– Мам, ты не ответила, почему медицина? – напомнила Настя.

– У Димдимыча был роман с Лидией Ивановной, которая преподавала в нашей школе химию. А биологичка, Наталья Ивановна, вела биологию. И у нее была, так сказать, связь с нашим Димдимычем, но раньше. Эти две женщины, работавшие в одной школе, обе оставшиеся одинокими и бездетными, каждый день встречались в коридорах и в учительской и умудрялись не разговаривать последние лет десять. Когда Димдимычу поставили диагноз и сообщили, что жить ему осталось несколько месяцев, химичка и биологичка столкнулись в больничном коридоре. Они установили четкий распорядок, по очереди дежуря у постели больного. Димдимыч не оставался один ни на минуту. Он и попросил своих Ивановн – он так в шутку их называл: «мои Ивановны» – подготовить нас с Нинкой в медицинский. Они обещали и сдержали слово. Гоняли нас как сидоровых коз, только не по стадиону, а по учебникам. Я ныла, говорила, что вообще в мед не собиралась, даже не думала. И вообще, с чего вдруг Димдимыч за меня попросил? За Нинку – да, понятно, но меня он особо не выделял.

– Он считал тебя очень умной, восхищался твоим умением просчитывать игру, – сказала мне как-то Лидия Ивановна. – А ты капризничаешь, как маленький ребенок. «Буду учить – не буду, хочу – не хочу». Ты должна, понятно?

– Какая разница, почему он тебя выделил? Главное – результат. Ты не имеешь права его подвести, – воскликнула возмущенно Наталья Ивановна, когда я тоже сказала, что не собираюсь в мед и Димдимыч ошибся, наверное.

Мы с Нинкой занимались дополнительно химией и биологией, причем бесплатно – жесткое условие Димдимыча. И в голове была только одна мысль: если мы не поступим, тренер нас убьет. Было уже совершенно не важно, что Димдимыч умер. Мы все равно считали его живым. Но даже если дух наставника не стал бы являться нам по ночам, чтобы напугать до смерти в случае непоступления, то Лидия Ивановна и Наталья Ивановна точно бы нас укокошили. Не задумываясь. Биологичка бы нас на свою любимую указку насадила и, как бабочек, к стене бы пришпилила. А химичка просто взорвала бы, и дело с концом.

Надо было поступать любой ценой – мы это осознавали. Использовать все возможности. И возможность появилась – квота на профессиональных спортсменов-разрядников. Возникшая мода на студенческие спортивные команды, спартакиады, соревнования между факультетами заставляла приемную комиссию закрывать глаза на оценки спортсменов на вступительных экзаменах. Мы же с Нинкой отлично все сдали – преподаватели удивлялись, что «квотницы» сдали экзамены на высшие баллы. Оказалось, мы бы поступили и без квоты.

Но на этом наши мучения не закончились. Димдимыч взял со своих любимых женщин слово, что они не только помогут нам поступить, но и проследят, чтобы мы непременно получили диплом. И две Ивановны продолжали нас с Нинкой опекать. Димдимыч так не мучил нас, как они. Мы отчитывались после каждой сессии, и, если получали «хор», это считалось позором.

– Пойдешь в институт физкультуры, – фыркала Наталья Ивановна, – пусть Димдимыч в гробу перевернется.

Никакие объяснения – что приходится подрабатывать, чтобы не умереть с голоду, – не действовали. Нужно было учиться так, чтобы тренеру не было за нас стыдно.

– Жаль, что ты не заставила меня заниматься спортом, – сказала Настя, – может, и из меня что-то получилось бы. Ты вырастила из меня домашнего хомячка, который бегает в колесе. А куда бежит и зачем, не понимает.

– Иногда мы все немного хомячки. Хотела у тебя спросить… можешь не отвечать…

– Ты про церковь? Буду ли я туда еще ходить? Не знаю. У меня такой банальный бабский интерес: что будет дальше? То есть я, конечно, знаю, но просто убедиться.

– Ну это уже хорошо. Любопытство – признак здоровья, – улыбнулась Людмила Никандровна.

Настя пошла на следующую спевку в церковном хоре и рассказала матери, что все случилось так, как и ожидалось, – прямо по нотам. Коля демонстративно ее не замечал и стал оказывать знаки внимания солистке – девушке со всех сторон, как ни посмотри, правильной. Да еще и с богатым приданым – ее отец пожертвовал церкви какую-то редкую икону. И обещал, что дары на этом не закончатся. На спевке присутствовал и Колин отец – священник. Девушка была ему представлена. Остальные претендентки грызли концы своих платков от зависти и отчаяния.

– И что тебя удивляет? Ты же была готова к такому финалу истории? – заметила Людмила Никандровна.

– Да, – ответила Настя, – только одного я не могу понять. Почему он выбрал именно Дашу?

– Потому что у нее богатый отец. Разве этого не достаточно?

– Мам, от нее пахнет. Не просто пахнет, а воняет. По́том. И изо рта тоже пахнет, будто она зубы не чистит. Я даже стоять рядом с ней не могла. Она не бреет подмышки, да и ноги тоже. И мам, она правда страшная. Толстая и прыщавая. Да как он с ней спать будет?

– Как, как? Помолясь! – не удержалась от шутки Людмила Никандровна.

* * *

Настя жила дома. Мать вроде бы тоже находилась в стабильном состоянии. А Людмила Никандровна готова была уверовать в любого бога и молиться хоть березе с ясенем, хоть писать запросы во Вселенную, чтобы этот период спокойствия продлился еще немного.

Каждый вечер Настя читала Марьяше на ночь, а потом приходила Людмила Никандровна поцеловать внучку и пожелать ей спокойной ночи. Но Марьяша просила: «Бабушка, расскажи что-нибудь! Ну пожалуйста!» Настя перебиралась к стенке, Людмила Никандровна ложилась с краю, а Марьяша оказывалась посередине – между мамой и бабушкой. Людмила Никандровна прикрывала глаза, будто думая, какую историю рассказать, но загадывала запомнить этот момент – как они втроем лежат на узкой детской кровати и как это удивительно хорошо и спокойно.

Людмила Никандровна рассказывала Марьяше и Насте про Димдимыча, тренировки, море. Она вспоминала, как пахнет волейбольный мяч – особый, ни на что не похожий запах. А запах утреннего моря отличается от вечернего. Людмила Никандровна пыталась передать внучке и дочери те ощущения, которые удивляли ее в детстве. Рядом с домом был заброшенный пустырь. И соседи собирались покосить траву, выполоть бурьян и навести порядок. Но все ограничивалось разговорами. А маленькой Миле очень нравился этот заросший пустырь. Она придумывала себе героев, которые могли там поселиться, – мышек, птиц, насекомых. Людмила Никандровна рассказывала про то, как страшно слушать вой ветра и как в детстве она боялась шторма. Не из-за волн – из-за звуков. Рассказывала, каким теплым бывает дождь, и купаться в море во время дождя – непередаваемое удовольствие. Будто в теплой ванне, когда еще сверху льется вода из душа. И каким бывает холодный дождь – острый, бо́льный. Капли бьются о воду со стуком, будто кто-то в дверь стучит. Людмила Никандровна рассказывала только правду – Марьяша тут же чувствовала, если бабушка «придумывает».

– Не придумывай, я уже большая, – обижалась внучка, если Людмила Никандровна начинала сочинять про волшебных рыб, которые водятся в море, или про птиц, которые умеют говорить и всегда помогают человеку.

И Людмила Никандровна никогда не придумывала для внучки «сказки». Бакланы кричат громко и противно. Медузы бывают красивыми, но не те, которые в море, а те, что обитают в океанах. Морские медузы – противные. Когда их много, кажется, что море похоже на надувной матрас. Грязный, будто в песке. Медузы ведь тоже не белые, как на картинках, а серые. Щупальца не голубые, а чернильные. Марьяше все было интересно, и она могла замучить вопросами: «А что было, когда мне было два годика?», «А что ты любила есть в детстве?», «А какая была прабабушка раньше?».

Как-то, когда Марьяша уже уснула, Настя шепотом спросила у матери:

– Мам, скажи, почему я живу будто без корней, без памяти? Марьяша все помнит. У нее ранняя память, а у меня нет. Или мне так кажется. Я не понимаю, почему меня все время куда-то несет, будто я без опоры, без фундамента, без балласта. Хотя у меня есть ты, и Марьяша, и бабушка, и дом. Знаешь, чего я по-настоящему боюсь? Из таких, как я, получаются идеальные фанатки-террористки. Или самоубийцы. Знаешь, что меня останавливает? Нет, не вера, не какие-то моральные устои, даже не ты и не Марьяша. Единственное, что меня держит на земле на двух ногах: страх, лень и комфорт. Да, я собиралась залезть в прорубь. Но ведь то, что Коля меня бросил, было совсем ни при чем. Кто мне мешал нырнуть без него? Так нет же. Я в тот момент думала только о том, что мне холодно. А будет еще холоднее. Почему у меня так развиты животные, а не человеческие инстинкты? Да, я держала пост, пыталась быть веганкой. Но ты же знаешь, когда мы с Женей жили, я тайком меняла соевое молоко на обычное. Просто потому что мне так вкуснее. А с Колей… Я увидела себя в зеркале и поняла, что выгляжу страшилой. Мне ведь совершенно не идут длинные юбки и платки. Когда я занималась йогой, думала не о дыхании, застряв в позе, а о том, что пора сделать маникюр. Помнишь Дэна? Ну который Денис? Байкер. Ты еще с ума сходила, когда я с ним встречалась. Волновалась за меня. Знаешь, почему мы расстались? Не из-за сотрясения мозга, а из-за мухи. И моей постоянной тошноты. Представляешь, меня все время тошнило, просто выворачивало кишки. В машине никогда не тошнило, а на мотоцикле хоть сразу пакет для рвоты подставляй. Я терпела как могла. А потом в очередную поездку проглотила муху. Меня наконец вырвало так, как в старых фильмах ужасов про изгнание дьявола. Все – мотоцикл, Дэн, я сама, – все в блевотине. Только я думаю, а вдруг мои животные, жизненные инстинкты, которые меня спасают и защищают, ослабнут? Вдруг мои эгоистические потребности – есть, спать, находиться в тепле и комфорте – однажды не станут превалировать над остальными? Я не знаю, в какую сторону меня унесет. Мне нужен балласт, в прямом смысле слова. Груз, который не давал бы мне ни уйти под воду, ни вынырнуть на поверхность. Или я сама такой балласт, который держит тебя и не дает возможности оторваться и жить свой жизнью?

