Его разозлить, становится бешеным и убивает с одного удара.
– Значит, он тоже манкурт, – предположения Шала оказались верными.
– Да. Но ничего не помнит.
– Что ты с ним лясы точишь? – раздался голос второго, – жалко стало?
– Просто воды дал.
– Грузись давай! Хызыр, поехали! А ты не скучай тут!
Удар по ребрам и другой по почкам заставили извиваться. Шал, стиснув зубы, поднял голову, всматриваясь в лицо мучителя. Слушая тянущую боль в спине, пообещал себе запомнить этот момент. Глядишь, на ассоциациях что-то в подкорке и останется, а медицине счастливые случаи избавления от амнезии известны с давних пор. Вдруг и ему повезет, если все, о чем говорил Иргаш, действительно реально. Впрочем, пустые глаза Алибека и единственный Хызыра служили тому подтверждением. Мотор взревел, и «шишига», поднимая высокое облако пыли, отправилась в обратный путь. Шал долго провожал автомобиль взглядом и пока не шевелился. Все происходящее казалось сном, в котором видел себя будто со стороны.
С момента, когда он покинул урочище Еркебая, казалось, прошла вечность. Даже поесть нормально времени не выдалось, успел только перекусить в дороге к Кулану, а дальше завертелось, закружилось и помчалось колесом. Колесом Сансары, мать его округлую через циркуль в трафарет. Если что-то должно пойти не так, оно пойдет не так, и этот день оказался прямым подтверждением общеизвестному закону подлости. С утра на коне, а к вечеру и сам в дерьме, и еще коня съели. Как там в русской сказке? Куда-то пойдешь, коня потеряешь? Только куда? Прямо или влево? На щите у Кулана не так написано. Если прямо идти на восток, тогда смерть, а он свернул налево. Как раз коня и потерял. И куртку, как в кино.
– Черт, даже со «стечкина» пальнуть не успел, сука. Вся наша жизнь – дерьмо…
Ширина и длина колодки оказались рассчитаны так, чтобы пленник не смог сдернуть шири ни руками, ни достав до земли головой. Шалу оставалось только вертеть ею из стороны в сторону, посматривая вверх, вправо и влево. Перевернутые вверх ногами барханы пустыни Мойынкум на юге и на востоке, перевернутое солнце на западе, и только небо, где низкие облака не торопясь ползли на север, казалось обычным.
– Облака, белогривые лоша…, и тут кони, блин. – Стало нестерпимо жалко Сабыра. Бесхитростный и единственный живой друг часто выручал, и его потеря сейчас оказалась сродни потере семьи. Так же больно и грустно.
Весь вечер Шал еще предпринимал отчаянные попытки освободиться, но к ночи уже выбился из сил, и кроме саднящих лодыжек, стертых о веревку, и содранной кожи на запястьях, ничего не добился. Вынужденное одиночество скрашивали мысли, которые оказались совсем не радужными, и налет оптимизма, обычно помогающий жить, куда-то испарился. Шал стал понимать, что освободиться не выйдет, слишком старательно подошли исполнители к своему делу.
Наблюдая за светящейся точкой, которой вздумалось пересечь усыпанный невероятно яркими и низкими звездами небосклон, вдруг понял, что давно не смотрел в небо ночью. Просто так, чтобы полюбоваться красотой и почувствовать себя песчинкой в звездном океане вселенной. Надо же, прошло столько лет, но спутники еще летают. Человек ими уже не пользуется, а они выполняют ту задачу, ради которой созданы. Пройдут года, эти машины все так же будут бороздить околоземное пространство, и новые поколения, не зная о предыдущих попытках покорения космоса, станут считать эти точки проявлением божественной воли или его посланиями. И хорошо еще, если послания эти будут добрыми, а не очередным приказом убивать.
«Шайтан! Сколько глупых мыслей лезет в голову, когда заняться нечем. Хватит философии. Как там одна американка переиначила русскую поговорку «утро вечера мудреней» – «я подумаю об этом завтра»? Вот и я завтра подумаю. И послезавтра. Мне недолго думать предстоит, значит, надо думать, пока есть возможность».
Слушая стрекот одинокого кузнечика, неизвестно как попавшего в пустыню, Шал заснул.
* * *
Ее ровное дыхание согревало плечо. Солнце стояло высоко, и плотные шторы давали достаточно полумрака, чтобы спокойно заснуть, но почему-то не спалось. Возможно, причиной тому духота, вязкая и обжигающая, словно горячий пар в русской бане, из-за которой не хочется шевелиться не только самому, но и заставлять ворочаться мысли, которые давно застыли, будто шарики подшипника в замерзшей смазке. От частых размышлений начинает болеть голова, поэтому не нужно думать. Хотя бы некоторое время. Может быть, просто не хотелось спать днем, но моменты отдыха выпадали редко. Такие, чтобы понежиться в нормальной постели в объятиях женщины, тихо сопящей после ночной смены на мясокомбинате. Оставалось пялиться в потолок и считать трещины между плитами перекрытий. Три – справа налево, три – в другую сторону, и снова, туда и сюда. Зарядка для глаз.
На улице раздалось несколько одиночных выстрелов, тотчас заглушенных короткой автоматной очередью, и горячее тело рядом вздрогнуло. Голова взметнулась с плеча, прислушиваясь. Потом женщина приподнялась на локте и заглянула в глаза.
– Я думала, ты спишь.
– Нет.
