– Ты чего? – спросил Илья, но без особого волнения и интереса. Он разглядывал проржавевший мангал, который достал из сарая и, видимо, гадал, сможем ли мы пожарить мясо.

– Мяса у нас все равно нет, – напомнила ему я, – как и еды для Насти. Твоя мама сказала, что ничего брать не надо, я и не взяла. А у нее даже овсянки не нашлось.

– Она солянку сварила. Всегда, когда мы на дачу приезжаем, мама солянку варит, – ответил Илья.

– Ну да, и Настю я тоже солянкой накормлю, – хмыкнула я, продолжая плакать.

– Сейчас съезжу в магазин, куплю тебе овсянку. Чего ты сцену закатила?

Илья вытащил из сарая старый велосипед и стал разглядывать ржавую цепь. Я думала, почему все еще считаю мужем человека, который называет мое состояние «закатила сцену» и не испытывает даже легкого беспокойства?

– Давай мы вечером уедем, пожалуйста, – попросила я, стараясь прийти в себя.

– А смысл было приезжать? Мама так рада, что нам с ней удалось тебя уговорить. Просто у тебя дачи никогда не было, вот ты и не понимаешь.

– Илюха! Это ты? – Какой-то мужик на мопеде, который он сам явно считал крутым мотоциклом, зарулил в калитку.

– Здоро́во! Мил, это Женек, друг детства и сосед по даче. Слушай, а в магаз сгоняем? Хотели шашлык сделать, а мясо забыли. И мангал ржавый.

– Так без проблем. Поехали.

Илья посмотрел на меня так, как смотрит ребенок на мать, прося разрешение погулять. И мать, хоть и не хочет, вынуждена отпустить. Потому что если запретит, то все – обида на всю жизнь. Сын обязательно скажет, что мать его опозорила перед друзьями и вообще он уже взрослый.

– Конечно, – сказала я, – овсянку не забудь.

Илья вернулся через два часа без мяса, без овсянки, зато пьяный в хлам. Он прошел в дом и рухнул на кровать.

– Отлично, – буркнула я. До этого я успела найти у свекрови старую банку, на дне которой распознала нечто похожее на манку. Оставалось надеяться, что у Насти не начнется понос от такой каши.

Не знаю, что произошло бы дальше, но, видимо, сама судьба в тот день была на моей стороне. Я почувствовала запах аммиака. А попросту говоря, говна.

– Чем пахнет? Тут всегда так? – спросила я свекровь.

– Нет, конечно, что ты выдумываешь? – ответила та, но тоже стала принюхиваться. – Наверное, с соседнего участка несет. – Но несло явно с нашего. И запах усиливался.

Я вышла во двор и дошла до уличного туалета. Позади сооружения находилась выгребная яма, прикрытая кусками шифера, которая и источала запах.

– Мне кажется, яма переполнилась, а вы давно не вызывали ассенизаторов, такое может быть? – спросила я свекровь.

– Ты уже не знаешь, к чему придраться. Тем туалетом давно никто не пользуется, как могла яма переполниться?

– Посмотрите сами.

– Даже не собираюсь. Мне не пахнет. А ты злишься на Илью, вот злость и срываешь. Ну и что с того, что мальчик со старым другом повидался?

– Он не повидался, а нажрался. Вместо того чтобы привезти еды для жены и дочери.

– Ну и что? Должен человек расслабиться? Илюша и так без продыху работает, света белого не видит. Ты, дочь, семейные заботы…

– Ирэна Михайловна, у Ильи нет никаких забот. Он жил у вас, если вы забыли. Работы давно не было. Как меня и Насти в его жизни.

– Откуда в тебе столько злости? – ахнула свекровь. – И не говори, что тебя без еды оставили. Я с утра у плиты стояла, солянку для вас варила.

Все бы закончилось скандалом, если бы в дверь не постучала соседка:

– Ирка, у тебя, что ли, говно протекает?

Ирэна Михайловна переменилась в лице. А я даже рот открыла – неужели мою свекровь кто-то называет Иркой, а не Ирэной, и она это терпит?

– Ирка, ты сдурела? Еще и дите тут говно нюхает. – Соседка подошла к Насте, достала из кармана фартука сушку и протянула ей. Настя вцепилась в сушку и тут же начала грызть. – А это твоя невестка? Нормальная девка, а ты ее описывала, будто у нее три ноги и горб, – продолжала женщина.

– А можно мне тоже сушку? – вдруг попросила я. Даже не знаю, с чего вдруг. Просто поняла, что до одури хочу есть. И за сушку жизнь отдам.

– Ирка, ты опять свою солянку кислючую наварила небось? – спросила соседка, выдавая мне из кармана фартука несколько сушек, в которые я вгрызлась с не меньшим энтузиазмом, чем Настя. – Так я тебе давно говорила, что ее жрать нельзя. И девку голодом уморила. Илюха чё, опять набухался с Женьком?

Ирэна Михайловна, поджав губы, молчала.

– Ладно, я пойду говновозку вызову, а ты своего Илюху в чувство приведи. А ты со мной пойдешь. Собирайся давай.

Я была готова через две минуты. Сумку разобрать, к счастью, не успела. Ирэна Михайловна делала мне знаки, что я должна задержаться, она хочет со мной поговорить, но я послушно пошла за женщиной. Соседка, имени которой я так и не узнала, накормила меня, Настю, помыла и перепеленала ее. А потом еще один вызванный по тревоге сосед отвез нас домой. Мы с Настей спали всю дорогу, и я даже не помнила, как поднялась в квартиру.

Утром я долго не могла понять, где нахожусь. Всю ночь мне снились кошмары. Будто я вместе с Настей тону в выгребной яме, а Илья стоит над нами и не собирается вытаскивать. Но проснуться меня заставили другие, очень знакомые запахи. Я села в кровати и вспомнила, что сбежала с дачи, оставив пьяного мужа, свекровь, явно меня проклинающую, и саму дачу, которую вот-вот должно было затопить дерьмом. Но самое ужасное – в комнате я находилась одна. Я настолько привыкла, что сплю с дочерью, что она всегда лежит рядом, на моей кровати, что чуть не умерла от ужаса.

– Настя! – закричала я, будто дочь могла мне ответить.

Я побежала на кухню, совершенно не соображая, к чему готовиться. И уж точно не ожидала увидеть бабу Нюсю, которая жарила блины, и Настю, сидевшую в своем стульчике и уплетавшую блин за обе щеки.

– Оставила вас ненадолго, думала, ты хоть руки из жопы выймешь да справляться начнешь, – начала говорить баба Нюся, увидев меня.

– Баба Нюся! Вы нашлись! – закричала я и кинулась к ней обниматься.

– Ну хватит уже, вся заляпалась маслом, мне ж стирать потом, – отбивалась баба Нюся, стараясь держать половник, которым наливала на сковороду тесто, на вытянутой руке.

– Баба Нюся! Не уходите больше никогда! – Теперь уже я превратилась в маленькую девочку, которая наконец обрела мать, добрую фею и принца на белом коне в одном лице.

– Садись давай, ешь, – велела мне баба Нюся. – Истощала так, что смотреть страшно. Доска два соска.

– Меня так в детстве дразнили, – радостно сообщила я, уминая блин.

– А муж твой где? – спросила баба Нюся.

Я рассказала ей про приезд и отъезд матери, про свекровь и дачу, про соседку по даче и соседа, который нас сюда привез, про сон, который мне снился. Мне так много хотелось рассказать бабе Нюсе, что я тараторила без остановки.

– Говно к деньгам снится, – внимательно выслушав всю историю, сказала баба Нюся.

– И все? – спросила я. – Больше вы ничего не скажете?

– Ну если целая выгребная яма, то к большим деньгам.

– А кто вас нашел? Я в церковь ходила, всем соседкам передала, что жду вас. Уже не надеялась, что вернетесь. Я даже кашу могу сносную сварить. Сначала Настя плакала, а потом перестала. И спасибо вам за Марину – она просто меня спасала все это время. Ой, а как вы в квартиру попали? Я и не слышала? А вы когда вернулись? Где жить будете? Может, здесь, со мной и Настей? Илья переехал к маме, кажется, насовсем. А мне и проще – Настя теперь со мной спит.

– Да, я заметила. Это правильно, что ребенок с мамкой. И говорить ты стала больше, – рассмеялась баба Нюся. – Раньше и слова из тебя не вытащишь, а сейчас тарахтелка стала.