* * *

– И вот тогда я, лежа в Марьяшиной кровати, решила рассказать Насте о том, что в ее жизни была баба Нюся, которую она совершенно не помнила. Это ведь тоже удивительное свойство детской памяти. Многие взрослые сохранили эту способность – стирать воспоминания. Спасительное свойство психики на самом деле. Мы действительно не помним – людей, собственные чувства, обстоятельства, которые принесли нам боль. Настя тоже вычеркнула бабу Нюсю из своей памяти, хотя ближе у нее никого не было. А может, и вправду была слишком мала, чтобы запомнить. А я иногда думаю: забудет Марьяша свою прабабушку или будет помнить?

Людмила Никандровна замолчала. Молчала и Анна.

– О чем вы думаете сейчас? – спросила Людмила Никандровна.

Анна не ответила.

– А я думаю о том, что уже мне пора в клинику, – рассмеялась Людмила Никандровна. – Сейчас я должна рассказать вам о своем муже, первом и единственном, отце Насти. Да я про бабу Нюсю, если честно, сама забыла. Ну что вы со мной делаете? Так мы точно дойдем до моих детских травм, кошмаров и фобий.

– А у вас есть фобии? – спросила Анна с искренним интересом.

– Конечно. У каждого человека есть.

– Мне кажется, у меня нет. То есть стандартных нет – высоты не боюсь, глубины тоже. К паукам, змеям отношусь спокойно.

– Люди. Главная человеческая фобия. Все люди боятся себе подобных. Антропофобия. И речь не обязательно идет о незнакомцах. Многие боятся детей, родственников, мужа… то есть самых близких. Страх может быть безотчетным, беспочвенным. Вот у меня он есть. Незнакомые люди, пациенты с тяжелыми диагнозами меня не так пугают, как мои близкие. Свекровь, муж – началось все с них. Конечно, не в форме острой болезни. Тремор. Он впервые появился тогда, после знакомства со свекровью. А еще я в туалет все время хотела. Свекровь даже думала, что у меня хронический цистит.

– Вы развелись из-за свекрови? – спросила Анна.

– И да, и нет. На самом деле ни одна семейная пара не может назвать причину развода. У мужчины будет одна версия, у женщины другая. Ни разу за всю свою практику я не слышала, чтобы пара сошлась во мнении, из-за чего произошел разрыв. Даже если случилась измена, ставшая официальной версией и причиной, всегда находилось что-то еще. У меня была пациентка, которая ушла от мужа. Она мне сказала: «Я устала». И устала она не от мужа, не от его похождений, а от дома. Ей не хотелось жить в доме, который они с мужем построили. Надоело отмывать два этажа и стирать пыль с ваз, любовно выбранных и привезенных из поездок. Ей было все равно – ходит муж налево или направо. Она мечтала опять поселиться в квартире, своей собственной. В городе, а не в загородном прекрасном поселке. Жить в шуме и гаме. Ей хотелось дышать выхлопными газами, курить в форточку и вернуться в то время, когда она бегала, дышала, курила, ела на ходу, пила мерзкий кофе из картонного стакана. А муж сказал, что все из-за того, что у них не было детей. И его измена тоже от бездетности. Вот если бы жена родила, он бы не пошел на сторону.

– А у вас? Вы знаете, в чем причина вашего развода? Наверняка да, – спросила Анна.

– Нет, не знаю. До конца не знаю. Не было непримиримых противоречий или еще чего-то. Все как-то само собой завершилось. А баба Нюся была тем человеком, который примирял меня с действительностью, благодаря ей я могла нормально дышать, не ронять чашки из рук, не покрываться липким потом от приливов жара и не сидеть на унитазе с приступами то цистита, то диареи.

У меня ведь был счастливый брак на самом деле. С Ильей, мужем, мы, можно сказать, хорошо жили. Да, свекровь, конечно, не подарок судьбы, но редко кому везет со свекровями. Ирэна Михайловна была не против меня конкретно. Я ей даже нравилась, как мне кажется. Но как бы это объяснить? Я в качестве невестки для нее была как яблоки на рынке. Она купила первые попавшиеся на глаза, с виду хорошие, а потом сожалела, что не попробовала другие. Возможно, у другого прилавка лучше. Или как блузка в магазине. Купила, потому что понравилась, а потом увидела другую. И ведь знала, что не надо покупать первую попавшуюся, а поискать еще.

Свекровь дала согласие на брак, потому что боялась, что ее сын вовсе не женится. Илья ведь действительно не интересовался матримониальными узами. Ему исполнилось уже тридцать пять, когда он на мне женился, пограничный возраст. Еще чуть-чуть – и начнут косо смотреть: что за мужчина, оставшийся неженатым и бездетным к, например, сорока годам? Или другой ориентации, или больной, или сумасшедший. У нас ведь женщины рассуждают как – если мужчина разведен пять раз к тем же сорока годам или у него пятнадцать детей по всем городам разбросано, то это хорошо. То есть плохо, конечно, но и хорошо – значит, опыт есть, детей иметь может. Ну и каждая женщина надеется, что именно она станет «той самой, ради которой». И даже лестно выйти замуж за ловеласа и удерживать его. Адреналин плюс пребывание в постоянном тонусе. Ирэна Михайловна согласилась с выбором сына и была даже рада первое время. Но потом решила, что есть более достойные кандидатуры в невестки. Тем более что рейтинг сына, женившегося и вскоре ставшего отцом, лишь вырос.

Мы с Ильей поженились по любви. Одинаково смотрели на жизнь, пусть и с разных сторон – я с более прагматичной, он оставался романтиком. Но у нас были одинаковые вкусы, чувство юмора и, что немаловажно, ценности. Что такое хорошо, а что такое плохо – важный вопрос для брака. Если у людей одинаковые критерии, они точно уживутся. Если есть хоть малейшие расхождения – кого и за что считать подлецом, как реагировать на предательство, ложь, испытывать ли чувства благодарности, верности, привязанности и ответственности, – тогда не стоит и начинать.

Я училась, работала. Моя мама тогда жила дома, я ее еще не забрала в Москву – до этого было очень далеко. Свекровь приезжала по выходным лишь для того, чтобы сообщить, что я все неправильно делаю – не так готовлю, не так за ребенком ухаживаю. Но я на нее даже не обижалась, просто слушала вполуха. После рождения Насти мне стало легко. Не знаю, как объяснить. Легко жить, легко все выдерживать, успевать. Илья говорил, что меня будто подменили и я вдруг стала похожа на Нинку. А мне просто хотелось бежать в разные стороны одновременно, причем с удовольствием. Хотелось свернуть горы. Не накатывала апатия, я не чувствовала усталости. Нет, крылья у меня не выросли. Скорее, штепсель включили в розетку. Так у меня бывало перед играми, когда гормоны зашкаливают и ты играешь легко, без всякой усталости. Удивительное чувство на самом деле. А тогда, после рождения Насти, я все время находилась в таком состоянии. Почти те же эмоции дает ощущение влюбленности, в первые пару месяцев. А потом все проходит, гормональный фон стабилизируется, и все, чего человек не замечал, вдруг вылезает из всех щелей. Как правило, наступает разочарование, в некоторых случаях – депрессия.

– Что-то ты активная какая-то, – удивлялась Ирэна Михайловна. – Слишком много кофе пьешь. Или таблетки какие употребляешь? Ты же у нас спортсменка – вы же все на допинге с детства.

Я тогда даже ходить спокойно не могла – бегала. Без кофе, без допинга. Я улыбалась свекрови, как дурочка из переулочка, и показывала шкафчики – кофе в доме просто не было. Я не дерзила ей, не отвечала, когда она говорила очевидные глупости или пыталась меня задеть. Мне было хорошо. Я свято верила в то, что мир прекрасен, все люди – замечательные, а проблемы решатся сами собой. Кстати, все так и получалось – будто падало мне на голову. Нужна коляска для Насти? Как раз знакомая по детской площадке отдавала свою, почти новую. И даром. Санки? Пожалуйста – соседка принесла. Одежда? Еще одна подруга купила и не угадала с размером. Илья зарабатывал стабильно. Вот тогда я и наняла для Насти нянечку. Бабу Нюсю. Она мне тоже на голову свалилась, причем в прямом смысле слова – соседка, жила двумя этажами выше. Мы сталкивались в лифте или во дворе, иногда в магазине. Баба Нюся, кстати, терпеть не могла мою свекровь, а вот Илью обожала. Всегда про него спрашивала.

– Ну что, свекровка та еще бабка оказалась? Прям умирает над внучкой, да? – шутила баба Нюся.

– Она имеет право на личную жизнь. Не обязана она сидеть с внучкой, – улыбалась я.

– Илюше-то успеваешь готовить или он на сосисках сидит? – волновалась баба Нюся.

– На сосисках, – радостно докладывала я.

Можно сказать, баба Нюся сама себя наняла к нам нянечкой, сама установила зарплату и день выплаты. Провела ревизию холодильника, выбросила в мусорное ведро привезенные свекровью ее фирменные сырники, и быстро заграбастала в свои объятия Настю, которая вдруг затихла и уснула, хотя до этого орала как резаная.

У бабы Нюси, естественно, имелось на все собственное мнение и свои взгляды на воспитание младенца. Наша новая нянечка быстро освоилась, поняв, что я полоумная счастливая мать, вся в работе и учебе, но при этом не заполошная, а скорее с легкой придурью, а Илья вообще идеальный мужчина – ни во что не вмешивается, только деньги дает. Баба Нюся взяла на себя ответственность за все – питание Насти, график прикорма, даже походы в детскую поликлинику на взвешивание. И однажды она решила покрестить свою воспитанницу.

– Ребенку ангел-хранитель нужен, защита. Ангел раскроет крылья и убережет от бед, – сказала баба Нюся, но я не придала значения ее словам.