– Наверное, никогда не смогу привыкнуть к выстрелам.
– Это потому, что они редко раздаются в городе. На периферии стреляют чаще.
– А ты привык?
– Давно.
Она положила голову ему на грудь и пробежалась пальцами по коже.
– Кайрат… тебе не надоело?
– Что именно?
– Уходить, приходить, пропадать надолго.
– Нет.
– А мне надоело. Хочется обычного женского счастья, любви, наконец. Взаимной!
Что ей ответить? Что он знает о ее любви? Или что она обманывает себя?
– Что ты молчишь? – Она ущипнула его.
Он дернулся и усмехнулся.
– А что тебе сказать?
– Правду!
– Работа у меня такая, приходится уходить…
– Я это знаю! – перебила она. – Но я не об этом. Я же люблю тебя!
– Тебе так кажется.
– Нет! Люблю!
– Ты это всем своим мужьям говорила?
Ее спина напряглась, она резко вскинула голову, и прядь волос мягко хлестнула его по лицу.
– А вот сейчас было больно!
– Зато честно. Ты хотела правды. Вот и меня она тоже интересует. Я понимаю, одной тянуть троих детей трудно. Но что тебе больше нравится? Что будешь некоторое время женой, будешь купаться в любви или что потом станешь вдовой? Так замуж невтерпеж? Тебе мало, что ты трижды вдова? Четвертый раз хочется?
– Скотина!
– Почему? – Он искренне удивился.
– Бьешь больно! Я думала… Почему ты решил, что я стану вдовой? Ты собрался умирать?
– Я не знаю, что будет завтра. Могу в любой момент нарваться на пулю или нож. А ты о семье…
– Тебе не хочется семьи, детей?
– Я тебе ничего не обещал вообще-то. И даже не намекал.
– Я думала, это потом…
– Интересный вы народ, женщины! Распланируете себе полжизни вперед, нафантазируете, мужика идеализируете, а потом обижаетесь, что он мудаком оказался. И в этом ваша извечная проблема. То, что в голове сами придумали, а с мужчиной согласовать забыли.
– Это очень цинично сейчас прозвучало…
– Я просто старше, – улыбнулся он, – и мудрее.
– То есть тебе нужно было только мое тело?
– Не только. Вся ты. Но и тело у тебя очень даже ничего. – Он хлопнул ее по заднице. – Но детей не хочу. Ни своих, ни чужих. Не хочу никого делать сиротами.
Она взвилась, словно кобра над горячим песком. Вскочила, перепрыгнула через него и встала перед кроватью. Голая, злая, разгоряченная, глаза мечут молнии. Он с улыбкой поднялся и окинул ее взглядом. Это тело ему нравилось. Она и сама нравилась, дело не только в ее теле заключалось. Хозяйка хорошая, да и вообще… Но вот не было любви. Симпатия, желание, страсть. Женщины готовы обманываться, но он обманывать не хотел. Случалось уже, а потом на душе погано.
– Я завтра ухожу в Тараз. Когда вернусь, не знаю.
Ее рука взлетела и направилась к нему, но лица не достигла, он перехватил запястье.
– Уходи! Видеть тебя не хочу! И не приходи больше!
Он дернул ее на себя и опрокинул на кровать.
– Пусти!
– Надо попрощаться по-человечески…
– Гад…
Дальше он ее не слушал…
* * *
Следующий день начался с новых попыток освободиться. К полудню он уже проклинал Иргаша и весь его род до седьмого колена. Мухи слетелись на шири с самого утра, а лежать головой на юг, когда солнце начинает свой путь на востоке, и палит, пока делает круг в течение всего дня, было невыносимо. Особенно они старались над щекой, истязая подсохшую корку на ране. Отмахиваться от жужжащих насекомых нечем, и ветер, занудно воя в одной тональности, не помогал. Хотелось пить, есть, и еще больше – курить. Требующие порции никотина легкие нестерпимо жгло, но спасения от этого не было. Это в обычной жизни можно отвлечь организм едой, водой или мелочью вроде жареных семян подсолнечника. В пустыне же, кроме песка, нет ничего. Сонм песчинок, преодолевая преграду в виде колодок, с ветром попадал в глаза и рот, заставляя отплевываться и терять и без того убывающую из потеющего организма влагу.
Как и предупреждал Хызыр, голова стала нестерпимо чесаться. Помня о его наставлении, Шал молчал, заметив в синем небе парящего стервятника. Кроме этого, ощутимо воняло падалью, и запах, источник которого находился на голове, причинял неприятности не меньше ползающих по лицу мух. Еще затекала и немела шея. Да и левая рука тоже.
Громкий крик стервятника, раздавшийся рядом, стал неожиданностью. Резко повернув голову на звук, Шал увидел силуэт белой птицы с черными перьями на крыльях, спланировавшей на остатки желудка, что оказались ненужными Хызыру.
– Иди отсюда!
Напуганный громким возгласом, стервятник взмыл в небо и утащил добычу. Звук, значит, пугает, а не привлекает, как сказал Хызыр. Надо запомнить. Любая мелочь, способствующая выживанию, может оказаться полезной. Все, что не убивает, делает сильней, так вроде говорят. А силы нужны – Шал вдруг почувствовал, что устал, и морально, и физически.