Настя после появления своей нянечки снова стала смешливым радостным ребенком. Вообще не плакала. Я позвонила на работу и сказала, что выхожу.

Так потекло мое счастливое время. Я спокойно работала, зная, что Настя накормлена, квартира убрана, а меня ждет на ужин гречка. За гречку бабы Нюси я жизнь была готова отдать. Она ее сначала слегка поджаривала на сухой сковороде, потом заливала водой и выпаривала. Лук, грибы всегда жарила отдельно и только потом смешивала. Ну и масла сливочного, Марининого, не жалела. И уже в самом конце – немного сахара. В общем, повторить невозможно.

– А как там с дачей? Говно-то убрали? – уточнила баба Нюся как-то вечером.

– Понятия не имею, а что? – спросила я, поскольку про дачу давно забыла.

– Так уже две недели прошло. А он к ребенку ни разу не приехал. Да и свекровка твоя не появлялась, как обычно. И не звонили.

– Как две недели? Уже? – ахнула я.

– Вот тебе и уже.

На следующий день я позвонила в квартиру свекрови. Ответил Илья. Сообщил, что дерьмом затопило всего пол-участка, и на затопленной половине, к несчастью, оказалась и новая беседка. Он пытался отмыть беседку, поливая шлангом, но следы остались. Ирэна Михайловна, естественно, расстроилась. Запах еще стоит. Но соседки маму успокаивают и советуют грядки сделать: на таком-то компосте все заколосится. Илья взял новый заказ, так что сможет привезти мне деньги недели через три, не раньше. Но сразу много. Заказ хороший, поэтому он еще поживет у мамы.

– Хорошо, договорились, – ответила я.

И, только положив трубку, поняла, что Илья не спросил ни про то, как у меня дела, ни про Настю. Баба Нюся стояла в дверях, сложив на груди руки, и думала о том же, о чем и я. Но промолчала.

– Ну не могу же я его заставить приезжать к дочери! – воскликнула я.

Баба Нюся не ответила.

Илья заехал в тот момент, когда я была на работе, а Настя спала. Отдал деньги бабе Нюсе. Расшаркался и убежал.

Свекровь приехала через три месяца, привезла дачные овощи. Баба Нюся сумки приняла, поблагодарила, похвалила уродившиеся огурцы, послушала про компостную яму, почмокала губами, снова поблагодарила. Ирэна Михайловна зашла в детскую, где играла Настя, ахнула, что девочка слишком крупная и высокая для своего возраста, что точно пошла в меня, а не в Илью. После чего нависла над Настей и выдала ей подарок – неваляшку.

– В нее еще я играла, – сообщила чуть ли не со слезами свекровь. – И Илюша, конечно. Раритетная игрушка. Разбирала чердак и нашла.

Ирэна Михайловна толкнула неваляшку, и та, издавая мучительный стон, начала раскачиваться. Настя от испуга заорала так, что баба Нюся схватила ее на руки и унесла на кухню. Но даже на руках своей нянечки девочка продолжала плакать.

– Почему она так себя ведет? – спросила свекровь.

Только я открыла рот, чтобы сообщить Ирэне Михайловне, что тоже готова заорать от вида неваляшки – со стертым лицом, одноглазой, потрескавшейся, раскачивавшейся медленно, будто страдавшей от боли, издававшей такие же страдальческие звуки, но баба Нюся меня опередила:

– Зубы у нее, зубы лезут, сразу четыре, вот и плачет по пустякам.

– Ох, да, у Илюши когда зубы лезли, я ночами не спала, – тут же пустилась в воспоминания Ирэна Михайловна. – Сутками с рук не спускала.

Я открыла рот и забыла его закрыть. У Насти уже вылезли четыре зуба.

Наша нянечка еще раз двадцать поблагодарила свекровь за помидоры, патиссоны, огурцы, клубнику и аккуратно выпроводила ее за дверь. Да так аккуратно, что свекровь даже обняла бабу Нюсю на прощание.

После чего нянечка вернулась на кухню и стала вытряхивать содержимое сумок, которым минуту назад восторгалась, в мусорное ведро.

– Баба Нюся, вы что делаете? – ахнула я.

– Земля там плохая, и все, что на ней родится, – плохое. Не дам Насте, – объявила баба Нюся. – Твоя свекровка развлекается, а ни воду, ни землю не чувствует. Да и не от души отдала, а чтобы вину загладить.

– Баба Нюся, это всего лишь патиссоны, кстати, терпеть их не могу, как их вообще можно есть? Что вы сразу делаете глобальные выводы?

– Попробуй сама. – Баба Нюся сунула мне в руки еще не выброшенный помидор.

Он оказался недозрелым и кислючим, несмотря на вполне привлекательный вид. Петрушка с грядки отчаянно горчила, а клубника пахла чем угодно, но не клубникой. Огурцы внутри оказались водянистыми, с крупными косточками и тоже горькими.

– Как твоя свекровь. Сверху намарафетится, а внутри – горечь, – прокомментировала баба Нюся. – Что я, нормальный огурец от плохого не отличу?

– Так что вы ее тут расхваливали и благодарили? – не поняла я.

– А зачем мне с ней врагами быть? Уже ведь воевали, прости меня, господи, за этот грех. Когда Илье новую жену искали. Так что второй раз на граблях я танцевать на собираюсь. И тебе незачем. Свекровка твоя только с виду дурочка из переулочка, с клумбой в волосах и в шляпках своих придурошных. А когда ей надо, так очень умная. И на сына влияние имеет. Она тут не просто так объявилась. У мужа твоего точно новая женщина есть. Вот свекровка и приехала почву разведать, чтобы Илюшу своего защитить. Ты же имеешь право.

– Ох, баба Нюся, ну вы даете. По качеству помидоров сделали вывод о личной жизни моего мужа. Да вам судьбу по этим патиссонам, господи, кто вообще их вывел, предсказывать надо! Ну приехала свекровь, помидоры привезла, что с того-то? Ну кислые. Бывает. И на что я такое право имею? На квартиру? Дачу? Да мне приплати, я не возьму, – расхохоталась я.

– Тебе Илья-то нужен? – вдруг серьезно спросила баба Нюся.

– В каком смысле?

– Ты уже все решила, да?

– Решила. Я поняла, что без мужа могу, а без вас не могу. Без мамы могу, без свекрови. А без вас совсем плохо. – Я старалась не расплакаться. Но баба Нюся заметила, что у меня глаза на мокром месте, подошла, обняла меня и стала гладить по голове.

– Илья и свекровка твоя хотят хорошими выглядеть в собственных глазах. Вот увидишь – они по себе судят, еще придут выяснять, вдруг ты на их квартиру позаришься.

– Баба Нюся, не нагнетайте. Не преувеличивайте масштабы бедствия.

– У твоего мужа новая женщина.

– Ага, это вам патиссоны сообщили. Да даже если и так, что с того? Пожелаю им счастья в личной жизни.

– Молодая ты и глупая. Я бы присоветовала тебе хоть что-то с мужа взять при разводе, но ты же не станешь. Гордая и независимая. А может, ты и права. Настя только твоя останется. Родственники, они же такие – попрекнут при удобном случае, не задумываясь.

– О, вот это я точно знаю. Мать такое про меня говорит, что волосы дыбом встают.

* * *

Людмила Никандровна посмотрела на висевшие в кабинете часы и не поверила собственным глазам. Потом перевела взгляд на наручные и сверилась с телефоном. Прошло два часа. Через полчаса нужно было забирать Марьяшу с подготовишек.

– Да, и мне пора. – Анна встала. – Спасибо вам огромное. Кстати, а вы никогда не думали, что раз все считают вас плохой, то можно и вести себя соответствующим образом? Ну а смысл переубеждать людей в том, что ты не такая?

– Думала и не один раз. Но в этом случае все зависит от натуры. Как ты хочешь выглядеть в собственных глазах и где границы лично твоих порядочности и честности. Да и не в этом дело. Все должно быть органично, что ли. Если вам плохо от того, что вы вынуждены держать лицо, прилично себя вести, соблюдать нормы, то все бесполезно. Но если это заложено в характере, то никаких проблем не возникнет. Да и темпераменты у людей разные. Кто-то не может жить без скандалов, а кто-то страдает, причем невыносимо, от случайно брошенного замечания постороннего человека.

– А вы?