При любом удобном случае нянечка заводила речь о том, что нужно начать поиски крестных для Насти и определить наконец дату. Надо же столько купить: и рубашку крестильную, и крестик – и все подготовить. Когда Настя заходилась в плаче, баба Нюся качала головой и авторитетно замечала:

– Если покрестить, спокойнее станет.

Я уже говорила, что совместная жизнь возможна, когда люди в одну сторону не только смотрят, но и думают. Так вот мы с Ильей в сторону крещения вообще не думали. Не из-за религиозных соображений, а просто потому, что других забот хватало.

– Давайте потом, – отвечала я. С бабой Нюсей мне не хотелось ссориться, поскольку она за короткое время стала для меня подарком судьбы. Она успевала и за Настей смотреть, и за продуктами ходить, и борщ варить.

Да еще Настя стала плевать грудь. Немного сосала и сразу отворачивалась и начинала плакать. Я вкладывала ей грудь в рот, но все без толку. Я сцеживалась, но молока все равно не хватало. Но я же упертая – надо кормить, значит, буду. Пила какие-то травы для усиления лактации, придерживалась диеты. И дико завидовала Нинке, которая могла и кормить, и есть все, что захочется, и вино пить. Нинке даже материнство давалось легко и без усилий. Ее старший, Ярик, пошел в мать – ел, спал, всегда улыбался, рано сел, рано пополз, пошел, заговорил. Нинка, правда, с рождения каждый день делала с сыном гимнастику, освоила массаж для младенцев и бросала Ярику игрушки, чтобы тот их ловил. Хватательный рефлекс у ребенка был развит прекрасно. А поймать он мог все, что пролетало мимо него. Ну и младший, Гарик, глядя на старшего, ел, спал, не капризничал, терпел, когда мать делала ему массаж, развивая плечевой пояс. Нинка могла уснуть днем, уложив рядом сыновей, и те тоже покорно засыпали без всяких укачиваний и песней-плясок с бубнами. Вечером мальчишки тоже быстро засыпали, согласно режиму. Иначе Нинка устроила бы им еще и вечернюю тренировку с ползаньем за игрушками или заплывом в ванне. Нинка освоила не только массаж. Она учила детей плавать под водой, задерживать дыхание. Мальчишки не имели возможности просто сидеть в ванне, шлепать ладошками по воде и ждать, когда им мама польет на голову водичку, да так, чтобы не попала в глазки. Нинка надевала сыновьям на головы шапочки – обычная ткань, проложенная пенопластовыми вставками, – и заставляла проплывать четыре ванны. Я когда это видела, всегда хохотала. Она оставалась спортсменкой – три ванны, пять ванн. Отдых – это ныряние на месте.

Я же не могла заставить Настю делать хоть что-то. Она боялась воды, и процесс купания всегда сопровождался слезами. Массаж с профессиональной детской массажисткой тоже начинался слезами, и к концу Настя уже закатывалась в истерике. Ей было неинтересно ползать за игрушками или пытаться перевернуться на живот. У нее с рождения было такое выражение лица, что все хохотали – мол, оставьте меня в покое. Опять же кормление и укладывание превращались в пытку – те самые танцы с бубнами. И только с появлением бабы Нюси Настя начала оттаивать. Она тянулась за половником, который положила для игры баба Нюся, стучала ложкой по кастрюле. Няня купила для своей воспитанницы пеленку, завязала на ней узелок, и Настя не расставалась с ней – таскала за собой повсюду, как любимую игрушку, как оберег. Но это было позже.

А когда баба Нюся только появилась в нашей семье, Настя продолжала плевать грудь, отказывалась пить сцеженное молоко из бутылочки и заходилась в истерике по любому поводу. Я уже и в пустырнике ее купала, и в валерьянке, и в валерьянке, смешанной с пустырником, ничего не помогало. Настя начала путать день с ночью – как только утром приходила баба Нюся, Настя тут же засыпала, но стоило той уйти вечером, как моя дочь просыпалась, активно бодрствовала и начинала плакать.

Я понимала, в чем причина. Баба Нюся приходила рано, часов в семь, и я тоже тут же засыпала, зная, что Настя под присмотром. Если я оставалась дома, могла проспать целый день. Баба Нюся своим присутствием действовала на нас с Настей лучше всяких валерьянок. Когда наша няня уходила, я начинала нервничать из-за того, что дочь не спит, не ест и опять орет, ну и Настя, чувствуя мое настроение, выдавала истерику.

– И что мне делать? – спрашивала я у Ильи.

– Вина выпить, – шутил он.

– Не могу, ты же знаешь. Я пытаюсь ее кормить.

– Ну я вырос на смеси, видишь, не умер. Пусть ест одобренную Минздравом молочную смесь, страдает диатезом, как все мы в детстве, а ты наконец выпьешь вина и расслабишься. У нас саперави до сих пор в шкафу стоит. Помнишь, собирались выпить по очень торжественному случаю?

Я послушалась и перестала истязать себя и ребенка. Мы с Ильей открыли бутылку, выпили, потом муж сбегал еще за одной. В общем, я напилась в тот вечер в хлам. Но нам с Ильей было весело и легко. Да и Настя, будто что-то почувствовав, спала всю ночь.

Утром Илья сбегал в магазин и вернулся с коробками. Заодно узнал, где молочная кухня, кого-то там очаровал, договорился и принес кефир. Я, чувствуя, что голова взорвется, сообщила бабе Нюсе, что больше Настю кормить не буду. Наша няня кивнула, но промолчала.

Пробираясь по стенке в ванную, кляня себя за то, что напилась, я увидела, как наша нянечка брызгает на Настю водой из бутылки.

– Может, вы еще всю квартиру обрызгаете? – пошутила я неудачно, но баба Нюся сообщила, что как раз собиралась это сделать. Только не знала, как я к этому отнесусь.

– Мне все равно. Хуже не будет, – ответила я, доползла до туалета, и меня наконец вырвало.

Наверное, баба Нюся решила, что я на ее стороне. Спустя несколько дней она сообщила, что договорилась со священником и как-то убедила его, что Настю надо крестить тайно, без присутствия родных и даже крестного отца. А крестной матерью решила стать сама баба Нюся.

У меня начался мастит. Я лежала с температурой, грудь болела так, что разрывало все тело. И баба Нюся меня спасла. Принесла траву, заварила, заставила выпить. Потом сцедила меня – я уже находилось в полубезумном состоянии и плохо соображала. А потом перевязала мою грудь, приложив капустные листы. Еще два дня я лежала с капустой на груди, пила какую-то гадость, которой меня выпаивала баба Нюся, и терпела, когда она мяла мою грудь, сцеживая остатки молока.

Но однажды утром я встала совершенно здоровая. Грудь болела, но не сильно. Настя спала. Баба Нюся успела перевести ее на кашу, заявив, что смеси – гадость и отрава. Я поплелась на кухню, чтобы сварить себе кофе. О кофе я мечтала много месяцев. Мне до одури хотелось сварить себе в турке кофе – очень сладкий и очень крепкий. А сначала включить любимую кофемолку и намолоть зерна, насладившись запахом. И звуком перемалывающихся зерен. Этот звук меня всегда успокаивал и даже вводил в транс. Когда нужно было принять важное решение, я всегда принималась молоть кофе.

– Это ребенкино, – рявкнула на меня баба Нюся, когда я взяла свою кофемолку с остатками какой-то белой пыли, помыла ее и собиралась насыпать зерна.

– Что? – не поняла я.

– Кофемолка. Она для Насти. Я в ней мелю овсянку и гречку на каши.

– Я кофе хочу, – призналась я.

– Потерпишь. Или вон, цикорий выпей. Нельзя теперь туда твой кофе. Запах останется и привкус. Я еле отмыла, – грозно сказала баба Нюся.

Я стояла над плитой и чуть не плакала. Наверное, все случилось из-за того, что я лишилась кофе.

Пока я соображала, как растолочь зерна, баба Нюся одевала Настю. Я вдруг заметила, что наша нянечка выглядит не так, как обычно – в нарядном платье, платке.

– Вы куда-то собрались? – спросила я.

– Я же тебе говорила, – шепотом ответила баба Нюся.

– Не помню, простите.

– Настю сегодня крестим, – торжественно сообщила баба Нюся.

– Что делаете? – ахнула я.

– Ты же согласилась. – Баба Нюся одевала Настю во что-то белое в рюшах. – Вот, смотри, какое я ей крестильное платье купила.

– Я была больна, не понимала, что говорю. Я хочу кофе, я имею право на чашку кофе. А вы не разрешаете мне воспользоваться кофемолкой. Я сейчас просто умру, если не выпью кофе.

Баба Нюся застыла на месте и схватилась за сердце. У нее был такой жест – сложить руки над грудью, вдохнуть и задержать дыхание. Потом шумно выдохнуть и снова задержать дыхание. Я взяла пакет с зернами и побежала к соседке. Звонила в дверь, пока она не открыла.

– Что случилось? С Настей что-то?

– Нет, мне нужна кофемолка, срочно.

Наверное, у меня был безумный вид. Соседка молча выдала мне кофемолку. Я насыпала зерен, включила. Из спальни вышел сонный муж соседки, с вопросом, почему в семь утра в субботу в его квартире стоит шум. Но соседка его остановила, показав на меня и покрутив пальцем у виска. Мол, молодая мать не в себе, лучше не вмешиваться.

Я намолола кофе, сказала спасибо, вернулась в квартиру и наконец поставила турку на плиту.

Знаете, так бывает у алкоголиков. Когда долго не пьешь, а потом вдруг срываешься. И одного глотка хватает, чтобы сойти с ума, потерять связь с реальностью. Так случилось и со мной. Кофе подействовал молниеносно. Меня будто посадили на электрический стул.

Стало плохо, начало тошнить, голова закружилась, пульс зашкаливал, бросило в жар. Я добежала до туалета, и меня вырвало только что выпитым кофе. И вдруг я увидела себя со стороны. Счастливую дуру. Гормоны пришли в норму, мозг получил кофеин вместо пролактина. Я вернулась на кухню, допила кофе, маленькими глотками, смакуя, и вдруг потянулась за сигаретой – пачку на подоконнике оставил Илья. Он курил в форточку под присмотром бабы Нюси. Я взяла сигарету, прикурила и выпустила дым.