Желание бороться исчезало, нет же ничего проще, как пустить навалившиеся неприятности по течению, а там как вынесет. Внезапное безразличие грозило потерей воли, и причиной этому являлось солнце. Солнце дает жизнь, и оно же убивает, медленно испаряя влагу из тела и поднимая внутричерепное давление до пределов, несовместимых с нормальным функционированием организма. И что произойдет дальше, являлось лотереей. Лопнувший сосуд кровеносной системы мозга приведет или к мгновенной смерти от теплового удара, или к уничтожению какой-то части личности. Первый вариант предпочтительней, он избавлял от мучений. Второй вел к тому, чего добивался Иргаш. Но кроме этих явных опасностей существовала еще одна, скрытая, и выражение «плавятся мозги» становилось реальностью.
Жара и в самом деле отупляла. Мысли ворочались все ленивее, и думать не хотелось совершенно. Вообще ни о чем. Как и двигаться, пытаясь освободиться. И если поначалу Шал еще рисовал себе сцены мести, как и с каким удовольствием отправит в дальний путь и Ахмеда, и его не менее опасного старшего брата, то постепенно все желания таяли под лучами солнца, словно масло.
Желудок коня стал подсыхать, сдавливая голову обручем. Волосы, лишенные свободы, встретив преграду, начинали заворачиваться и расти внутрь, раздражая лишенную воздуха кожу. Нестерпимый зуд, от которого никак не избавиться, действительно сводил с ума. Чтобы как-то заставить мозги работать, он начал петь. Все, что вспомнится и придет в голову.
Там, где волк рычит, над речной волной.Поделили мы барахло с тобой.Опустел рюкзак, смотрит дула тьма.Пуля из него мне в плечо вошла…[24]
Вспомнился друг, имевший забавное хобби – переделывать старые советские песни на новый лад и темы, далекие от тех, что изначально в них освещались. Обладая прекрасной памятью и чувством ритма, тот умудрялся поменять слова, не нарушив рифмы, заложенной известными поэтами-песенниками. В выборе его ничего не останавливало, мог переделать и более поздние, не только советские, но не хотел. Не было в них души, смысла и красоты, как он говорил, да и запоминались плохо. Для таких и термин существовал когда-то – однодневки. Однодневки-группы, однодневки-песни. Словно насекомое поденка, живущее один день, чтобы станцевать брачный танец и умереть. Шал был с ним всецело согласен. Песен Розы Рымбаевой, к примеру, и сам мог вспомнить несколько штук, а вот групп, популярных перед Великой Скорбью, назвать не получалось. Впрочем, все зависит от интересов. Если слушать только то, что нравится и к чему лежит душа, о других «великих и гениальных композиторах» вообще можно не узнать. Что Андрей и демонстрировал с успехом, развлекая иногда друзей. Его варианты оказывались более жизненными или смешными – в зависимости от ситуации, нежели оригинальные тексты.
У Таньки Соколовой день рожденья,Ей сегодня сорок лет,Я принес в подарок поздравленьяИ на сале жареный омлет.
– Скоро я сам буду как омлет, Андрюха…
К концу дня в зыбком мареве, что поднималось с раскаленного песка, мерещились тени, и мешал непонятный шум. То ли ветер, то ли шорох шагов. Он открыл глаза. Мимо нескончаемой вереницей тянулся поток людей в пестрых одеждах, от которых в глазах, забитых песком, зарябило. Они шли на северо-запад, не обращая на него внимания. Откуда взялись? Из ближайшей шеренги вдруг кто-то поднял руку. Шал всмотрелся. Высокий светловолосый парень славянской внешности слегка прихрамывал на правую ногу. Новый, еще нестиранный и не запыленный двухцветный камуфляж с деформирующим рисунком, совсем не предназначенный для пустыни. Кажется, такие были у погранцов.
– Ногу натерло, – словно оправдываясь, произнес тот, – новые берцы, еще не разносил.
– Далеко идти-то? – Говорить было больно, трескались пересохшие губы.
– В Пензу. «Ария» приезжает.
– Не люблю Арию. Только одна песня у них нравилась.
– Хард-рок форэва! – Парень показал «козу».
– А мне «Продиджи» на домбре нравились…
Дни и ночи смешались, так же как и мелькавшие в памяти лица. Шал уже не различал границ между событиями, которые либо происходили когда-то с ним самим, являлись рассказами других людей о своей жизни, либо же всплывали в памяти отрывки казахских мифологических страшилок. Все, что подсовывало воспаленное сознание, казалось реальным и осязаемым.
Нарезающая вокруг него круги жезтырнак – неописуемо красивая молчаливая девушка, спрятала руки в складках своей богатой одежды, украшенной золотом и серебром. Она гипнотизировала холодным немигающим взглядом, пытаясь ввести его в сон, чтобы потом вонзить в горло длинные когти, которые скрывали длинные рукава, и выпить кровь, как вампир. Он только улыбался и старался перевести взгляд в небо, отыскивая знакомые созвездия. Тогда она начинала истерично визжать от злости, и через мгновение вместо красавицы рядом бесновалась албасты. Толстое, волосатое, безобразное чудище с протяжным воем и уханьем бегало по песку, и с кривых клыков на отвисшую до живота грудь капала невероятно вонючая слюна, чей приторный запах разносился по округе и вызывал желание блевать.