– Теперь уже не знаю. Опять это со мной повторилось – выпала из реальности и потеряла счет времени. А ведь меня сам Димдимыч называл «швейцарские часы». Я всегда чувствовала время игры и могла включиться в решающие минуты и повести за собой команду. Моя пунктуальность граничила с паранойей – я никогда, ни разу не опоздала на тренировку. Зато в тот один-единственный раз, когда это случилось – тренировка шла уже три минуты, а я так и не появилась в зале, – Димдимыч тут же побежал в жилой корпус. Меня увезли в больницу с перитонитом. Как потом сказали врачи, еще час, и не откачали бы. Так что моя пунктуальность оказалась спасительной. У меня всегда было странное чувство, будто время течет сквозь меня. Проснувшись до будильника, я могла с точностью сказать, который час. Да, бывали периоды, когда меня отключали от секундной стрелки или я заставляла себя расслабиться, но почти никогда, кроме того времени, когда была молодой матерью, не выпадала из времени, как сейчас.

– Я приду к вам еще раз. Последний, обещаю. Просто дослушать историю. – Анна улыбнулась, и Людмила Никандровна снова поймала себя на мысли, что ни разу у своих пациентов не замечала такой улыбки. Хотя повидала она много – некоторые хохотали до истерического состояния, некоторые плакали! Кто-то подолгу молчал, а потом не мог удержать поток слов и слез. Но никто не улыбался так спокойно и мягко, как Анна.

– А вы ни разу за это время не задумывались о том, что раз врач, то есть я, расписывается в собственной некомпетентности да еще и предлагает себе замену, значит, точно пора бежать от такого специалиста? – спросила Людмила Никандровна.

– Ну или вы просто особенный врач, который нашел тот подход к пациенту, который нужен. И если Марьяша пошла в вас, то у этой девочки большое будущее – упрямая вырастет точно. Сколько раз вы меня выгоняли? – Анна расхохоталась.

* * *

Марьяша объявила, что больше не пойдет на подготовишки, потому что ее «наругала» учительница.

– Отругала, – автоматически поправила Людмила Никандровна. – А за что?

– За слова и цифры. – Марьяша заплакала.

– Это как?

– Вот так.

Марьяша показала тетрадку, в которой дети тренировались писать печатные буквы. Марьяша путала букву «Б» с цифрой «5», а «С» писала в обратную сторону. Людмила Никандровна разглядывала каракули внучки, и ей вдруг стало хорошо, будто накрыли радость и спокойствие. А еще нежность и благодарность судьбе. Какое счастье, что у нее есть Марьяша.

– Ралиса Гавниловна сказала, что у меня нет способностей и я не смогу учиться на пятерки. – Марьяша все же заплакала. А Людмила Никандровна едва не поперхнулась от смеха. Внучка от волнения говорила Ралиса Гавниловна.

– Не волнуйся, больше ты к Ралисе Гавниловне не пойдешь, – нарушая все педагогически правила, пообещала внучке Людмила Никандровна.

– Правда? – Та сразу же перестала плакать. – А я смогу учиться на пятерки?

– Конечно. Ты все сможешь. Потому что, как сказала одна моя пациентка, а скорее, я ее пациентка, – ты такая же упрямая, как я. И если ты похожа на меня, то далеко пойдешь! – торжественно объявила Людмила Никандровна.

На следующий день Людмила Никандровна пошла на подготовишки вместе с внучкой. Вызвала директора, Ралису Гавниловну и, вспомнив свое спортивное прошлое, объяснила, как не стоит говорить с детьми и что не следует судить, кто способен, а кто нет. Учительница покрылась пятнами, что-то пыталась лепетать про то, что «Людмила Никандровна казалась такой приличной женщиной, а выражается, извините, матом». Тем не менее она поклялась Марьяшу и других детей хвалить и способности вслух не оценивать. Решив вопрос с Марьяшей, Людмила Никандровна выдохнула.

Но стоило ей успокоиться, как сюрприз преподнесла Настя. После разрыва с семинаристом она все-таки не остановилась и объявила себя зожницей. У нее завязывался новый роман.

– Может, делом займешься? Не надоело балду пинать?

Настя, естественно, вскинулась, на «балду пинать» отреагировала слезами, переходящими в истерику, но Людмиле Никандровне вдруг стало все равно. Она сама испугалась этого чувства – равнодушия, причем искреннего.

– Делай что хочешь. Я позабочусь о Марьяше, но от меня ты больше ни копейки не получишь. Иди зарабатывай, – сказала она, и по ее тону и настрою Настя поняла: решение окончательное.

Настя взбрыкнула и ушла «в ночь». Так всегда называла побеги дочери Людмила Никандровна. Обычно дочь возвращалась дня через два – голодная, как сто собак, грязная и невыспавшаяся. Отмывалась, отъедалась, бросала одежду в стиральную машину, брала у матери деньги и снова пропадала, чтобы появиться еще через несколько дней – за чистыми вещами и деньгами. Людмила Никандровна вдруг осознала, что устала – следить, беспокоиться, переживать, давать деньги, кормить, стирать, развешивать вещи, гладить их, чтобы к неожиданному появлению блудной дочери все висело на вешалках. Людмила Никандровна, глядя на дочь, поняла, что она уже не девушка, не молодая женщина без всякого житейского опыта, а тридцатилетняя бабища, которая сидит на ее шее.

– Настя, я тебя люблю, конечно, но даже это чувство не бесконечно, а имеет свойство иссякать. Да, ты моя дочь, но я не обязана, понимаешь? Давай ты дальше сама как-нибудь? – сказала Людмила Никандровна. – Я должна заботиться о Марьяше, она ребенок, но и ты должна о ней заботиться. И обо мне, кстати. Возможно, ты когда-нибудь это поймешь. Хочешь искать себя – ищи, но без моего участия и материальной помощи. Только предупреди, когда начнешь обнимать деревья и разговаривать с цветочками на глазах у всех. Да, и сообщи, если вдруг отправишься прикладываться к какому-нибудь магическому валуну, который что-то там дарует и от чего-то избавляет.

– Зачем? – не поняла Настя.

– Это лечится. Есть таблетки, которые снимают желание возлежать на камнях и тереться о деревья, – спокойно сказала Людмила Никандровна. – Да и членовредительство тоже, кстати, успешно лечится. Если решишь что-нибудь себе отрезать или пришить, это сначала ко мне, к психиатру.

– Дай мне денег, – попросила Настя.

– Не дам. Обратись к Будде или к фее леса. Можешь у Юнга или Фрейда попросить. Или кто там у вас сейчас в моде? О, точно, обратись к Заратустре!

– Дай хоть проездной! – Настя, обалдевшая от того, что мать не ведет себя как обычно, стала говорить, как маленькая девочка, которая выпрашивает деньги на мороженое.

– Не дам. Все к этим, вашим. У нас с метрополитеном другие отношения, – отрезала Людмила Никандровна, удивлясь, как она вообще может произносить такие слова.

Настя ушла, опять хлопнув дверью. Она всегда хлопала дверью. Потом, правда, возвращалась раза три, забыв расческу, зонтик или телефон. Сразу она уйти почти никогда не могла. Если Людмила Никандровна замечала за собой расстройство другого толка – сто раз проверяла, выключены ли утюг, свет, плита, но не возвращалась с проверкой, а мучилась целый день, то Настя всегда находила повод вернуться. Например, за гигиенической помадой, сообщив, что без нее не проживет. Или за коробочкой теней. Не важно за чем. Но она заходила, шла, не разуваясь, в комнату, копалась в косметичке или в шкафу, уходила и снова возвращалась за бессмысленной ерундой.

Диагноз – расстройство, к доктору не ходи. Людмила Никандровна поняла, что с ней тоже произошли перемены, причем необратимые. Так бывало после игры, тяжелой и позорной, закончившейся сокрушительным проигрышем. А до этого – череда побед, эйфория, самоуверенность. Но эта игра расставляла все на свои места – они видели соперниц, сильную команду и понимали, что им до них еще прыгать и прыгать. А может, вообще не допрыгнуть. Так получилось и с Настей – Людмила Никандровна увидела реальное положение вещей: у дочери наметились первые морщинки вокруг глаз, а уголки губ опустились чуть ниже положенного. Настя немного прибавила в весе, и ей это, конечно, шло, придавало женственности. Но были заметны усталость, круги, залегшие под глазами. Дочери уже не так легко, как раньше, давались путешествия по разным постелям, поиски истины, шаманские практики и бессонные ночи.