– Совсем с ума сошла. – Баба Нюся кинулась открывать не только форточку, но и всю фрамугу.

Я побежала в ванную – меня снова вырвало. Я чувствовала, что наконец стала прежней.

– Баба Нюся, не обижайтесь, но Настю крестить нельзя, – сказала я, выйдя из ванной.

Няня расплакалась, опять схватилась за сердце и побежала в нашу спальню.

– Илюша, ну хоть ты скажи! – закричала она, и Илья послушно сел на кровати.

– Что сказать? – спросил он.

– Насте нужен ангел-хранитель! – держалась за сердце баба Нюся.

– Пусть с ангелами Мила разбирается. – Илья плюхнулся на подушку.

– Илюша, ты же мне как родной, ты такой хороший, умный, приличный молодой человек. Вот подумай – дите-то в чем виновато?

– Ни в чем. – Илья снова сел в кровати и отвечал с серьезным видом.

– Так ты разрешаешь? – Баба Нюся забыла про сердце и начала поправлять платок.

– Давайте попозже. Я еще часик посплю. Ангелы же никуда не денутся? Они же… это… вневременные, в смысле у них нет рабочего дня или выходного, да? Потом договоримся и с ангелами, и с херувимами, и кто там еще летает? Амуры вроде бы. Нет, это из другой сферы. Перепутал, простите. Баба Нюся, вы прекрасно выглядите, кстати. Сегодня праздник какой-то? – На этом вопросе Илья снова рухнул на подушку и уснул.

Наша нянечка стала раздевать Настю, заливаясь слезами и причитая, что подвела батюшку, поскольку «было назначено, и исключительно ради нашего случая, и как же теперь объясняться?».

После неслучившегося таинства крещения баба Нюся долго не могла успокоиться. То тяжело вздыхала, то хваталась за сердце, то принималась причитать над Настей, дескать как же теперь девочка жить будет? Бабе Нюсе, как любому человеку, требовалось найти виноватого. Ну и этим человеком оказалась я. Наша нянечка рассуждала так, как рассуждали все женщины – что взять с мужика? Конечно, во всем женщина виновата! Да и что я за мать такая, раз собственными руками лишила дочери защиты высших сил? Баба Нюся всем соседкам доложила, как я умело притворялась, как разрешала святой водой окроплять и ребенка, и даже квартиру. И как она на меня рассчитывала и жестоко обманулась. Я же оказалась этой… агностичкой! Баба Нюся, видимо, запомнила, как я объясняла ей, кто такие агностики, и придумала женский род. Но произносила так, что «проститутка» показалась бы ласковым прозвищем. Причем всегда переходила на шепот. Соседки и церковные товарки ахали, закрывали ладонями рты и начинали часто креститься.

Баба Нюся после долгих обсуждений придумала целую историю, нашла главного злодея и наконец поняла собственную миссию в нашей семье: оберегать Настю от меня, то есть родной матери. И вместе с Настей назначила страдальцем Илью, который попал под мое пагубное влияние. И его тоже необходимо было спасать как можно скорее. Соседки, которые, естественно, только ждали случая, чтобы сплетня обросла подробностями и получила сюжетное развитие, докладывали мне, что именно баба Нюся говорит про меня, что про Настю, а что про моего мужа. И удивлялись, как я еще не выгнала няньку – это же за спиной такие гадости разносить!

Неожиданно нянечка обрела союзника в лице моей свекрови, которая приехала в воскресенье проведать сына и внучку. Баба Нюся заглянула как бы случайно, под предлогом погладить Насте пеленки, чтобы не пересохли – я ж, как известно, к утюгу близко не подхожу, не то что с двух сторон пеленку прогладить, – и встретилась с Ирэной Михайловной. Когда свекровь наносила визит, я старалась сбежать из дома под любым надуманным предлогом. Ирэна Михайловна любезно предложила бабе Нюсе чай, и та согласилась. Но когда из спальни вышел Илья, баба Нюся кинулась жарить для него сырники, чем сразу покорила сердце Ирэны Михайловны. Попробовав один сырник, свекровь оценила качество продукта.

– Да, жаль, что Мила такие сырники не умеет жарить, – осторожно прощупала почву Ирэна Михайловна, и баба Нюся тут же воспряла духом. Она сообщила, что любит Илюшу как родного сына, что сердце за него болит, и если она не покормит и рубашку не погладит, то мужик, считай, голодный и грязный ходить будет.

– Ваша правда, – согласилась Ирэна Михайловна, попросив себе еще один сырник. – Не всем женщинам дано вести дом, вкусно готовить и ухаживать за мужем как положено.

– Такой у вас прекрасный сын. Обходительный, вежливый. И красивый! Ну дурашливый, так все мужчины такие! А вот сейчас вижу – глаза-то ваши и лоб! – воскликнула баба Нюся.

Ирэна Михайловна расплылась в улыбке – ну какой матери не будет приятно слышать комплименты в адрес сына, пусть и взрослого. Тем более что Ирэна Михайловна действительно считала, что родила удивительного, просто писаного красавца.

– Очень на вас похож, просто вылитый, – горячо заверила баба Нюся и попала в самое уязвимое место в душе моей свекрови. Та считала, что сын красотой пошел в нее, впрочем, как и всеми остальными достоинствами. А я всегда смеялась и говорила, что Илья, к счастью, совсем не похож на свою мать. Ну, ничего общего ни в характере, ни во внешности. Настя тоже пошла в мою породу, а не в отцовскую, не считая тугих мышц, что я тоже подчеркивала не без удовольствия и сарказма. Свекровь тут же находилась с ответом – девочке позволено быть глупой и не такой уж красивой. А вот если бы я родила сына, то он бы взял все лучшие качества своего отца.

– Что вырастет из этого ребенка? Если уже сейчас она лишена матери? Вот где она ходит? – завела любимую пластинку Ирэна Михайловна. – Ну какая такая необходимость бежать на работу, едва родив? И ведь даже грудью Настю не кормила. Молока у нее было мало. Да если бы постаралась, было бы молоко! Так ей же лень, зачем? Я уверена, что она не о дочери думала, а грудь хотела сохранить!

– Вот и я про то же! – Баба Нюся чуть ли не целовать ринулась мою свекровь, хотя ведь прекрасно знала и про молоко, и про мучительные сцеживания. – Еще сырничек? Ну какая вы мудрая женщина! Ну что б вас Мила не слушала, как раньше невестки свекровей во всем слушались и подчинялись?

Ирэна Михайловна согласилась с тем, что она мудра, и позволила положить себе на тарелку еще один сырник.

– Ну вот что он в ней нашел? – воскликнула баба Нюся. – Есть же достойные молодые женщины. Да, ребенок, я все понимаю. Но Илья же никогда не бросит ребенка! Так и ему счастье нужно! Женщину приличную, скромную, хозяйственную. Чтобы место свое знала и долг несла. Чтобы на первом месте у нее муж, ребенок, дом были, а не работа – усвистела с утра и вернулась вечером.

– Ой, баба Нюся, как вы правы. Ваши слова да богу бы в уши, – согласилась Ирэна Михайловна. – Я уж и сама об этом задумывалась, как бы Илью свести с приличной девушкой. Если будет любить его, то полюбит и его ребенка. Так ведь? Так что лично я не вижу никаких моральных проблем с разводом. Мила самодостаточная, активная, даже чересчур активная женщина, она не будет заламывать руки и страдать. Да и вы правы – Илюша очень порядочный человек, и Настя ни в чем не будет нуждаться или страдать от отсутствия отцовской любви.

– Ох, как же я вас раньше не встретила! – Баба Нюся чуть не плакала от счастья. – Есть у меня на примете девушка, которая вам понравится. Хозяйственная, рот, когда надо, закрывать умеет, не жена будет, а сокровище. Дочь нашей соседки. Да, не так чтобы красавица, но и хорошо ведь. Гулять не начнет, на мужа молиться станет. Вас уважать, как должно. Слова поперек не скажет. Да и чистая, вы же понимаете, о чем я говорю, а где сейчас такую сыскать? Днем с огнем не найдешь! Это ж поколение распущенное. А тут Илюша ваш уверен будет.

– Да уж, интересный вариант, – оживилась Ирэна Михайловна. – А что, совсем не красавица?

– Ну если намажется, намулюется, так и красавица. А она воцерковленная. Коса ниже попы, ни грамма косметики, скромная. Все посты держит, все службы стоит. Это уж я свидетельница.

Тут Ирэна Михайловна переменилась лицом и отставила тарелку с недоеденным сырником.

– Что такое? Подгорел? Не пропекся? – ахнула баба Нюся.

– Баба Нюся, а разве Мила вам не сказала, что Илюша еврей?

– Может, и говорила, так я думала, специально наговаривает… – Баба Нюся схватилась за сердце. – Так вы, получается, тоже?

– Именно. Отец Илюши русский. Илья – галахический еврей, по матери.

– А Настя? – Баба Нюся зачем-то стала доедать сырник, оставленный Ирэной Михайловной.

– Нет, ведь ее мать не еврейка.

– Тогда что же получается? – спросила баба Нюся.

– Все хорошо получается. Вы будете заботиться о Насте, а я подберу достойную жену Илюше.

Баба Нюся после разговора с Ирэной Михайловной впала в ступор. Переговорив с соседками и подругами по приходу, баба Нюся не нашла для себя решения. Никто не мог ее понять. А баба Нюся забыла определение «галахический» и говорила то «галактический», то «антарктический».

– А как же агностичка? – спрашивали товарки, и баба Нюся только отмахивалась. Запутали ее совсем.

Но уже через несколько дней нянечка смогла сама с собой договориться и решила, что какая разница, если мужик все равно пропадает. А уж кто он там – не важно. Не татарин – и ладно. «Татаринов», как говорила баба Нюся, она отчего-то не любила. Наша нянечка с новыми силами развила бурную деятельность по сватанью дочки соседки за Илью, решив посоперничать с моей свекровью.