Исчезало это внезапно, как и появлялось. Через время приходили кулдергиш – молодые озорные красавицы, веселыми песнями создавая иллюзию праздника. Сплетаясь руками в хороводе, они кружили вокруг, иногда легко касаясь его тела и лица. После их прикосновений все начинало зудеть и очень хотелось чесаться. И тогда он вспомнил, как их зовут. Кулдергиш – это щекотуньи, преследуют в степи одиноких мужчин. Одним из излюбленных занятий и было как раз защекотать до смерти. Вырвавшихся из их объятий джигитов они преследовали долго, и, раздеваясь догола, выкрикивали вдогонку всевозможные оскорбления. Шал смеялся и над ними. Он знал, что убежать от них не сможет, а желание чесаться просто вызывает подсохшая к ночи потная кожа.
Настоящим казалось все. Будь то брызги крови, летевшие в лицо из перебитого горла Ахмеда, или же разгоряченное погоней дыхание Сабыра, с удовольствием подставлявшего шею, чтобы его потрепали по шелковистой гриве.
Такой же настоящей казалась и Айгерим.
Она пришла одна, в легком сиреневом платье, в котором была в тот последний раз. Села рядом на землю, положила его голову себе на колени и стала гладить лицо. Сразу стало легче, и Шал открыл глаза. Она совсем не изменилась, все такая же красивая.
– Привет! – Шал улыбнулся потрескавшимися губами, но боли совершенно не чувствовал, как не ощущал уже и зуда, что последние дни сводил с ума.
– Здравствуй, Кайрат. Ты изменился.
– Жизнь нелегкая нынче, Айгерим.
– Живешь на полную катушку? К нам не торопишься, совсем забыл.
В голосе Айгерим слышался укор, и Шалу стало стыдно.
– Тороплюсь, но меня не пускают.
– Кто?
– Я не знаю. Кажется, вот еще немного, и я буду рядом с тобой и детьми, но что-то или кто-то меняет все по своему усмотрению. Я давно готов умереть, но даже сейчас не могу это сделать. Почему? Может, ты знаешь? Ты пришла за мной? Так пойдем же!
– Нет, – Айгерим грустно улыбнулась и покачала головой, – я не могу тебя забрать.
– Почему?
– Потому что я твоя память, а не дух, как ты думаешь. И ты очень давно не вспоминал обо мне и детях. Неужели ты нас больше не любишь?
– Люблю. Очень. Но мне больно вспоминать о вас. Тогда хочется приставить оружие к голове и нажать на спуск, а этого делать нельзя. Это грех, сама знаешь. Тогда мы с вами никогда не встретимся. Ты же не хочешь этого?
– Нет. Не хочу, любимый…
Не зря мудрецы всегда говорили, что время лечит. Оно действительно лечит, но несколько своеобразно. Стирая из памяти те события, что принесли несчастье, и сглаживая ту боль, что когда-то разрывала сердце на куски. Время закаляет сердце, делая его черствым. В памяти остается напоминание о том, что было очень трудно, но оно остается именно напоминанием, неким маркером, отмечающим сложный период на графической схеме жизни, но в данный момент не вызывающим уже таких сильных чувств, как в начале. Много лет подряд Шал старательно подавлял в себе все, что могло напоминать о семье, потому что именно это толкало к самоубийству. Впрочем, не только он сам. Другое горе установило своеобразную блокировку на ту часть памяти, что отвечала за семью. Предоставив цель, ради которой нужно жить. Иначе, действительно, хотелось застрелиться…
– Ты заметил, что тех детей зовут так же, как и наших?
– Это меня напугало.
– Почему?
– Потому что я научился подавлять воспоминания, а тут сразу два совпадения. И что-то от такой цифры я не в восторге последнее время.
– Все пройдет, – она погладила по щеке, – все несчастья. Ты справишься. Я же знаю, что ты сильный…
– Да конечно! Охрененно сушеный Рембо! Силы не занимать.
– Ты действительно похудел. Плохо кушаешь?
– Последние две недели не до еды было. И, кажется, я тебя тогда уже видел. Ты приходила ко мне?
– Приходила. Я всегда рядом. Только ты не оборачиваешься… Мне нужно идти. – На лицо упали ее слезы. – Дети ждут.
– Не плачь, пожалуйста. Ты же никогда у меня не плакала.
– Я стараюсь, но слезы сами идут. Это от счастья, что снова тебя увидела.
Действительно, крупные капли катились по ее щекам, падали на его лицо и текли по губам. Но почему-то он не ощущал соли, а слезы должны быть солеными.
– Я пойду. – Она поцеловала его в лоб и встала с земли.
– Не уходи! Прошу тебя!
– Я всегда с тобой. Только не отворачивайся больше.
– Постараюсь.
– Конечно, ты постараешься. Ты, видимо, не понимаешь того, что происходит.
– О чем ты?
– Нас хотят разлучить с тобой. Сейчас убьют твою личность, сломают, как камыш, и даже потом, когда умрешь, мы не встретимся, потому что ты не будешь знать, куда идти. У тебя не будет цели.
– Ты права, – улыбнулся Шал, – всегда знал, что у меня мудрая жена.
– Вставай и догоняй. Не думай о боли. Она пройдет…
Айгерим уходила медленно, обняв сына и дочь за плечи. В какой-то момент они обернулись, и он увидел, как они улыбаются, но почему-то до сих пор чувствовал на лице слезы жены. Они придавали силы, облегчая страдания. Влага стекала по треснувшим губам и попадала в пересохшее горло. И тогда он смог закричать. Впервые за несколько дней.
– Ай-ге-риии-им! – Из горла вырвался только громкий хрип.