В тот раз Настя, обалдевшая, оттого что мать вдруг ей отказала даже в проездном, вернулась за зонтиком. Потом еще раз за шарфом. А на третье возвращение прошла на кухню, села и вдруг начала рассказывать. У нее появился новый бойфренд, который в свои сорок лет продолжал внутренние искания. У бойфренда имелись жена и двое детей, но ни его, ни Настю этот факт особенно не беспокоил. Настя чересчур эмоционально начала доказывать матери, что жена ее нового возлюбленного, которая, конечно, скоро станет бывшей, не понимает этого прекрасного мужчину и, какой кошмар, требует, чтобы он ходил на работу с девяти до шести. Людмила Никандровна ответила, что не видит в регулярных походах на работу ничего ужасного, а напротив, очень даже полезно иметь работу, чтобы прокормить своих детей, тем более двоих. И раз мужчина к сорока годам этого не понял, то это диагноз. Самый банальный – инфантилизм и безответственность. Но наверняка и другие психозы-неврозы найдутся. Настя буркнула, что «там все сложно» и мама, как всегда, ничего не понимает.

– Настя, все сложно бывает в пятнадцать лет, и это – переходный возраст, а в сорок это называется «кризис среднего возраста». И то, и другое проходит. А если не проходит, то, извини, это опять ко мне на прием.

Настя вдруг начала хохотать, причем не как обычно, а искренне, от души. Так она смеялась разве что в детстве. Или так смеется Марьяша? Да, конечно, это ее смех – искренний, заливистый. Один в один. Людмила Никандровна вдруг поняла, что невольно путает дочь с внучкой.

Настя ведь росла настоящей букой. Нет ни одной фотографии, на которой бы она улыбалась или смеялась. Разве что в раннем детстве, рядом с бабой Нюсей. Стоило нянечке взять ее на руки, Настя расплывалась в счастливой улыбке.

– Ну что ты лыбишься? – ворчала баба Нюся. – Я же уже старая, не могу тебя тягать.

А потом Настя улыбаться перестала. Максимум – изображала кривую ухмылку. Людмила Никандровна, по натуре смешливая, да и в спортшколе не выживешь, если без юмора, удивлялась собственной дочери. «Очень серьезная девочка», – говорили окружающие, но Людмила Никандровна уже тогда понимала, что дело в другом. А в чем – так и не выяснила. Не было у Насти таких уж бед, которые бы отучили ее от естественной потребности человеческого организма смеяться. Марьяша же просыпалась с улыбкой, хохотала так, что могла описаться, очень любила, когда бабушка шутила.

– Ну пошути, пожалуйста, – просила внучка, и Людмила Никандровна придумывала историю, в которой Спящая красавица храпела во сне, а прекрасный принц не умел скакать на белом коне, а умел только на маленьком пони. Или волк из сказки про Красную Шапочку не съел бабушку, а заставил ее печь пирожки, налопался этих пирожков и чуть не лопнул.

– А пошути правду, – просила Марьяша, что означало: бабушка должна рассказать что-нибудь из своей жизни. Особенно Марьяшу завораживали рассказы про спортивные сборы и еду.

Людмила Никандровна рассказывала и не понимала, как могло пройти так много лет. Ведь ощущения, запахи, чувства все те же. И она еще Милка, а не Людмила Никандровна. И воспоминания свежи настолько, будто все случилось пусть не вечера, но не больше года назад.

Историю про то, как на сборах спортсмены передавали друг другу еду, Марьяша могла слушать до бесконечности. Даже сама подсказывала, что произошло дальше.

– Мы жили на верхнем этаже, под нами гимнастки, а еще ниже – хоккеисты. После отбоя начинался перестук, – в миллионный по счету раз рассказывала Людмила Никандровна.

– И ты три раза стучала мячом в стену, – подсказывала Марьяша.

– Да, а гимнастки стучали булавами. Другой звук получался.

– А хоккеисты – клюшкой! – продолжала Марьяша. – Тоже другой звук!

– Точно. Это означало, что мы можем передать друг другу еду. Сначала передавали на скрученных простынях. Но тренеры нас быстро раскусили. Потом на клюшках. Но до верхнего, нашего этажа, не хватало длины клюшки. Удобнее всего было передавать припасы и заначки на скакалке. Гимнастки скручивали несколько скакалок в одну длинную веревку, и мы наладили передачу. Хоккеистов хорошо кормили, даже пирожки им доставались – они же все здоровенные, крепкие. Но пирожки тут же съедали гимнастки. Они вообще за любую булку жизнь готовы были отдать. Зато нам «художницы» передавали яблоки – их сажали на диету и кормили вместо ужина яблоками. Так что на яблоки они вообще смотреть не могли. Ну а хоккеисты были всеядны – что ни передашь, все отлично.

– И вас ни разу не поймали? – восторгалась Марьяша, будто речь шла о приключении.

– Ловили, конечно. У гимнасток тренер даже скакалки иногда на ночь забирала, – смеялась Людмила Никандровна. – Но хоккеисты выручали. Они пластырем клюшки одну к другой догадались приматывать.

– А вы что делали? У вас же только мячи! Как вы еду передавали? – переживала Марьяша, которая с раннего детства считала, что все должно быть по справедливости.

– Мы не передавали! Мы давали условный знак! – торжественно, выдержав театральную паузу, объявляла Людмила Никандровна. – Тренеры ведь начинали обход с нашего, верхнего, этажа. И селился весь тренерский состав тоже на нашем этаже. Считалось, что за нами, волейболистками, следить не надо. Что мы не такие прекрасные, как «художницы», и проблем с кавалерами у нас не возникнет. Так что от наших ударов мячом в стену все зависело. Мы считались самыми главными. Один удар – обход начался. Два – тренеры спускаются. Три – разошлись по комнатам. Четыре – экстренная ситуация, когда еду нужно прятать.

В первый раз, когда Людмила Никандровна рассказывала внучке эту историю, Марьяша заплакала.

– Почему ты плачешь? Это же смешно! – удивилась Людмила Никандровна. – Ну представь, как спортсмены, каждый со своим предметом, стоят у стены и стучат.

– Жалко вас. Вы, бедные, голодные были. А почему не попросили еды? Тренеров боялись? – не могла успокоиться Марьяша.

– Да, тренеров мы боялись. Но ты же знаешь, иногда нельзя есть то, что хочется.

– Знаю, у меня из-за карамелек зуб заболел и пришлось вырывать, – согласилась девочка. – Больно не было, но очень обидно.

– Вот и у нас так – не больно, но обидно, когда из-за лишнего веса мы не могли бегать по площадке, а кто-то даже травму получал. Мы-то ладно, в команде играли, а «художницам» совсем тяжко становилось. У них взвешивания регулярные, за лишних двести граммов могли из команды выгнать.

– А почему нельзя есть?

– Ну а ты попробуй – поешь блинчиков, а потом попрыгай на скакалке или просто на месте.

– Я попробую.

Уже на следующее утро Марьяша, позавтракав блинчиками с медом, прыгала на скакалке.

– Бабушка, у меня блины в животе прыгают и чай булькает, – сообщила она.

– Вот, теперь ты понимаешь, каково это, – ответила Людмила Никандровна.

– Лучше не есть. Я попробую не есть, – сказала внучка.

И утром отказалась от еды и сразу принялась прыгать.

– Бабушка, у меня в животе так больно, как будто я внутри ножом порезалась, – доложила Марьяша.

– Да, так и у нас было.

Людмила Никандровна забывала, что разговаривает не сама с собой, а с внучкой, маленькой девочкой, которая, с одной стороны, многого не понимает, а с другой – понимает то, что вроде бы и не должна.

– Мы не столько есть хотели, сколько ждали этого вечера перестукиваний. Как игры, что ли.

Марьяша не понимала.

В следующий раз Людмила Никандровна собиралась рассказать внучке, как эти стуки она слышит до сих пор – остались в памяти навсегда. Как они стали частью ее жизни, возможно, самой счастливой. Три удара, которые заставляли сердце биться чаще. Есть, кстати, действительно хотелось сильно, Марьяша правильно описала ощущения – будто живот изнутри режет. Но стоило получить вожделенную чуть подсохшую булочку или заветренный бутерброд с сыром, как аппетит тут же пропадал. Наступали удивительное спокойствие, умиротворение и облегчение. Смертельно хотелось спать. А уже утром дожевать остатки булки, сунуть за щеку куски сахара-рафинада. Стуки, звуки, тайное общество, дружба, скрепленная скакалками, клюшками и мячами, – Людмила Никандровна вспоминала то время с грустью, тоской, радостью, болью. За эти вечерние минуты они, спортсмены-подростки, успевали пережить всю гамму чувств, включая опустошение, подобие катарсиса. И познанные в высшей точке или степени эмоции делали их сильнее, мудрее и, самое главное, счастливее. Мила была по-настоящему счастлива в тот момент, когда в окне появлялась клюшка, на которой болтался пакет с едой.