Баба Нюся поставила на стол тарелку с пирожками, приготовленными Наденькой, – так звали кандидатку номер два у в жены для Ильи. Мой пока еще муж слопал пирожки и передал огромное спасибо Наденьке. Баба Нюся сделала следующий шаг – Наденька как бы случайно попалась Илье на входе в подъезд. Илья расшаркался, открыл и придержал дверь, еще раз поблагодарил за пирожки, что баба Нюся сочла верным знаком симпатии. Благодаря Наденьке – перезрелой прыщавой девице, ближе к тридцати, со сдобным вялым телом и взглядом дойной коровы, в нашей квартире появились закрутки и засолы. Малосольная капуста, варенье-пятиминутка, джем, сушеные грибы, лично собранные Наденькой и развешанные гирляндой на суровой нитке. Когда Илья открывал дверь и видел Наденьку с очередным подношением, сразу же рассыпался в комплиментах. Дочь соседки лепила пирожки с луком и яйцом, которые нахваливал Илья, в промышленных масштабах, чтобы доказать свою хозяйственность. Баба Нюся каждый день ставила свечки за счастье Надежды и Ильи. Наденька заказала портнихе свадебное платье.

Ирэна Михайловна, которая вдруг зачастила с визитами, приезжая не только каждую субботу, но и по средам, поступила мудрее. Она вдруг встала на сторону законной жены, то есть меня, молодой матери ее единственной внучки, и разве что дифирамбы мне не пела, когда видела Наденьку. А с Наденькой она старалась встречаться часто, подкарауливая ее то около подъезда, то на тропинке в булочную. Наденька краснела, бледнела, покрывалась нервной сыпью, обильно потела и старалась побыстрее убежать. Но Ирэна Михайловна добилась своей цели – Наденьке стало стыдно за то, что она пытается увести мужа из счастливой семьи, оторвать отца от грудного ребенка, сделать несчастной не только меня, но и еще как минимум троих человек, включая невинного младенца. Ирэна Михайловна умела убеждать, когда ей требовалось, и Наденька в результате не просто прекратила носить пирожки, а вообще уехала к тетке в деревню, куда-то в сторону Нижнего Новгорода. Даже бабу Нюсю не предупредила. Ирэна Михайловна одержала победу в этой битве, но последнее слово все равно осталось за нашей нянечкой.

Она крестила Настю в ванной. Сама. Прочитала молитву, побрызгала водой и надела на шею девочки простой крестик. Баба Нюся думала, что я или Илья увидим крестик и как-то отреагируем, но мы просто его не заметили.

Баба Нюся, убедившись в том, что никакой родительской реакции не дождется, позвала нас на кухню и призналась в содеянном.

– А это разве считается? – спросила я.

– Ну и ладненько, – сказал Илья.

Баба Нюся ждала чего угодно, но не подобной реакции. Она сняла с Насти крестик и положила в коробочку, где хранились квадратики из роддома, нарезанные из старой пеленки, – с указанием роста и веса новорожденного младенца – и Настины первые волосики. Мне, если честно, не пришло бы в голову хранить подобные вещи, но баба Нюся подарила мне, или самой себе, или Насте, шкатулку, куда вкладывала памятные вещицы. Поскольку нянечка после обряда, проведенного в ванной, стала считать себя нашей родственницей по праву крестной матери, то в доме появлялись то святая вода, то веточки вербы. Ну а пасху, и куличи, и крашеные яйца Илья уминал за милую душу. Да и я, если честно, очень любила именно творожную пасху бабы Нюси. Ничего вкуснее с тех пор не ела.

Только однажды баба Нюся обиделась, причем не на меня, а на Илью. Он как-то назвал кулич «вкусным кексиком» и съел целиком, запивая чаем. Да еще на день раньше окончания поста. А свечку и вовсе выбросил. Баба Нюся обиделась на «кексик», на выброшенную свечку и на то, что Илья съел тот самый кулич, который баба Нюся собиралась освятить в церкви. Но в тот же вечер Илья принес нянечке бутылку кагора, и та растаяла, простив все обиды. Ну что взять с мужчины, да еще при такой неудачной жене-агностичке? Не повезло, так не повезло, остается только пожалеть. Тем более что до Пасхи Илья, можно сказать, держал пост – за обе щеки уписывал гречку с грибами, рис с овощами или сухофруктами и прочие крупы, которые, надо признать, очень вкусно готовила баба Нюся. Особенно ей удавалась пшенка. Вот честно, не понимаю, как она ее готовила. Пшенку даже Настя уминала за обе щеки.

Но душа бабы Нюси так и не обрела покой. Ее беспокоили тайный обряд крещения в том смысле, считать ли его официальным, равнодушие родителей крещеного младенца. Но особенно она переживала из-за Наденьки. Вроде бы соседка говорила, что у тетки той хорошо живется. Даже жених там сразу же нашелся подходящий. Но баба Нюся чувствовала свою вину. Не за то, что пыталась свести Надю с Ильей, а за то, что девушка уехала, сильно ограничив себя в выборе достойной партии. Ну понятно же – в большом городе выбор женихов больше, а в деревне за кого замуж идти? Три калеки на два дома – вот и весь выбор. Баба Нюся считала, что ответственна не только за Настю, но и за Надю. И не знала, как поступить. Считать ли Настю крещеной, а ее – крестной матерью, хотя она младенцу даже не в бабки, а в прабабки годится? Винить ли себя в том, что Надя, считай, сбежала? Как жить с нами, родителями ее крестной дочери, которые готовы соблюдать традиции, но бездуховно, без веры, а потому что вкусно? У бабы Нюси накопилось много вопросов. На местного батюшку она не рассчитывала – совсем молодой, сорок лет только исполнилось, младенец считай, жизни не знает. Ну какой он даст совет? И тогда она решила съездить к старцу, который обитал в ближайшей доступности – на электричке можно доехать.

В один из выходных баба Нюся поехала в монастырь, где вел прием знаменитый старец. Три часа тряслась в электричке, еще два отстояла в очереди, но старец, приняв ее, вроде как уснул, пока баба Нюся рассказывала про Настю и Наденьку, про Илью и меня. Точно уснул, баба Нюся поклясться была готова – своими ушами слышала, как он храпит. Баба Нюся даже громко кашлянула и сказала «эй». Ну а что скажешь в подобной ситуации? Ничего сокровенного очнувшийся от сладкого сна старец не открыл, не посоветовал, на путь не наставил, потому как вовсе не слушал, а спал.

– Да чтоб я так спала! – рассказывала потом соседкам баба Нюся. – Да что там младенец по сравнению с ним? Храпел, как тот боров!

Старец скороговоркой посоветовал молиться, соблюдать посты и не прелюбодействовать. Тут наша нянечка задохнулась, поперхнулась собственной слюной и долго не могла откашляться. Женщина, помощница старца, дала ей воды и вывела из комнаты. Баба Нюся пила воду, показавшуюся ей кислой, явно с привкусом соды – смывали налет и чашку плохо ополоснули, о чем не преминула сообщить помощнице.

– Бесы в вас, – строго ответила та, – вот и чистая вода кажется кислой. Не изгоните бесов, любая еда будет горькой и поперек горла встанет.

Баба Нюся перепугалась и достала из кармана яблоко, которое всегда носила с собой для перекуса. Очень любила яблоки. Откусила с осторожностью, но никакой горечи не почувствовала.

– Нет во мне бесов, – твердо сказала она женщине. – А старец ваш ошибся.

– Да тебя точно бесы попутали, раз такое говоришь, бабка! – прикрикнула на нее помощница.

– Не попутали. И я не бабка. Старец сказал про прелюбодеяние. А я уж сколько лет как без мужчины.

– Бог все видит. Ты забыла, а он помнит. – Помощница не сдавалась.

– Так я бы точно запомнила! – Баба Нюся стояла на своем твердо. – Не было за мной этого греха. Другие, может, и были, но не этот!

– Так, значит, в молодости грешила и не замолила грехи, не отпустили тебе. Очухалась? Иди с богом. – Женщина стала ее насильно подталкивать к двери.

Баба Нюся вышла расстроенной. Нет, неверное слово. Не расстроенной, а обескураженной, разочарованной. Ее вера была подорвана, а давление явно скакнуло выше нормы. Нянечка покопалась в сумке и выпила таблетку. Святая вода давление не снижала, в этом она давно убедилась. Да еще и на «бабку» как-то сильно обиделась. Нельзя же так. И на «ты». Баба Нюся хотела вернуться и сообщить помощнице старца, что ее даже агностичка на «вы» называет, и еврей антарктический тоже ей «выкает».

Баба Нюся оглядела стоявшую к старцу очередь, оценивая шансы на то, чтобы еще раз попасть на прием. Ей вдруг стало очень жаль подношений – варенья домашнего, которое она хотела Ирэне Михайловне подарить в знак примирения, насушенных яблок, из которых нянечка собиралась сварить для Насти компот. Но все старцу отвезла и отдала этой злой тетке, которая отвечала за открывание и закрывание дверей, доступ к телу старца и прием съедобных даров. Так и за что заплатила? Старец ошибся, ничего не посоветовал, так что поездка оказалась пустой тратой времени, не говоря уже о сильном разочаровании, которое постигло бабу Нюсю. Старец, выходит, ничем не лучше местного батюшки-юнца. Такой же дурной и неразумный, даром что немолодой.

Баба Нюся застыла на месте. Не вера и не бесы, а острое чувство несправедливости не давало ей двинуться с места. В корзинке, что она передала для старца, помимо варенья лежала ветка лаврового листа. «Лаврушечки», которую бабе Нюсе привезли с оказией в подарок, ей стало особенно жаль. Так, что мочи нет. Просто жаба душила. Наша нянечка хранила ветку для особого случая, листики не обдирала, любовалась. А тут как раз такой случай приключился, и баба Нюся решила пожертвовать лавровой веткой. Так бездарно и бесполезно растраченная лаврушка придала нашей нянечке решимости снова зайти в дом и пройти прямиком на кухню.

– Что надо? – зло спросила помощница.

– Продукты вернуть, – честно ответила баба Нюся и сразу же заметила, что женщина стоит над веткой лавра и уже принялась обдирать листья. Баба Нюся подошла и молча вырвала из рук тетки свою лаврушку.

– Совсем страх потеряла? – заорала помощница и грязно выматерилась. Баба Нюся готова была поклясться, что подобный мат слышала только в исполнении грузчика овощного магазина Толика, бывшего урки. Его так все и звали – Уркатолик.