Грохот, пришедший с юга, и кривая молния, прочертившая небо, осветила тучи, что натянуло, пока он был в бреду. Слезы Айгерим оказались дождем. Влага, пролившаяся с небес, не только вернула ему тягу к жизни и борьбе, но и увлажнила исстрадавшуюся землю. Значит, старики нашли черную корову и мольбы их были вознаграждены, раз даже в пустыне пошел дождь.
Шал внезапно понял, что одна рука слишком свободно болтается в колодке. Видимо, действительно, сильно похудел и сам того не заметил. Тому способствовала не только двухнедельная диета в урочище шамана, но и жаркое солнце Мойынкумов. Кисть туго входила в отверстие, но злость придавала силы, и он стал тянуть сильней, проворачивая ее. Вода, лившаяся сверху, смачивала многострадальную конечность, и казалось, еще немного, и судорога в руке не даст довершить начатое. Но тяга к жизни оказалась сильней. Ободрав кожу до крови, он все-таки освободил руку, и, заорав от жгучей боли, показал себе из-за колодки крепко сжатый окровавленный кулак.
– Сууу-кааа… – Глубоко набрал воздуха и выдохнул, успокаивая себя. – Это нормально. Так и должно быть.
Окрыленный успехом, он первым делом содрал с головы ненавистное шири, и от души стал чесать голову, подставляя ее под струи дождя. Потом взялся расшатывать привязанную к кольям колодку. Сил не хватало, приходилось делать большие перерывы, переводя дыхание, и наслаждаться дождем, пока есть возможность. Скоро непогода закончится и жара вернется.
Стукнув доской несколько раз по подбородку, подстроил все же движения, и через время услышал треск. Колья не выдержали и сломались. Доски на шее мешали, но он с усилием поднял тело и осмотрелся. Тучи, как и пески, простирались насколько хватало взгляда. Поерзав на земле, Шал уперся ногами в последний кол и, раскачавшись, сломал его. Освободив ноги, поднялся и стал озираться, отыскивая хоть что-то, что можно использовать в качестве ориентира. Вспомнив, как он лежал, определил, где юг, и с трудом поднялся на ближайший бархан.
– Ну, туда мы не пойдем, – слушать свой хриплый голос было приятно, хоть какая-то человеческая душа в бескрайней пустыне, – еще нарваться не хватало на кого-нибудь из старых знакомых.
Медленно побрел на юго-запад – кажется, в ту сторону ушла Айгерим. Нужно срочно убираться с места экзекуции. Неизвестно, сколько времени прошло и когда люди Иргаша вернутся забрать готового раба. Скорость движения снижала раскачивающаяся на ходу колодка. Повторить с левой рукой тот же план по освобождению, что и с правой, он не решился, кисть все еще болела, и это пока останавливало. Чуть позже…
Дождь закончился, но веревки, которыми доски были связаны между собой, разбухли от воды и не поддавались. Кое-как поддерживая тяжелые доски левой рукой, он упорно брел вперед, оставляя за собой лунки следов. Приходилось посматривать под ноги, а то мало ли какая живность выползла из нор смыть с себя пыль и насладиться редкой в этих местах влагой. Для завершения череды несчастий, свалившихся в последнее время, только и оставалось наступить на гюрзу или скорпиона.
Впереди, на фоне красного солнца, склонившегося к земле, померещился… парус, плывущий над барханами. Парус?
– Твою ж мать… откуда он тут? Мне для полного счастья подлодки тут не хватает. Тогда точно буду знать, что сошел с ума…
Поглядывая на приближающийся силуэт паруса, Шал все же стал сомневаться в собственной вменяемости. Миражи обычно рисуют разные картинки – то, что подбрасывает воспаленное воображение. Далекие красочные города, большие моря, или же оазисы, полные тени и воды. Рубку подводной лодки или вросшие в пески остовы брошенных кораблей Аральской рыболовной флотилии он бы еще смог оправдать. Образы, всплывшие из подсознания, не более. Но парус? В пустыне?
– Надеюсь, это не пираты, – Шал хрипло рассмеялся, – а то болтаться мне на рее для полного счастья, сука.
Глава восьмая. Алматинский экспресс
Июль 2033 года
Жамбыльская область
район Турара Рыскулова
село Луговой
Колонна вошла в Луговой ближе к вечеру. Охрану со стены сдуло, как только со стороны бывшего гарнизона послышался приближающийся рев двигателей. Туча пыли, поднимаемая с высохшей земли транспортом и похожая на надвигающееся облако саранчи, пугала. Люди знали, кто появляется с севера, поэтому над селением разнесся звон металла, извлекаемый из куска рельса, предупреждая об опасности. Улицы тотчас обезлюдели, превращая поселок в безмолвное подобие тысяч таких же населенных пунктов, разбросанных по казахской земле, и только редкие крики голодного скота и недоенных коров намекали на человеческое присутствие.
Ахмед сидел в кабриолете рядом с братом, поглаживая забинтованные ноги, и морщился от боли. Новость о смерти акима оказалась неожиданностью, но сожаления не вызвала. Недолго думая, он сходу определил виновного.
– Этот урод как раз подъехал туда, когда я выходил из акимата… Слушай, брат! У акима были ключи от радиорубки. Отправь людей проверить, а то предупредят еще Каганат о нашем присутствии.