Марьяша, даже засыпая, улыбалась. Наверное, она представляла себе, как стучит хоккейной клюшкой в стену. А Настя не улыбалась. Людмила Никандровна как-то достала старый альбом и убедилась: Настина фирменная ухмылка, которая сообщала миру, что все идиоты и она не имеет с этими людьми ничего общего, появилась уже в четвертом классе. Девочка на фото делает вид, что вынуждена терпеть из последних сил.

Настя закрепила выработанную в раннем детстве ухмылку и пронесла ее через всю жизнь. Даже сейчас, сидя на кухне, она не могла стереть с лица гримасу, которая могла выражать недовольство, презрение, обиду, сарказм, а могла ровным счетом ничего не значить. Настя «наклеивала» на себя эту полуулыбку, защищаясь от всего мира и, наверное, от самой себя.

– Чего ты от меня ждешь? Поддержки? Одобрения? Благословения? Или правды? Может, я должна тебе сказать, что все будет хорошо? Или что твой избранник бросит жену, детей и вы будете жить долго и счастливо? Насть, я устала, правда. – Людмила Никандровна смотрела на дочь, которая, насупившись, драла заусенец на большом пальце, и чувствовала, что наконец разорвала с ней пуповину. Перед ней сидела малоприятная, говоря откровенно, странная женщина, побывавшая в браке, разведенная, мать шестилетней дочери, воспитанием которой не занималась.

Людмила Никандровна хотела привычно одернуть дочь – Настя всегда раздирала заусенцы до крови, – но не стала. Пусть дерет. Не горчицей же ей пальцы мазать, как иногда делают ненормальные мамаши, чтобы отучить ребенка сосать палец.

Настя, поймав взгляд матери, демонстративно сложила руки на коленях.

– Ты меня все равно никогда не понимала. – Дочь все же завела любимую пластинку. – У тебя все вокруг психи.

– А почему я должна тебя понимать? Да, я твоя мать, но к пониманию это не имеет никакого отношения. У нас могут быть разные взгляды на жизнь. Генетически взаимопонимание не передается. И да, ты права, все вокруг психи. Но благодаря тебе я утратила способность удивляться. Что у тебя случилось? Твой новый избранник зовет покорить Эверест? Хочет, чтобы ты стала доброй мачехой его детям? Он шизофреник? Маниакально-депрессивный психоз? Ну или как вариант, которого у тебя еще не было, – зануда, абсолютно адекватный, образованный молодой человек, со стабильной работой и расписанными планами на две пятилетки вперед?

– Я так и знала… – Настя опять принялась за заусенец и наконец оторвала его. Схватила салфетку, чтобы остановить кровь.

– Да, я могу только шутить. В этом мое спасение. Мне, ты не поверишь, тоже бывает плохо так, что выть хочется, как и всем людям. Может, тебя это удивит, никто не счастлив, но все как-то живут. Я нашла свою таблетку от депрессии – Марьяша, ее жизнь, забота о ней. И, конечно, моя работа. Мне жаль, что ты не в состоянии понять, насколько интересно работать, заниматься делом, которое любишь.

– Мам, скажи, а ты папу любила? – вдруг спросила Настя.

– О боже, дети задают этот вопрос лет в одиннадцать, двенадцать, а не в твоем возрасте. Нет, не любила, в твоем понимании. Не умирала от страсти, не теряла себя, не подстраивалась. И, откровенно говоря, твой отец не сделал ничего для того, чтобы вызвать у меня хотя бы чувство благодарности. Я любила бабу Нюсю, тебя, Нинку, Димдимыча, Витю, когда он был маленький. Твой отец… Мне с ним было весело, легко. Я была в него влюблена. Мне нравилось проводить с ним вечера – играть в карты, в шашки, в домино. Нравилось лежать на диване и читать. Смотреть кино – он всегда смешно комментировал игру актеров и сюжетные линии. Он умел меня рассмешить. Мне нравилось смотреть на него со спины – у него была очень красивая спина, широкие плечи. Но к любви это не имеет никакого отношения. Иногда я восхищалась его работой, талантом. Оказалось, этого недостаточно для семейной жизни. И для того, чтобы быть родителем. Возможно, нам как раз не хватило той самой любви, о которой ты говоришь.

– Я думала, мы ему мешали. То есть ты мешала. Работать. Не понимала его, не поддерживала.

– Мне кажется, он сам себе мешал. Илья всегда считал, что достоин большего, что его просто не понимают или завидуют. Ирэна Михайловна, царствие ей небесное, внушала это сыну с раннего детства. Ну и прибавь к этому свойство характера – во всех неудачах винить других. Да, Илью никак нельзя было назвать бесталанным, но, к разочарованию моей свекрови, ее сын до гения недотягивал. К тому же Илья был ленивым. Он окончил архитектурный институт, где находился на хорошем счету, но к реальной жизни оказался не готов. Не мог устроиться на постоянную работу. Брался за проекты, которые благополучно заваливал, потому что был не в состоянии довести работу до конца. Ирэна Михайловна свято верила, что ее Илюша еще скажет свое слово, что его талант наконец пробьет ему дорогу. Но однажды он напился и признался мне, что лучшей работой для него оказалась студенческая стажировка в архитектурном бюро. Он отвечал за сейф и печать. Ему выделили большой стол, абсолютно пустой. В ящике стола лежал ключ от сейфа. Несколько раз в день к нему подходили сотрудники с бумагами, требующими заверения официальным штампом. Илья открывал ящик, доставал ключ, открывал сейф, дул на печать и шмякал на лист. После чего клал печать в сейф, закрывал его на ключ и убирал ключ в ящик стола. Даже если сотрудники вдруг приходили в одно время, Илья не нарушал ритуала. Он возвращал печать в сейф и в том случае, если следующий в очереди человек умолял «шмякнуть побыстрее». Я, когда это услышала, была потрясена. Оказалось, работа мечты моего мужа – ставить печать и отвечать за сейф. А вовсе не создавать, творить, ломать стереотипы, прорываться, плевать в вечность, что всегда ожидала от сына Ирэна Михайловна. Он так и не смог признаться матери, что не просто не хочет, а не может соответствовать ее представлениям о нем. Заказы, которые он получал все реже, ему доставляли настоящие страдания. Илья боялся ответственности, сроков, в которые требовалось уложиться. Если на заказ отводилась неделя, шесть дней из семи Илья страдал от того, что должен сделать этот заказ – ужасный, тупой, бессмысленный, никому не нужный. Ирэна Михайловна, кстати, всегда поддакивала, убеждая и себя, и сына в том, что он не должен размениваться по мелочам. Но, к сожалению, семейная жизнь подразумевает мелочи, регулярные гонорары, а лучше стабильную зарплату с авансами и премиями. Так что, поверь, не я виновата в том, что твой отец не стал великим архитектором.

– Мам, ты думаешь, я опять совершаю ошибку? – спросила Настя, сражаясь с заусенцем, на этот раз на указательном пальце.

– Думаю, да, но мы с тобой миллион раз это проходили.

– Мне кажется, что сейчас все по-другому.

– Конечно, по-другому. У тебя каждый раз не похож на предыдущий. Раньше ты с женатыми мужчинами не встречалась.

– Он не скрывал, сразу предупредил. Он честный! – воскликнула Настя.

– Ну естественно, еще скажи, что порядочный, – отмахнулась Людмила Никандровна.

Она ждала, когда Насте наскучит разговор, но та продолжала сидеть на своей любимой табуретке. Обычно еще и раскачивалась, и Людмила Никандровна удивлялась, как еще табуретка не сломалась. Сейчас Настя опять начала качаться.

– Насть, перестань, пожалуйста, – попросила Людмила Никандровна, не выдержав.

* * *

– Почему мне кажется, что вам страшно? – спросила Анна, и Людмила Никандровна внутренне замерла. Все было именно так – даже когда все казалось благополучным, она испытывала страх. Не тревожность, не повышенное беспокойство, а страх.