Отчего-то именно в тот, самый неподходящий для обдумывания дальнейших жизненных планов, момент, хозяйственная баба Нюся решила, что надо бы уговорить Илью купить пианино, чтобы Настя занималась музыкой. Со стороны эта мысль и могла кому-то показаться крамольной, но у бабы Нюси имелась четкая логическая цепочка – мат, Уркатолик, грузчик, пианино. Как раз соседка из третьего подъезда продавала, считай даром отдавала, хороший инструмент. А Уркатолик его бы перетащил. Его всегда вызывали, если требовалась грубая мужская сила. Шкафы-то сами двигали, подкладывая под основание куски картошки или обрезки сала. А если диван поднять или стенку дефицитную, так лучше Уркитолика никого и не сыскать. Материться будет всю дорогу, но так поднимет, что ни царапины. Лучше магазинных грузчиков работает и лишнего не возьмет, честный и принципиальный. Баба Нюся, крепко зажав в руке ветку лавра и держа ее как флаг, задумалась, куда в нашей квартире можно поставить музыкальный инструмент.

– Что застыла-то? Пошла отсюда! – услышала она крик помощницы старца и вернулась к реальным проблемам – забрать провизию. Но решение уже успело созреть – баба Нюся задалась целью поставить в нашу квартиру пианино. И это решение снова придало ей сил и избавило от пиетета к месту, старцу и его помощнице. Более того, баба Нюся профессиональным взглядом заметила, что на кухне в раковине лежит гора грязной посуды, полы давно не мыты, а помощница старца вроде как пьяненькая. Наша нянечка никогда не говорила «пьяная», а именно «пьяненькая» или «пьяненький». Даже Уркатолик расплывался в улыбке, когда баба Нюся его отчитывала: «Толик, ну ты опять пьяненький!»

Тут же, на грязном рабочем столе, она приметила и свою корзину. Нянечка молча взяла корзину и спокойно вышла. Уркатолик, если с ним скандалить начинать, сразу заводился, а если внимания не обращать, то сразу сдувался. Так и эта помощница – сдулась. Баба Нюся вышла и не помнила, как добралась до станции. Только в электричке осознала, что все еще держит в одной руке ветвь лавра, размахивая ею как флагом, а в другой – корзинку. Оставшуюся часть дороги баба Нюся очень радовалась, что смогла забрать подношение. И уже на следующий день, наварив для Насти компот из сушеных яблочных долек, накормив Илью вареньем и бросив, не жалея, в борщ лаврушки с ветки, нянечка завела разговор «за пианину». Илья быстро согласился, даже поблагодарил нянечку за заботу и хлопоты. Баба Нюся сияла, как эмалированный таз, лично принесенный специально для мытья Насти, выдраенный и ополоснутый в пяти водах, – ванне она отчего-то не доверяла.

Мысли устроить Илье счастливую личную жизнь как-то улетучились из головы бабы Нюси, поскольку их место заняли другие заботы – «пианина», Уркатолик и рассказы всем соседкам и особенно подругам по приходу про старца и его помощницу. Рассказ всегда заканчивался геройским поступком бабы Нюси, которой удалось вернуть подношения. И все соседки, а особенно подруги по приходу, ахали, крестились и совершенно искренне заверяли бабу Нюсю – они бы так точно не смогли.

– Лаврушку особенно жаль было, – говорила баба Нюся, чувствуя себя Жанной д’Арк. Так ее назвал Илья, которому, естественно, тоже была рассказана история про поездку. Баба Нюся про Жанну ничего не знала, но решила, что умный Илья не станет сравнивать нянечку с какой-то простой женщиной. Наверняка эта Жанна была героем.

Учитывая тот факт, что баба Нюся считалась в приходе непререкаемым авторитетом в вопросах религии, старец совершенно точно должен был перейти на хлеб и воду, лишившись регулярных и щедрых продовольственных подношений. Все бабы-Нюсины подруги по церкви, собиравшиеся к старцу, отказались от этой идеи. Да еще и принялись пересказывать историю поездки бабы Нюси подругам из других приходов. Как всегда это бывает, поездка нашей нянечки стала легендой, передаваемой из уст в уста, обросла подробностями и обрела дополнительные краски. Так выходило, что старец вовсе никакой не старец, а проходимец. Говорят, бывший алкоголик, да и лет ему меньше, чем он говорит. А живет он со страшной женщиной, которая и назначила его «старцем». Он ее боится ослушаться, вот и обманывает людей. Народная тропа к обители старца если и не заросла, то сильно сузилась.

Баба Нюся же никак не могла успокоиться. Вдруг она решила, что нужно сделать генеральную уборку, и вся квартира оказалась перевернута вверх дном – подушки распороты, перо из них выпотрошено, все постирано и выставлено на просушку. Баба Нюся залезла во все шкафы, перемыла все парадные сервизы, включая подаренные на свадьбу и ни разу не использовавшиеся. Она добралась даже до библиотеки Ильи и пропылесосила каждую книгу. Илья, которому срочно требовалась литература для работы, и он мог с закрытыми глазами найти на полке нужную книгу, впал в истерику – книги после генеральной уборки были перепутаны и стояли не там, где обычно.

– Просто выдохни, – сказала я. – Надо это пережить. Скажи спасибо, что она не заставила нас ремонт делать.

Активность бабы Нюси коснулась и церкви, в которой она тоже организовала уборку, посадку на территории цветов и кустарников и покраску забора. Батюшка ходил по стеночке и старался не попадаться бабе Нюсе на глаза.

– А что с пианино? – Анна хохотала, вытирая слезы. – Баба Нюся доставила его к вам в квартиру?

– А как вы думаете? Естественно. Инструмент, кстати, очень хороший, так и стоит. Мне жаль его продавать или отдавать. Может, Марьяша захочет заниматься. Она иногда подходит, аккуратно открывает крышку и нажимает клавиши. Кажется, ей нравится. Ну и в память о нянечке я не хочу с ним расставаться. Вот что удивительно: даже зимой, когда холодно, крышка инструмента всегда теплая. Инструмент не мертвый, живой, хотя на нем много лет никто не играл. Жаль, Настя не захотела заниматься. А как мы «эту пианину» вносили! Даже Уркатолик пообещал, что если доставит инструмент в целости, то завяжет с пьянкой. Он говорил, гробы в хрущевках легче выносить, чем этот инструмент.

– Гробы? – удивилась Анна.

– Да, вы, наверное, не знаете. Но в пятиэтажках оказалась неудачная планировка лестничных пролетов. Они, как выяснилось, были очень узкими. Поначалу это никого не смущало, естественно, как и сидячие ванны, крохотные кухни, в которых не развернуться, не повернуться. Люди после коммуналок, общежитий радовались, что хоть маленькое жилище, но свое. А когда стали заболевать или умирать, вот тогда проблема и вскрылась. Носилки с больным, как и гробы, так сказать, «технически невозможно» оказалось заносить и выносить. Лифты, естественно, в пятиэтажках не подразумевались. И чтобы вынести гроб, требовалось открыть дверь в квартиру, там развернуться и спускаться уже… другой стороной. Ну то есть сначала, допустим, гроб спускался головой вниз, а при развороте, проходил уже ногами вниз, и так на каждом пролете. Представьте себе лица соседей, которые должны были открыть дверь и впустить в свою квартиру гроб с санитарами, дав им возможность для маневра.

– Но вы же живете не в пятиэтажке? – удивилась Анна.

– Нет, не в пятиэтажке. Но грузового лифта в нашем доме нет. И седьмой этаж. Да еще баба Нюся обмотала инструмент одеялами, старыми полотенцами и ковровыми дорожками для сохранности, увеличив вес, объем и непроходимость ноши. Это еще полбеды. В тот же злополучный день скончался сосед с шестого этажа. Дедушке Роме исполнилось восемьдесят шесть, так что родственники были готовы к его смерти и заранее купили гроб.

– Как это – заранее?

– Тогда многие так делали. Все доставали – стенки, кресла, тахты, кухонные уголки. Ну и гробы, конечно. Более дешевые, по знакомству. Мы, наше поколение, было не людьми, а хомячками или сусликами – запасались на всякий случай всем, чем можно. Знаете, это даже смешно. Когда Марьяша пошла в детский сад, мне очень хотелось делать с ней поделки, клеить аппликации. Ну и я перестала выбрасывать коробки от торта, куски проволоки, резинки и прочий хлам – крышки от бутылок, сами бутылки, старые рваные носки, – решив, что нам все это может понадобиться для поделок. Я все складывала в Марьяшину тумбочку и остановилась, когда тумбочка просто упала под весом вещей, место которым на мусорке.

Тогда все хранили, доставали, откладывали… Старые газеты складывались в стопку, чтобы потом стать вкладышем в туфли – газету комкали и заталкивали, чтобы сохранить объем. Узнать, у кого в доме имелась кошка, не составляло труда – «кошатники» выписывали больше всего газет, которые шли на кошачий туалет. Коробки из-под конфет служили семейными фотоальбомами – в них хранили фотографии и письма. В жестяных банках из-под чая обычно прятали деньги. Плоские банки из-под монпансье вообще считались неслыханной ценностью – лучшей биты для игры в классики невозможно придумать. Но сначала надо было упросить маму отдать жестянку, в которой она хранила золотые серьги и кольца.

Вот и родственники дедушки Ромы «оторвали» гроб по блату, да еще и почти даром. И даже дед успел увидеть собственный гроб и одобрить покупку, чему все очень радовались. Дедушка только переживал, что слишком большой для него и слишком «нарядный» – обитый алой тканью. Но родственники заверили его, что он этого достоин. Дедушке Роме было не страшно умирать. Он даже выходил в «зал», как тогда все называли гостиную, где стоял гроб, и любовался им.