Иргаш оглянулся на джип сопровождения и махнул рукой. Из него тотчас выскочили двое подручных и подбежали к лимузину. Ахмед подробно объяснил, что искать в бывшей поселковой конторе, и те бегом направились туда. Вернулись скоро, пинками и прикладами выталкивая из здания избитого человека. Утирая кровь из разбитого носа, тот в страхе озирался по сторонам.
– Этот пытался выйти на связь.
– Рацию разбили?
– Да, господин.
Ахмед быстро достал пистолет и, не целясь, выстрелил. Заметив осуждающий взгляд Иргаша, невинно улыбнулся.
– А чего!? За такое сразу надо наказывать! – И тут же сменил тему. – Поехали, пацана покажу? Тебе понравится, что он вытворяет.
– Потом! Давай к вокзалу! – Иргаш хлопнул водителя по плечу. Машина тронулась с места, а он схватил брата за одежду на плече, рывком подтянул к себе, заглядывая ему в глаза, и процедил: – Придержи коней, братец! Я не люблю, когда убивают без моего приказа! Тут я решаю, кого можно лишить жизни, а кого нет. Еще раз такое увижу, сломаю тебе указательный палец, сука. Или даже оба. Понял?
Ахмед изменился в лице. Брат редко на него злился, но если такое случалось, мог и поколотить, невзирая на вроде бы недетский возраст. И запросто палец сломать. Старший брат есть старший брат, особенно если значительный отрезок детства был вместо отца. Поэтому просто кивнул.
– Молодец! – Иргаш отпустил его и поправил брату одежду. – Не стоит приуменьшать мой авторитет в глазах моих же людей. А свой поднимать будешь перед дружками.
Стараясь отвлечь брата, Ахмед проблеял севшим голосом:
– Распорядись, чтобы баб забрали, что я выбрал.
– На обратном пути заберем. Сейчас с ними только морока лишняя.
Мысли Иргаша занимала предстоящая акция. Луговой подходил для засады идеально, и такой наглости, как нападение на поезд, в Каганате не ожидали. Но между тем состав, направляющийся в Алматы, скорее всего укомплектован серьезным боевым подразделением, а не подобием народной дружины, которую можно найти в более-менее нормальном населенном пункте. Взять тот же Луговой. Вроде и дружина есть, а бойцы из них никакие. И если станцию можно захватить без потерь, что сейчас и произошло, с поездом так не выйдет. Необходимо сохранить и транспорт, перевозимый составом, и сам поезд, но избавиться при этом от сопровождающих.
Лимузин остановился перед вокзалом, и Иргаш направился на перрон, оставив брата скучать. Стараниями наемника тот теперь не помощник. Но благодаря совпадению, которые Иргаш очень любил, видя в них перст благосклонной к нему судьбы, успели вовремя, иначе пришлось бы Ахмеда хоронить. Направляясь в Отар, в Луговой собирались заехать завтра, только срочное сообщение шпиона, несколько лет успешно работавшего в Шымкенте, поменяло все планы. По всем расчетам, поезд через эту станцию должен проследовать в ближайшие день-два, и на планирование оставалось мало времени, но маленький червячок сомнений не давал покоя.
Как сообщал шпион, к руководству Каганата пришел человек, до Скорби якобы работавший в Департаменте по чрезвычайным ситуациям города Алматы. За информацию, что собирался открыть Совету Старейшин, запросил значительное вознаграждение продовольствием, ну а в Совете не дураки сидели, подключили к этому делу Ашимова, и его Управление смогло выбить из человека то, о чем тот заикнулся, но бесплатно рассказывать не хотел.
Алматы находился в сейсмически опасном районе и в мирное время часто подвергался землетрясениям. На случай сильной катастрофы существовал запас продуктов питания, лекарств и предметов первой необходимости, в достаточном для обеспечения всех пострадавших количестве, а населения на тот момент в городе имелось больше миллиона. Хранилище располагалось на некотором отдалении от мегаполиса, и существовала вероятность, что оно простояло нетронутым все двадцать лет после Великой Скорби. И чтобы это проверить, руководство Каганата направило в мертвый город разведывательную экспедицию.
Иргаш отдавал себе отчет, что все сохраниться там не могло, слишком много времени прошло с момента закладки продовольствия и медикаментов. Но производители лекарств для увеличения оборота обычно значительно занижали сроки годности. Только практичные американцы еще в конце прошлого века провели нужные исследования, когда столкнулись с проблемой замены старых запасов и последующим их уничтожением. Каждые три года сжигать в печах миллиарды долларов было нецелесообразно, и вопрос, можно ли продлить жизнь дорогостоящему инвентарю, стоял остро. Особенно когда приходилось в Конгрессе защищать бюджет на военные нужды.
Результаты исследований показали, что девяносто процентов препаратов оказались довольно безопасны и вполне эффективны даже по истечении пятнадцати лет после указанного производителем срока годности. Если в том хранилище срок у лекарств закончился лет десять назад, то какой-то запас еще оставался. Такая жирная овечка нужна самому, а с паршивой пусть Совет Старейшин клоки щиплет. Это уже потом можно подкидывать Каганату небольшими партиями в обмен на их продукты или топливо. Все же в Шымкенте нефтеперерабатывающий завод производит более качественные бензин и соляру, чем установка, которую собирали сами. Пусть они злятся, что он пощипывает их караваны, и устроили на него охоту, но с таким товаром на время можно забыть о распрях. Взаимовыгодные торговые отношения и врагов когда-то делали вполне дружелюбными деловыми партнерами.