– Да, мне страшно. Почти всегда. Даже с Марьяшей. Я сейчас счастлива, с ней, тем, что она рядом. Я ее безумно люблю, но к любви примешивается страх. Я боюсь навредить Марьяше, совершить те же ошибки, что с Настей. Боюсь опять провалить этот экзамен. Ведь, положа руку на сердце, матерью я оказалась никудышней. Да и дочерью, выходит, тоже, раз моя мать меня ненавидит. Сестра из меня тоже так себе – с братом я не стала близка. Разве что подруга из меня получилась, но опять же не моя заслуга, а Нинкина – это она меня когда-то выбрала. Не знаю, что бы я без нее делала. Домохозяйкой, в смысле семьи, я тоже не стала – семью мне всегда заменяли Димдимыч, Нинка, наши учительницы Ивановны. А еще Мишка и вся наша сборная. Потом баба Нюся и Марьяша стали моей семьей. Так что, получается, я завалила все главные экзамены, и остался последний – вырастить Марьяшу. Сделать так, чтобы она была счастлива.

– А Настя?

– Настя… Надо было Нинку слушаться. Вы же знаете: ее сыновья выросли отличными парнями. Настоящие мужики. Я все убеждала себя в том, что у нее мальчики, а у меня девочка. Нельзя сравнивать. А теперь думаю – какая разница? Я вот себя подвела, получается… Когда мы бездарно проигрывали, Димдимыч говорил: «Вы не команду подвели, вы себя подвели». Нинкины сыновья женились, но внуками пока мать не порадовали. Зато невестки панически боятся свекровь и стараются ей угодить. Обе умом не блещут, зато по хозяйству шуршат и мужей встречают не просто готовым ужином, а уже на тарелки выложенным. Разве что тапочки на груди не греют к возвращению мужей. Нинка смеется и говорит, что ее сыновья предпочитают женщин с лоботомией мозга. А Ярик с Гариком до сих пор смотрят на мать, как на тренера, который сейчас отправит делать сто отжиманий или заставит бежать три километра за пятнадцать минут. Впрочем, все детство Нинка так и воспитывала сыновей, по секундомеру. Я вам рассказывала. Юрка, Нинкин муж, всегда держался за сердце, когда жена устраивала детям выволочку, и как мог прикрывал сыновей. Те тоже быстро разобрались, кто в доме самый добрый, и в случае чего бежали к отцу. Ведь только своего мужа – ипохондрика, зануду, пессимиста – Нинка слушалась беспрекословно. И любила его искренне, все годы, считая, что он лучший мужчина на свете. До сих пор так считает. Знаете, я всегда по-хорошему ей завидовала: ее способности любить, принимать и не утраченной с годами легкости. Как и неутерянному желанию гулять, пить, есть, да и просто жить на всю катушку.

Нинка всегда была зачинщицей всех побегов и гулянок. Именно она первой попробовала курить. И учила меня. Мы дымили за забором, держа сигарету в левой руке. Обязательно в левой. Как-то на тренировке после «перекура» Нинка сделала замах для подачи, а Димдимыч стоял рядом. Естественно, он сразу почувствовал табачный запах.

– Нинка, быстро подошла! – заорал Димдимыч. – Руку протянула! С кем курила? Сказала немедленно!

Нинка молчала как партизанка.

– Так, или признаешься и вечером бежишь полтора километра с ускорением или бежишь одна за всю компанию трешечку.

– Со мной, – призналась я вместо Нинки.

– Вот, сразу видно – командный дух! – обрадовался Димдимыч. Вечером мы бежали с Нинкой полтора километра с ускорением. Тренер следил, попивая из фляжки коньяк, и орал на нас в матюгальник на весь стадион.

– Матюгальник? – удивилась Анна.

– Да. Как у милиции. Тогда же микрофонов не было, вот у тренеров тоже были такие матюгальники, – рассмеялась Людмила Никандровна. – Знаете, что дают спорт и сборы? Ощущение силы, того, что ты не умрешь. Потому что уже давно бы умер на марафоне или после шестичасовой тренировки. Но попил водички, и снова играешь, или бежишь, или пресс качаешь. Мы были сильными, наглыми, ничего не боялись. А еще было ощущение свободы. Немыслимое. Мы сидели, запертые в пансионате, не могли шаг влево сделать без разрешения тренера, а чувствовали себя свободными. Не знаю, к чему вдруг я это вспомнила.

– А этот Юрасик, муж Нинки, он тоже спортсмен? – спросила Анна.

– Нет. Он врач-офтальмолог, – рассмеялась Людмила Никандровна. – Нинка поклялась не выходить замуж за спортсмена. Была у нее первая несчастная любовь.

Мы же вообще с мальчиками общаться не умели. С нашими парнями из команды – да. Но они были друзьями. Если нас задирали другие ребята, то мы или мячом могли влупить, или нашим парням пожаловаться, и тогда они могли «случайно» задеть мячом так, что обидчик в раздевалку улетал и головой все шкафчики пересчитывал. Конечно, нас дразнили – «доска два соска», «жирафа», «достань воробушка», «каланча». А тут Нинка влюбилась по уши, да еще и в Сашку Петрова, фигуриста, главного красавца на сборах. Все девочки от него млели. Что уж в этом Сашке находили, неизвестно – может, челку и достаточно длинные волосы. Наши парни все ходили бритые, с куцым чубчиком. Воняли страшно, хохотали, матерились, могли шлепнуть нас по попе в качестве приветствия. А Сашка – нежный одиночник, челочка эта, вихры на затылке. Модный – мать работала переводчицей, сопровождала группы и привозила сыну шмотки и всякие ручки, ластики, фломастеры. Сашка считал себя чуть ли не принцем. Нинка, выше его на полторы головы, просто с ума по нему сходила. Ну и призналась ему в чувствах, зажав в раздевалке между шкафчиками: мол, выбирай – или я, или все эти тощие фигуристки.

– Ну ты же это, жирафа и доска два соска. – Сашка, видимо, от страха и неожиданности совсем мозгами тронулся, раз решил соединить в одном предложении два самых надоевших прозвища.

Нет, Нинка не убила его сразу. Она знала, что он придет в зал – сыграть в шашки или в шахматы с Димдимычем. Сашке льстило внимание чужого тренера, нравилось играть с ним на равных, как взрослые, да и перед нами хотел покрасоваться. Мы-то считались почти полными дебилками. Хуже были только футболисты, у которых все интеллектуальные способности уходили в ноги, а до мозга импульсы не доходили. Вот Сашка, уже тогда с задатками карьериста, старался всем понравиться. Он и был на особом счету в школе – мог прогуливать общеобразовательные уроки, даже тренировки. Считался звездой, подавал надежды. И родительницы в очередь выстраивались, чтобы предложить ему девочку, если он вдруг решит уйти из одиночного катания в парное. Но наши парни считали, что Сашка таскается к нам, девкам, на тренировки, потому что извращенец – нравятся ему бабы покрупнее да повыше. И всегда встречали его появление дружным хохотом:

– О, Санек опять пришел на нормальных девок поглазеть! Слышь, ты только с Нинкой не связывайся, она если на тебя ляжет, ты не встанешь.

Мы-то привыкли, не реагировали, знали, что парни шутят не зло, а по-доброму, они за нас кому угодно голову оторвут, а Сашка всегда краснел и злился. Но тут подходил Димдимыч с шахматной доской, и Сашка снова чувствовал себя особенным. Нашего тренера мы тоже понимали – Сашкина мать обещала ему привезти магнитофон.

Нинка дала такой пас, что даже Димдимыч залюбовался. И еще один. Третий мяч прилетел аккурат в Сашкину голову. Все было как в замедленной съемке – и полет мяча, подкрученного. И попадание в голову. И Сашкина голова, которая вместе с мячом прилетела в стену.

– Нинка, зае… сь! – выдохнул Димдимыч, отмечая подкрутку и силу удара.

Потом он продолжал орать матом, увидев, как Сашка сползает со скамейки. Нинка вырубила парня, который не ответил ей взаимностью, на месяц. Как уж Димдимыч выкручивался, мы не знали. Но Сашка молчал как партизан – не признался, что именно Нинка виновата в сотрясении.

Так что мой вам совет, не как врача, а как подруги, старшей по возрасту – наслаждайтесь жизнью, забросьте все диеты и, если совсем невмоготу, бегайте, прыгайте, танцуйте, пойте. Что угодно. Нинка вот до сих пор в шесть утра на пробежку выходит. Каждый день.