Но родственники оказались не готовы к тому, что столкнутся с пианино. Слава богу, дедушка ничего не знал про наше пианино, а то бы вышел из гроба и сам спустился по лестнице. Дедушку Рому санитары сносили с шестого этажа, а Уркатолик с подручными как раз дотащил инструмент до третьего, где и остановился на перекур. Встреча была неизбежной. Конечно, Уркатолик не отказался бы пропустить санитаров с дедушкой Ромой, но инструмент занимал весь пролет, как ни двигай его ближе к стене. Так что или санитары должны были вернуть дедушку в квартиру, чтобы Уркатолик мог занести инструмент, или сподручным Уркатолика пришлось бы спускать инструмент на первый этаж, чтобы дать проход санитарам. Вот в тот момент Уркатолик и пообещал завязать с пьянкой раз и навсегда, потому что такую ситуацию можно было оценить исключительно как божью кару, насланную на его грешную голову. К тому же баба Нюся, даже из уважения к умершему, отказалась платить Уркатолику за дополнительные три этажа вниз плюс снова три этажа вверх, а санитары сказали, что им вообще все равно – могут дедулю на любом этаже оставить. У них еще два вызова на сегодня. В случае чего за покойным обещали вернуться, но назад точно не понесут. Родственники дедушки Ромы побежали по соседям с просьбой подержать покойника в красивом гробу некоторое время у себя, пока Уркатолик не затащит пианино. Соседи, что понятно, отказывались, ссылаясь на наличие маленьких детей, которые испугаются мертвого дедушки, или собак, которые тут же начинали выть. Родственники уже отчаялись, но вдруг одна соседка спокойно согласилась приютить покойного, не видя в этом никакой проблемы. Родственники, убедившись, что в квартире одинокой соседки дедушке ничего не угрожает – все чисто, детей нет, животных тоже, бросились оформлять документы, обзванивать родственников и устраивать прочие дела, связанные с похоронами. Санитары пообещали, что отвезут дедушку Рому в лучшем виде по любому адресу, да еще и бесплатно. Раз уж такая ситуация сложилась. Не каждый день с «пианиной» встретишься.

Так что инструмент был благополучно доставлен в нашу квартиру, а Уркатолик, получив деньги и водку, пошел в церковь ставить свечку за упокой души раба божьего Романа. Баба Нюся ходила вместе с Уракатоликом и убедила его, что в подобной ситуации выпить сто граммов не грех. Даже двести – не грех. Я в этот момент разматывала инструмент, заботливо укутанный бабой Нюсей. Илья обещал исполнить «Собачий вальс».

Поскольку весь подъезд оказался включенным в транспортный коллапс и каждая соседка задним числом предлагала способы разрешения необычной дорожной ситуации, крик Лидии Николаевны, вдовы покойного дедушки Ромы, услышали, естественно, все. Позже все поголовно утверждали, что именно они сразу почувствовали неладное и бросились на помощь.

Лидия Николаевна, это упоминание важно для полноты описываемой картины, активно участвовала в самодеятельности местного Дома культуры – пела народные песни. И даже считалась звездой и незаменимой солисткой районного ансамбля песни и танца «Крапивушка». Почему «Крапивушка»? Потому что «Рябинушка» была занята конкурентами из Дома культуры соседнего района. «Калинушка» тоже имелась. Как и «Малинка», «Калинка», «Березонька» и прочие «Сосенки», «Журавушки», «Лебедушки». Так что у нового коллектива особого выбора не было.

Несмотря на почтенный возраст – в прошлом году отмечали юбилей, семидесятилетие, – Лидия Николаевна и пела, и притоптывала, и лихо круги по сцене наворачивала. Голос, конечно, был не тот, что в молодости, но сейчас она кричала так, что без всякого преувеличения услышал весь подъезд. Все соседи без труда нашли, откуда раздавался профессионально поставленный вопль, и ввалились в квартиру соседки – той, что согласилась приютить покойного дедушку. Про эту одинокую соседку, кстати, известно было немного. Вроде бы имелся сын, но жил в другом районе. Вроде бы муж тоже когда-то числился в жильцах дома, но куда делся, никто не знал. Соседка не ходила в местную булочную, церковь, с внуками или собакой не гуляла, в самодеятельности не участвовала. Жила затворницей, но сказать о ней что-то плохое тоже никто не мог, за неимением дополнительных данных.

– Рома! – голосила Лидия Николаевна на одной ноте, профессионально брала воздух, следила за диафрагмой, думала, что стоило выпить коньяку для связок, и снова выводила: «Рооомааааа!»

– Что с ним? – спросил муж дочери Лидии Николаевны, то есть зять, первым ворвавшись в квартиру соседки. Он оглядел помещение – гроб на месте, дедушка тоже.

– Он живой! – с новой силой заголосила Лидия Николаевна. – Такой красивый! Никогда таким не был! Даже в молодости!

– Ну да, хорошо выглядит для покойника, – согласился зять. – А что не так-то?

– Это не мой Рома! – кричала Лидия Николаевна, почувствовав необычную, давно забытую силу в голосе и получая наслаждение от присутствия благодарной публики, которая все прибывала и уже не помещалась в квартире, напирая с лестничной клетки.

– А кто? – уточнил на всякий случай зять, предположив, что теща от горя тронулась умом.

– Рома! Но не мой! Подменили! – Лидия Николаевна сделала вдох и вдруг взяла ту ноту, которую не могла взять последние лет двадцать, а то и тридцать.

– У него что, губы накрашены? – уточнила дочь Лидии Николаевны, придирчиво разглядывая покойного папу.

Соседи зашумели и начали выдвигать версии – кто-то соглашался с дочерью, кто-то говорил, что точно подменили дедулю. Кто-то даже авторитетно заметил, что душа дедушки Ромы отлетела раньше положенного, вот он и изменился в лице.

Наконец все посмотрели на притихшую соседку, имени которой никто не знал, приютившую покойного.

– Если хотите, я все сотру, – сказала тихо она.

– Что – сотру? – Лидия Николаевна резко перестала кричать с народными интонациями.

– Все сотру, – ответила соседка. – Я как лучше хотела, чтобы потом в морге вам не тратиться. Я гример, раньше работала гримером. В кино. Мы из живых могли сделать мертвых, а из мертвых – живых. Профессия такая. Вот и хотела сделать вам приятно.

Тут снова все затихли.

– Мам, ну папа правда как живой, – нарушила тишину дочь Лидии Николаевны. – Давай так оставим.

– Да у меня у самой чуть сердце не остановилось! – ответила Лидия Николаевна. – У него румянец, какого у меня сроду не было!

– Мам, смотри, папа улыбается, – сказала дочь. – Может, ему хорошо? Может, ему нравится?

– Ненавижу эту его ухмылку. Каким живой был, таким и после смерти остался. Даже в гробу не может сдержаться.

– Да, я тоже это сразу заметила, – вступила в разговор соседка-гример. – Очень выразительная мимика. Поэтому и оставила вашему Роману эту ухмылку. Она многое о нем говорит.

– В смысле, оставила? – уточнил зять.

– Есть такой способ, я у патологоанатома училась, – застеснялась соседка. – Он меня научил делать так, что покойники улыбаются. Одно движение – надо просто челюсть правильно вправить – и все. Ничего сложного.

– Как это – «вправить»? – Лидия Николаевна размышляла, не начать ли снова голосить.

– Лицо такое ровное, ни одной морщины не видно, мне бы такой тональный крем, – тихо заметила дочь покойного.

– Обычный крем, надо только губкой наносить, а не пальцами, – ответила соседка.

– Губкой? – уточнила с неподдельным интересом дочь покойного.

– Поролон. Обычный. Мы или обивку стульев распарывали и доставали, или детские игрушки. Из игрушек, конечно, лучше, он мягче. Потом нарезали на меленькие квадратики. И если не мазать по лицу, а как бы вбивать крем в кожу, то и достигается такой эффект. Обычно в плюшевых медведях много хорошего поролона.

– Сегодня же попробую, – решила дочь покойного. – А можно я к вам еще приду? Может, вы мне что-нибудь посоветуете. Вот как вы папе глаза так накрасили?

– Немедленно прекрати! – Лидия Николаевна подошла к дочери. – Нашла время! Хоть какие-то приличия соблюдай!

– Мамуль, представляешь, тоналку надо губкой наносить, а не пальцами! – воскликнула дочь.

– Правда? А какой губкой? – Лидия Николаевна тут же забыла про покойного мужа и приличия.

– Надо старого медведя распотрошить, помнишь, на шкафу сидит. Или стул, – ответила дочь. – Но из игрушки лучше.

– Не надо распарывать, вот держите, у меня остались запасы. – Соседка выдала вдове и дочери несколько квадратиков. Лидия Николаевна смотрела на кусок поролона, как на чудо.

– Так, хватит, – строго вмешался зять Лидии Николаевны, поскольку уже давно хотел выпить.

Дедушка Рома произвел фурор на похоронах. На него приходили смотреть вдовы других усопших и восторгались, какой красивый мужчина умер. Дедушка такого внимания, как в те часы, что лежал в гробу, не получал за все годы своей долгой жизни. Лидия Николаевна рассказывала про секретный рецепт нанесения макияжа и предлагала всем желающим сравнить результат – вот, на фото, ее супруг без макияжа, и вот он в гробу. На парадном фото дедушка Рома не был таким эффектным мужчиной. Просто другой человек. Несколько женщин даже уточнили, а того ли мужчину оплакивают?

– Даже не знаю, – отвечала Лидия Николаевна. – Мой Рома всегда для меня живым останется. А так даже легче. Будто не мужа хороню, а чужого человека.

Тут все начинали плакать. А Лидия Николаевна улыбалась. Ей и вправду было легче.

– Потом я часто вспоминала похороны дедушки Ромы – странные, легкие, даже радостные, – продолжала рассказывать Анне Людмила Никандровна. – Когда умер наш тренер Димдимыч, у него тоже были такие похороны. Легкие. Шумные, веселые и пьяные. Собрались почти все его воспитанники. Димдимыч, оказывается, оставил четкие распоряжения на случай своей смерти – кремация и никакого захоронения. Развеять прах между двух автобусных остановок – спортивной школой и общеобразовательной, в овраге, где мы, его воспитанники, прогуливали то уроки, то тренировки. Вокруг росли новостройки, но на овраг пока, к счастью, никто не покушался.