Потом придет время Кумколя. Нефтяное месторождение, такое близкое и лакомое, словно запретный плод под короткой юбкой первокурсницы. Только все как с той же юной красоткой – смотри, любуйся и роняй слюни, но там кто-то уже оказался первым. Пока отходили от первых ударов и слушали в эфире голоса умирающих России, Китая и всей Средней Азии, около сотни ушлых офицеров российских войск воздушно-космической обороны захватили Кумкольское месторождение.
Байконур не только космодром, арендованный у Казахстана, но и город при нем. Служивые понимали, что довоенных запасов не хватит надолго. Нравственной стороной дела вроде защиты штатских коллег-соотечественников или присяги своей стране, которая, судя по отрывочным сообщениям, корчилась в агонии, особо не озадачивались. Забрали семьи и рванули в соседнюю пустыню, выживать в новых условиях тотального мирового раздрая. Ну а когда шымкентские сунулись за нефтью, тут и обозначился расклад сил на ближайшие двадцать лет. Хотите топлива, будьте любезны предоставлять бартер по тарифу – продовольствие, бензин, переработанный из этой же нефти, ну и, естественно, женщин, куда уж без них, – для бывших военнослужащих, не обремененных семьями. И все попытки отбить месторождение будут сопровождаться большим «бадабумом», так как вышки заминированы. Что наглядно и продемонстрировали, рванув нефтепровод, ведущий к Шымкенту, и вынудив потом всех, кому необходимо топливо, снаряжать караваны в пустыню.
Иргашу тоже пришлось принимать эти условия. Кумколь намного ближе, чем тащиться через полстраны на каспийские месторождения или на Кенкияк в Актюбинской области. Правда там договориться не получилось бы, северное побережье оккупировало какое-то Братство, подмяв под себя и западные районы республики. Когда-то говорилось, «кто владеет информацией, тот владеет миром». Теперь же, когда материально осязаемые ресурсы стали иметь большую ценность, чем призрачная информация, миром владел тот, у кого было топливо, еда и боеприпасы. Насколько Иргаш знал, Каганат с Братством дел не вел, а сам пока тоже старался не пересекаться с «береговыми», как они себя обозначили. Не пришло еще время. Вот разберутся с русскими в Кумколе, с чем он всегда мириться не собирался, а там и за остальную казахскую землю потолковать придется.
Успев осмотреть место предстоящей засады, подошел командир штурмового подразделения. Его профессионализму Иргаш доверял, как-никак бывший военный.
– Ну что, Чингиз?
– В степи атаковать точно не стоит. Эффекта неожиданности не будет, на открытом пространстве пыль от машин далеко видна. На выходе со станции поставим платформу, состав вынужден будет остановиться. На крыше вокзала разместим пару снайперов, технику за каждым зданием. Пока они будут пытаться убрать платформу, мы и ударим.
– Успели бы с «Шыгысами», можно было обойтись вообще без стрельбы, хрен бы они с танками решились тягаться, – задумчиво произнес Иргаш. – Но кто знал, что они понадобятся так скоро, а Танкист еще не закончил в Отаре.
– Ничего, – успокоил Чингиз, – справимся и тем, что есть. Для отвлечения внимания задействуем «уланов». Тренировали их не зря, успеют отработать достаточное количество противника, пока мы не вступим.
– Хм… – Иргаш устремил пристальный взгляд на запад. Рельсы терялись где-то среди холмов, там, откуда ожидался состав.
План ему не нравился. Слишком мало информации о самом поезде. Какое имеется вооружение, техника, количество личного состава. Только общие сведения и цель. Плохая подготовка обычно чревата неудачей и большими потерями, а бессмысленно терять ничего не хотелось: ни людей, ни технику. Кроме того, и патроны не вечные, их запасы уменьшаются. За караванами охотиться проще. Что колонна с топливом, что с продовольствием, там сразу видно, какой транспорт нужно уничтожить в первую очередь. А тут сплошная неизвестность…
Со стороны гарнизона показался «Газ-66», отвозивший наемника в пустыню. Вот и еще один манкурт появится в хозяйстве. Отдавать его брату Иргаш, конечно же, не собирался. Тот действительно слишком импульсивен и просто пристрелит его, а такого раба можно использовать с выгодой. Например, убить кого-нибудь в Шимкенте его руками. Выяснить, с кем контактировал, и если важная личность, к нему и подослать с приказом на устранение. Фамилия и имя охотника известны, останется дать задание шпиону, чтобы разведал контакты. Не зря же ему бумагу завизировал сам генерал Управления, другим охотникам за головами документы подписывали заместители. Часть-то памяти он потеряет, но что-то из навыков останется, и до поры до времени служить будет исправно.
Иргаш в задумчивости вернулся к машине. Предстояла бессонная ночь. Чтобы акция прошла без сучка, без задоринки, нужно много думать.
– Ну что, поехали? – Ахмед все не мог успокоиться, пытаясь что-то продемонстрировать брату.
– Да поехали, поехали! Вот ты настойчивый!
– Брат! – Ахмед приложил руку к груди. – Если тебе не понравится, можешь потом меня стукнуть. Больно.
– Я так и сделаю, не сомневайся.
На территории поселка, за стеной из вагонов, уже устраивали лагерь и разжигали костры, устанавливая на них казаны. Время ужинать. Кто-то закричал и замахал рукой, привлекая внимание.
– Господин! Чай готов!