– А вы?

– Я тоже начала. Две недели назад, – призналась Людмила Никандровна. – Даже забыла, насколько это хорошо.

– А что было дальше с бабой Нюсей? Расскажете? – попросила Анна.

– Поначалу все было замечательно. Мы с Ильей развелись, тихо и спокойно. Баба Нюся оказалась права – у него появилась новая женщина. Но мы развелись не из-за этого. Я сама предложила подать на развод. Отчего-то мне хотелось зафиксировать наше расставание и собственную свободу. Мне было важно закончить жизнь с Ильей, чтобы начать жить так, как я сама хотела. Илья обрадовался. Делить нам было нечего. Ирэна Михайловна позвонила, произнесла торжественную речь, сводившуюся к тому, что она все знала заранее, предполагала, что так и случится. Ну и заверила меня в том, что останется для Насти бабушкой, если я того, конечно, пожелаю. Я поблагодарила, но мы обе прекрасно знали, что ни я не воспользуюсь предложением, ни Ирэна Михайловна не захочет снова «играть в бабушку». А потом я стала замечать, что баба Нюся иногда плачет. Стала вставать чуть позже обычного. Бродила по дому, не в силах уснуть. Но в остальном нянечка оставалась прежней. Насте было тогда года четыре, пять. Я предложила отдать ее в садик, а баба Нюся обиделась, расплакалась и еще два дня со мной не разговаривала. Она была категорически против.

Потом я обратила внимание, что наша нянечка расстраивается, причем по пустякам, чего раньше я за ней не замечала. Баба Нюся могла подолгу причитать над убежавшим молоком или стухшими помидорами, которые она вовремя не пустила на борщ. Могла убиваться из-за прокисшего молока или вздувшегося пакета кефира. Раньше бы она или оладьи напекла, или тесто замесила на пирожки. А тут вдруг стояла и плакала над пакетом, не зная, то ли выбросить, то ли оставить.

Как-то у нее в магазине вытащили из сумки кошелек. Денег в нем было совсем немного, кошелек старый, хоть и удобный, но баба Нюся убивалась так, будто лишилась целого состояния. Я подарила ей и новый кошелек и выдала рубль взамен украденного, но нянечку это не успокоило. Ей было не жаль денег. Она себя винила в том, что недосмотрела, не заметила, не схватила вора за руку. Нянечка могла заплакать, если засыхала ее любимая традесканция. Или если видела зацепку на моих новых, купленных пару дней назад колготках. Поначалу я пугалась, старалась утешить бабу Нюсю как могла, а потом, если честно, привыкла. Чего не могу себе простить до сих пор. Я привыкла, что у нянечки глаза на мокром месте, что у нее опять случилось что-то ужасное и непоправимое, и перестала реагировать.

Но после одного случая я поняла, что баба Нюся больна, а я не заметила очевидных симптомов. Я собиралась на работу. Раздался телефонный звонок, и незнакомая женщина сказала, что надо идти к церкви и забрать бабу Нюсю.

Баба Нюся сидела на бордюре около церковных ворот и плакала так, будто потеряла близкого родственника. Настя играла на детской площадке рядом с церковью. Люди подходили и спрашивали, что случилось. Баба Нюся раскачивалась из стороны в сторону, обняв себя руками, и не издавала никаких звуков. Просто сидела и качалась, а из ее глаз текли слезы. Я подняла ее и повела домой. Оказавшись в квартире, наша нянечка легла на диванчик, который стоял в детской комнате, и отвернулась к стене. Прибежали соседки, накапали капли, попытались выяснить, что случилось, но баба Нюся не отвечала. Наконец, когда все ушли, а я уговорила нянечку выпить чай, она объявила, что не может считаться крестной матерью Насти. И в Бога больше не верит.

Оказалось, баба Нюся решила показать Насте службу и постепенно вводить ее в лоно церкви, заниматься духовным воспитанием и даже подумывала об уроках для малышей в воскресной школе. Они немного припозднились и зашли в храм в тот момент, когда священник ходил с кадилом.

– Этот дядя пукнул, поэтому плохо пахнет? – спросила Настя настолько громко, что слышали все прихожане. – Пойдем отсюда.

Баба Нюся покраснела. Кто-то из прихожан хихикнул. Священник страдал обильным потоотделением, и к тому же у него всегда пахло изо рта. Стерпеть это амбре могли только верные бабули, вроде бабы Нюси. Многие чувствительные к запахам прихожане вовсе переставали ходить в эту церковь, поскольку даже запах ладана не всегда перебивал смрадный дух батюшки. Ему уже и врачей советовали, и куски мыла дарили, а все никак.

– Давай к иконам подойдем, свечку поставим, – предложила баба Нюся.

– Это же просто картинки. Я тоже так могу нарисовать, – ответила Настя.

Да, церковь старинными иконами похвастаться не могла, а Настя, каким-то детским чутьем уловив фальшь, даже не грубую подделку, поняла, что это попросту картинки, развешанные по стенам. И опять вердикт ребенка услышали все находившиеся в церкви.

Но последней каплей стало то, что Настю взяла за руку матушка и повела к батюшке. В воспитательных целях она рассказала воспитаннице бабы Нюси про чертей и буквально засунула в Настин рот просвиру и заставила ее выпить глоток вина. Все, что матушка успела затолкнуть ей в рот, Настя благополучно фонтаном на нее и выплюнула.

– Вы глупая, раз в такую ерунду верите, – сказала девочка совершенно спокойно.

Тут уже самые стойкие прихожане начали прыскать в кулак – матушка действительно не отличалась особым умом и сообразительностью. Так что буквально за несколько минут, проведенных в храме, Настя высказала все, о чем все молчали. И сделала это без всякого страха или смущения, которых ждут от детей.

– Атеистка, – сказала баба Нюся и с тех пор так Настю и называла. Кличка приклеилась. Нянечка больше не пыталась привести девочку в храм и рассталась с планами на воскресную школу.

Но я знала, что бабу Нюсю потрясло не то, что она не смогла привить ребенку веру, а то, что Настя говорила правду. Нянечка плакала, осознав, что ее воспитанница растет девочкой, которая видит то, что не должен видеть и понимать ребенок.

Баба Нюся с того дня следила за Настей очень пристально, но ничего особенного не происходило. Та по-прежнему любила держать нянечку за руку, когда они шли в магазин или гулять. Жалась к ней, когда мимо пробегала собака. Настя вела себя как обычная девочка, залюбленная, оберегаемая от всех бед и напастей. Когда ей исполнилось шесть лет, баба Нюся стала готовить мою дочь к своей смерти. Нянечка все чаще стала повторять своей воспитаннице, что скоро уйдет на небеса.

– Ты не уйдешь на небеса, тебя в землю зароют, – отвечала Настя.

– Тело зароют, а душа отлетит.

– Куда? В облака?

– Да, и еще выше.

– Хорошо, тогда сначала научи меня, – спокойно потребовала Настя.

– Чему? – удивилась баба Нюся.

– Готовить. Если ты умрешь, что я буду есть? – пожала плечами Настя.

Баба Нюся стала учить мою дочь готовить, разрешая стоять рядом, лепить из теста кружочки для пирожков, вырезать чашкой кругляшки для пельменей. Настя, которую до этого я не могла засадить за стол и заставить писать хотя бы печатными буквами, быстро освоила этот навык и старательно записывала за своей нянечкой рецепты.

Иногда я невольно слышала, о чем разговаривали баба Нюся и Настя.

– Ты пойдешь в школу, там будет продленка. Зачем тебе няня? Ты уже станешь взрослой, – говорила нянечка.

– Ты не няня. Ты бабушка, – резко отвечала Настя. А потом, подумав, добавляла: – Ты не бабушка. Бабушки у меня вроде есть, но их нет. Ты старенькая мама.

Я стала переживать за здоровье бабы Нюси. Боялась, что вдруг что-то случится с сердцем, а я буду на работе. Или что нянечка умрет на глазах, а то и на руках у Насти. Поделиться мне было особо не с кем. Нинка и та сказала, что я переживаю на пустом месте. Но неожиданно я нашла понимание у Мишки. На очередной встрече однокурсников я призналась, что беспокоюсь за бабу Нюсю.

– Баба Нюся так никогда не сделает, – улыбнулся Мишка. – Она, судя по твоим рассказам, настолько любит Настю, что точно не станет при ней умирать. Сделает все, чтобы оградить ее от бед. И она еще не все рецепты продиктовала. Кстати, гениальная идея – заставить бабу Нюсю жить, пока она не надиктует все, что знает. Твоя дочь умнее нас всех, вместе взятых.

– Все девочки интересуются готовкой, – не согласилась я. – Когда я вижу в Настиных руках нож, мне плохо становится. Баба Нюся уже почти ничего не видит.

– Ну а что ты хочешь? Возраст. Вы же два года назад ее юбилей отмечали. Сама рассказывала, как баба Нюся водку пила, будто воду. Вот и считай. – Мишка помнил дни рождения однокурсников, преподавателей и всех дальних родственников по всем линиям. Людмила Никандровна всегда восхищалась этим свойством его памяти.

«Это ведь тоже расстройство своего рода, да?» – улыбался Мишка. «Расстройство, конечно, но всем кажется, что ты ужасно милый, внимательный и чуткий», – отвечала Людмила Никандровна.

– Только мой тебе совет, – продолжал Мишка. – Когда баба Нюся умрет, не скрывай это от Насти. Она не поймет. И отложи деньги на похороны. Тебе придется всем заниматься.

– Ой, давай не будем об этом. – Я отмахнулась, но Мишка как в воду глядел.

Баба Нюся умерла раньше, чем Настя успела заполнить рецептами свою тетрадку. Но умерла так, как и предсказывал Мишка: не на глазах у Насти. Она уложила свою воспитанницу спать, поцеловала, дождалась, когда та уснет глубоким сном, и ушла к себе в квартиру, чего не делала много лет. Она давно к нам переехала, перевезла все вещи, принесла посуду и всегда ела из «своей», хотя я не понимала, почему нельзя пользоваться общим сервизом. Даже обижалась. Но баба Нюся упрямо наливала суп, который сама и сварила, в собственную тарелку. Для меня она тоже завела отдельную посуду и, если я случайно наливала чай в чашку, считавшуюся гостевой или Настиной, вырывала ее из моих рук и выливала чай в раковину. После чего заваривала новый – в «моей» чашке. Баба Нюся завела для Насти отдельное белье и даже мне не разрешала ложиться на детскую подушку. Если я собиралась почитать дочери книжку на ночь, баба Нюся застилала часть кровати пледом и только после этого разрешала мне лечь. На плед, но не на Настину подушку. Не на детское одеяло и, не дай бог, – простыню.

Баба Нюся вела наш дом – я полностью и безоговорочно передала ей все полномочия. Ужины, стирка, глажка, уборка – нянечка управлялась со всем. Я, когда мыла посуду, тут же клала вымытые столовые приборы в ящик. Баба Нюся доставала весь ящик, перемывала ножи, вилки, ложки и тщательно вытирала, чтобы все сверкало и не было разводов. Баба Нюся и меня приучала к порядку. Во взглядах на порядок в шкафах мы с нянечкой были едины – складывали по цветам, развешивали. Настя же все разбрасывала, запихивала, комкала, и мы с бабой Нюсей не знали, как приучить ее быть аккуратной.

– Я вас прекрасно понимаю! – вдруг воскликнула Анна, до этого молчавшая. – Моя мама считает, что я странная, потому что ножи и вилки раскладываю бочком. Понимаете? Ровно, а не кучей. И терпеть не могу сколы на тарелках.

– Сколы… Я все гадаю, есть ли взаимосвязь Настиных странностей с влиянием бабы Нюси?

Я вдруг поняла, что у Насти отсутствуют страхи, присущие всем людям, а детям особенно. Да, вроде бы считалось, что дочь боится собак. Но она могла целоваться с соседским лабрадором. Настя не боялась тараканов, пауков, пчел. Могла подойти и спокойно прихлопнуть насекомое. Ее отец, кстати, ужасно боялся пчел, до истерики просто. Настя не боялась и смерти.

Я начала с ней разговаривать о том, что баба Нюся уже старенькая, плохо себя чувствует и, возможно, ей придется лечь в больницу. Настя выслушала спокойно и сказала:

– Ты хочешь сказать, что она умрет? Я знаю. Только не плати врачам, чтобы ее лечили. Пусть лучше один раз отмучается.

Мне стало плохо, я начала задыхаться. А Настя вдруг начала рассказывать то, что узнала от нянечки.

Баба Нюся часто рассказывала ей про смерть и как именно хотела бы умереть. Ее родной брат долго мучился, тяжело болел почти шесть лет. Онкология. Врачи давали не больше года, но он протянул дольше благодаря заботе семьи. Однако его смерти ждали как облегчения от непосильной ноши – все ценные вещи давно были проданы, семья жила впроголодь, чтобы продлить ему жизнь хотя бы еще на несколько месяцев. На похоронах никто не плакал, даже вдова. Все ожидали избавления и начала новой жизни. Усталость – вот что чувствовалось на похоронах.

Баба Нюся все время повторяла Насте: «Если я заболею или у меня остановится сердце, ты должна сказать маме, чтобы ничего не делала». Нянечка не хотела, чтобы ее остановившееся сердце снова заставляли биться.

Ее тетя по материнской линии страдала от другого недуга – деменции. И это оказалось не менее страшным, чем онкология. Баба Нюся рассказывала, как ее тетя не узнавала близких, могла уйти не пойми куда в одной комбинации. Как изводила своего мужа. Но вдруг случались моменты просветления, когда тетя становилась прежней. И тогда ее муж был счастлив. Никто не знал, когда тетя не узнает любимую племянницу, когда бросится на родного мужа с кулаками. Никто, даже врачи, не давали прогнозов – сколько продлятся мучения тети и ее близких. На этот случай Настя тоже получила четкие инструкции от бабы Нюси, которые она, как и рецепты, аккуратно записала печатными буквами в свою тетрадку. Я должна была отправить бабу Нюсю в психушку. Даже если она будет сопротивляться. Тетку моей нянечки родные, естественно, в психушку не отправили, и она превратила их жизнь в ад.

Тетка бабы Нюси прожила долгую жизнь в беспамятстве, но у ее мужа уже были другая жизнь и другая женщина. И они тоже ждали, когда деменция заберет ту, которая уже никому не была нужна, не узнавала близких и жила в своем мире, где кругом были враги. Когда тетка моей нянечки в очередной раз бродила по округе в сорочке, босая, в поисках не пойми чего, ее мужу звонили соседи и говорили, где ее видели. Но муж больше не бежал ее искать и уводить домой. Однажды он просто положил телефонную трубку. От усталости и отчаяния. От того, что дальше так продолжаться не могло. И тетка бабы Нюси замерзла в сугробе. К ее счастью, она не понимала, что умирает и что лежит в сугробе, а мимо идут люди. И никто, даже муж, не ищет ее и не спешит спасать. Наверное, она умерла, думая, что проснется утром в своей кровати, а рядом будет сидеть муж и протягивать чашку горячего чая с лимоном. Баба Нюся надеялась, что в последний момент ее тетка думала про чай с лимоном.

Я настояла на том, чтобы баба Нюся прошла полное обследование. Договорилась с поликлиникой и лично водила ее по врачам. Мы сидели в очередях, ждали приема, а я старалась запомнить, зафиксировать все, что видела. Я будто находилось в кино и смотрела фильм. Или вернулась в молодость, когда проходила практику и наблюдала, остро чувствовала, переживала за каждого пациента. Отчего-то я думала, что мне необходимы эти наблюдения, эта жизнь в коридорах поликлиники, бесконечные разговоры.

Для светских выходов в поликлинику у нашей нянечки имелись специальные платья и блузки. На ночь она накручивалась на бигуди. Меня баба Нюся заставляла надеть парадное платье и сделать солидную прическу.

Нянечка всегда встречала в очереди знакомых. Разговоры повторялись, но мне они не надоедали:

– Ну что, совсем зрение потеряла? – спрашивала баба Нюся у сидящей в очереди к окулисту старушки, тоже нарядной, с маникюром и кольцами чуть ли не на каждом пальце.

– Да я с физиотерапии, вот и решила заглянуть сюда для профилактики, – отвечала старушка. – Ой, ты знаешь, Наташка Смирнова умерла.

– Да, слышала, жалко Наташку, – отвечала баба Нюся. – А как там Ленька? Жив еще?

– Звонил недавно. Еще как жив. В ресторан приглашал. Ему уже восемьдесят три, а никак не успокоится. Он же опять вдовец, – хихикала старушка.