– Останови! – Иргаш хлопнул водителя по плечу.
– Брат! – удивился Ахмед. – А как же…
– Привезешь сюда, что хотел показать. А я чаю хочу.
Выйдя из лимузина, Иргаш поправил на поясе кобуру и направился к чайханщику. Старый Адыл был с ним с тех самых пор, когда он только начинал промышлять по всей области, выстраивая свою империю. До полного могущества еще далеко, но добиться этого реально, имея таких верных людей, как Адыл. Иргаш его ценил не только за умение заваривать чай, хотя равных ему и в этом найти сложно. Кроме того, гонщиком тот оказался, как говорится, от бога, профессионально водил любую технику, от мотоцикла до танка, а за Иргаша способен был убить даже родного брата.
Расположившись у одного из костров, Адыл расставил чайное хозяйство, которое возил с собой, называя это маленькой чайханой. Складной столик с короткими ножками, самовар, медный чайник и настоящие пиалы. Их он защищал от внешних воздействий с такой тщательностью, которой могли бы позавидовать работники какого-нибудь мирового музея, отвечавшие за безопасность редких и хрупких экспонатов. Чай из пиалы вкусней, чем из металлической кружки, поэтому чайханщик трясся над посудой, словно мать над поздним ребенком, что оберегает его от любой малейшей жизненной неприятности.
Иргаш захлопнул крышку деревянного ящика, откуда Адыл достал свое добро, и уселся сверху.
– Наливай, а то уйду!
Адыл споро наполнил пиалу и протянул ее хозяину.
– Угощайся, дорогой!
Иргаш втянул ноздрями аромат и сделал маленький глоток, смакуя терпкий напиток. Плохо, что нет масла и перца, но и так хорошо. Зеленый чай, из самого Сурхандарьинского Оазиса. Караванщики везли в Каганат товар из южного вилоя́та
[25] Узбекистана, да Иргаш его перекупил, не все же Старейшинам кайфовать. И так жируют в своем Шымкенте.
Иргаш окинул взглядом суетящееся войско. Степняки, басмачи, воины пустыни. «Регуляторы», как он предпочитал их называть. Регулирующие популяцию высшего звена божьих тварей на отдельно взятой территории, так сказать. Готовые пойти за своим вождем на край света и разорвать в клочья любого, кто встанет на пути их моторизованной орды. Он старательно культивировал в «регуляторах» страсть к внешним эффектам и всячески поощрял желание своих людей к вычурности. Они словно соревновались между собой, украшая автомобили настолько замысловато, что любой врач-психиатр с радостью поработал бы с подобным материалом, достойным диссертации на тему «причины и следствия массовых помешательств». Если черепа животных на автомобилях еще могли относиться к какой-нибудь уже почившей субкультуре и особого внимания не заслуживали, то человеческие, придавая транспорту совсем уж хищный образ, тянули минимум на психбольницу специализированного типа с интенсивным наблюдением. Но в этом деле главное результат, на что и делался расчет.
Основной костяк остался на базе в Мойынкумах, а та часть автопарка, что вошла в Луговой, уже внушала населению страх. Человеческие черепа пугали, ведь неизвестно, кому выпала судьба лишиться голов. Может, соседнее селение вырезали в полном составе, может, кого-то далекого не пощадили. Пусть жители думают что угодно, рисуют любые страшилки, но правду знать им необязательно – что достаточно посетить населенные пункты за Чу-Илийским хребтом, чтобы набрать сколько угодно подобного реквизита. Люди там умирали в первую очередь от голода, радиации и неизвестных болезней. Супостат, нанося удары ракетами, заранее не ознакомил с используемой начинкой, и неизвестно, какие гадости, придуманные человеком для уничтожения себе подобных, показали наибольшую эффективность. Зато спустя двадцать лет останки соотечественников успешно играли роль атрибута для запугивания их же выживших земляков, что сказывалось на психологическом состоянии потенциальных защитников практически любого маленького селения. Представьте себя на месте венчающей радиатор грудной клетки или черепа, распиленного на две части и покрашенного в цвет с автомобилем, словно адский аксессуар, украшающий двери, и как-то сразу теряется желание оказывать сопротивление. Если не злить приходящих из пустыни, есть шанс остаться в живых.
Подручные предлагали оформить в подобном стиле и личный автомобиль Иргаша, но он слишком любил свой кабриолет, «Зис-110» пятьдесят второго года, чтобы позволить испортить его внешний вид. Перед войной лимузин продавался в Шимкенте за полмиллиона американских долларов, и еще тогда Иргаш капал слюной, обхаживая упертого коллекционера, чтобы скинуть цену. Судьба, как истинная вертихвостка, решила все по-своему, курс валюты рухнул одномоментно, полностью поменяв жизненные приоритеты человечества и превратив все деньги мира в бесполезные фантики, годные только на растопку очага. Хозяин не только вынужден, но и рад был отдать машину за три мешка риса.
Ретро-автомобиль оказался на редкость живучим – вероятно, сказывалось качество. За двадцать лет выходил из строя только пару раз, и то поломки были связаны с пробитыми колесами, что по сравнению с техникой заграничной, доставшейся в наследство от вооруженных сил республики, являлось мелочью. Модернизировать его он не дал, все равно в прямых боевых столкновениях не использовал. На шасси с большими колесами и пулеметом кабриолет выглядел бы внушительней, но первозданный облик, созданный еще советскими дизайнерами, глаз радовал больше.