Собрались все, включая водителей автобусов, которые знали нас и Димдимыча как облупленных. Удивительно, но даже водители на этом маршруте не менялись годами. Мы росли на их глазах. Они следили, чтобы мы, когда еще были маленькими, успели добежать до автобуса и выйти на нужной остановке. Эти водители – дядя Паша и дядя Коля – знали, с кем мы впервые поцеловались на заднем сиденье, с кем сбежали в овраг, с кем не хотим видеться. Дядя Паша мог закрыть дверь перед носом докучливого ухажера. А мог и подождать, если видел, что мы от усталости еле ковыляем до остановки. Дядя Коля, точнее его жена, нас подкармливала. Мы всегда заходили в переднюю дверь, рядом с водителем, и дядя Коля выдавал каждому по пирожку. Не знаю, как бы мы выжили без этих пирожков, жирных, румяных, размером с ладонь – с мясом, капустой и яйцом или яблоками. А дядя Паша кормил нас конфетами. Пирожки, как и конфеты, стали таким же неизменным, стабильным явлением нашей жизни, как сами дядя Коля с дядей Пашей, как маршрут автобуса, как овраг, в котором проходили свидания, расставания, примирения и где случалось все самое важное в жизни.

Наши родители могли разводиться и снова жениться или выходить замуж. У нас появлялись братья или сестры, мы переезжали в другие районы, но все жизненные потрясения переносили достаточно спокойно. Мы крепко стояли на ногах, отличались завидным психическим здоровьем и точно знали, что с нами ничего плохого не случится, пока есть пирожки дяди Коли, конфеты дяди Паши и тренировки Димдимыча.

Только один раз мир не то чтобы рухнул, но пошатнулся. Я тот случай очень хорошо помню. Мы с Нинкой забежали в дверь автобуса, привычно сунули руку в пакет с пирожками, схватили по одному и откусили. Вкус был другой. Совершенно. Вслед за нами в автобус забежали наши ребята, точно так же схватили по пирожку и откусили. Нинка догадалась первой, недаром считалась самой умной и остро чувствовала настроение не только своей команды, но и соперника.

– Дядя Коля, что случилось? – спросила она.

– Ничего не случилось, садитесь уже, – строго велел водитель. Но никто и с места не двинулся. – Попадаете, как кегли, – пригрозил дядя Коля.

– Дядя Коля… – тихо сказала Нинка.

– Тата моя в больнице. Она до последнего отказывалась ехать – за вас переживала. Как вы без пирожков останетесь. Ну я ей и пообещал, что заеду куплю готовые. Она рассмеялась и сказала, что вы сразу догадаетесь – пирожки не ее. А я сказал, не догадаетесь – такие голодные, что вам все равно, что жрать. Даже вкуса не чувствуете. Как удавы. Что ни дай, все мало. Она обиделась и согласилась на операцию. Чтобы доказать мне – ее пирожки вы ни на какие другие не променяете. Оказалась права. Вы вон по куску откусили и сразу все поняли. А я за ними на вокзал ездил, всех спросил, у кого самые вкусные пирожки. Ну и взял у тетки, которая чуть ли не великой себя считала в пирожках-то. Тата обрадуется…

– Как операция прошла? – спросила Нинка.

– Хорошо. Когда Таточка узнает, что вы чужие пирожки выплюнули, так сразу на поправку пойдет. Она же боялась, что наркоз не перенесет. Сердце у нее слабое. Поеду после смены сегодня к ней, расскажу, как вы тут мне допрос устроили и пирожками подавились.

– Мы тоже поедем.

– Только вас там не хватало!

После тренировки мы двумя сборными – и женской, и мужской – поехали навестить жену дяди Коли в больнице. Мы ведь и не знали, что ее зовут Тата, Татьяна. Никогда ее не видели.

В больнице нас не пускали в палату, но потом сдались – две команды волейболистов, здоровенных, галдящих подростков-переростков проще пустить, чем что-то им объяснить. Тата оказалась удивительно красивой женщиной – тонкой, нежной, с прозрачной кожей, казавшейся намного моложе дяди Коли. А мы-то думали, что жена дяди Коли – толстая и старая. С собой мы притащили едва надкусанные пирожки и предъявили их Тате. Она улыбалась. Дядя Коля не смог сдержать слез. Тата обещала поправиться и снова печь для нас пирожки. Дядя Коля потом говорил, что мы спасли его жену, врачи не верили, что она выкарабкается. Значит, не зря он столько лет проработал на этом маршруте, хотя сто раз собирался уволиться, и не зря Тата пекла свои пирожки, на которые дядя Коля уже смотреть не мог. Выходит, все ради этого момента. Ради того, чтобы его любимая жена смогла выздороветь.

– Никогда не знаешь, что тебя спасет, – любил повторять дядя Коля, – иногда и пирожка хватает.

И этот рецепт я тоже выучила на всю жизнь. Никогда не знаешь, что тебя может вытащить и заставить жить.

В тот день, когда развеивали прах Димдимыча, дядя Паша и дядя Коля остановили автобусы и вышли вместе с нами. Мы собрались в шесть утра. Открыли коробку, взяли по горстке и одновременно раскрыли ладони. Еще минуту постояли, глядя, как быстро разлетается прах, а потом разъехались по своим делам. Димдимычу это бы понравилось. Он считал, что единственной уважительной причиной не явиться на тренировку может быть смерть. Остальное – не повод для прогула. Вечером мы снова собрались в буфете нашей спортшколы, просто так. Такое пиршество не смог бы организовать ни один ресторан. Тата напекла свои знаменитые пирожки. Буфетчицы наделали салатов. Дядя Паша принес ящик коньяка, который не пойми какими путями ему достался, и здоровенный кулек разных конфет. Мы смеялись, вспоминая любимые шутки тренера. И спорили, кого он любил сильнее и кого больше гонял на тренировках.

Только один раз повисла тишина. Когда Нинка сказала, что он любил всех нас, потому что мы и были его семьей. Как мы не знали, что жену дяди Коли, много лет кормившую нас пирожками, зовут Тата, так не задумывались о том, что у Димдимыча нет семьи. Да, про его романы с нашими биологичкой и химичкой все, естественно, были наслышаны. Лидия Ивановна и Наталья Ивановна сидели тут же, рядом, а когда развеивали прах, держались вместе. Но из законных родственников у Димдимыча имелась только сестра, то ли двоюродная, то ли троюродная, которую с трудом нашли и вызвали в столицу как единственную родственницу и наследницу. Эта странная женщина – грузная, одутловатая, откровенно неприятная – жила в Белгороде и ничего про своего брата не знала и знать не хотела. Но она быстро собралась и приехала, видимо, рассчитывая на богатое наследство. Ведь Наталья Ивановна, которая ее нашла, сказала, что ее скоропостижно скончавшийся брат был великим тренером, а Лидия Ивановна предложила возместить расходы за проезд и пообещала, что родственнице не придется платить ни за место на кладбище, ни за поминки. Ну и женщина смутно припомнила, что к ее матери в Белгород действительно приезжала дальняя родственница, вроде как тетка, с сыном Димкой. Они пожили дня три-четыре и уехали. Больше ни о тетке, ни о ее сыне эта женщина ничего не слышала. Родственница, обильно потевшая, с одышкой, согласилась на все странные условия захоронения – кремацию, развеивание праха. Ее потрясло количество собравшихся проводить Димдимыча в последний путь людей. Но еще больше потрясло то, что все стали спускаться в овраг, включая водителей автобусов, заблокировавших движение. Родственница, конечно, сообщила Лидии Ивановне, что все это странно и безбожно, не по-христиански, не по-людски, но Лидия Ивановна не стала ее слушать. Тогда женщина обратилась к Наталье Ивановне с вопросом о наследстве. Та выдала ей несколько листков, исписанных мелким почерком Димдимыча.

– Я не понимаю, – сказала родственница.

– Здесь то, что вы должны передать его воспитанникам – книги, пластинки, мячи, фотографии. Остальное – ваше. Вот ключи. Но я проверю по списку. – Наталья Ивановна произнесла это тоном учительницы, от которого даже у нас потели ладони.

Наверное, родственница была сильно разочарована. Она рассчитывала на нежданно свалившееся ей на голову огромное состояние, а досталась крошечная квартирка в пятиэтажке, в которой не было ни ценной мебели, ни хоть какого-нибудь приличного ковра. Книги, бесчисленное количество кассет с записями игр, старый видеомагнитофон, старый же телевизор и мячи. Много мячей. Никаких средств на сберкнижке, никаких заначек в книгах – уж их-то родственница проверила в первую очередь. Даже в гардеробе нечем было поживиться – старые спортивные костюмы, ни одного приличного пиджака.

Пока родственница гадала, сколько может выручить с продажи этой халупы, в которой ремонт делался в момент сдачи дома, мы сидели в буфете и думали, как так могло произойти, что Димдимыч не обзавелся ни семьей, ни детьми.

– У него был сын, – сказала Наталья Ивановна. – Но мать ребенка – она не была женой Димдимыча – увезла мальчика. Димдимыч пытался его найти, но не смог. Вроде бы эта женщина на Урал уехала.

– На Алтай, кажется, – подала голос Лидия Ивановна.

– Не важно куда. Страх у Димы остался на всю жизнь. Он не хотел заводить семью, не хотел детей. Потому что не верил. Никому. Думал, если с ним одна женщина так поступила, то поступит и другая – лишит его возможности видеть собственного ребенка.

– Да, все так, – согласилась Наталья Ивановна. – Сколько сейчас его сыну должно быть? Уже за сорок, наверное. Взрослый мужчина.

– Вы же знаете Димдимыча, упертый как баран. Никто не мог его переубедить. Он решил, что вы его дети, – сказала Лидия Ивановна. – А теперь мы должны за вами приглядывать, чтобы вы не накуролесили и бед не натворили. Слово с нас взял. Так что, девочки и мальчики, придется вам нас терпеть и учить биологию с химией. А еще людьми становиться – достойными, успешными, честными, чтобы не подвести вашего тренера.

В тот момент до нас дошло, что именно вкладывал в нас Димдимыч. Мы все выбились в люди. Все до одного. По-разному, конечно. Но никто не спился, никто не сел в тюрьму, все обзавелись семьями. И мы до сих пор дружим. Я всегда знала, что за мной стоит команда. Все наши девочки это знали. Ребята из мужской сборной по первому зову могли собраться и навалять нашим обидчикам так, что мало не покажется. А мы, девчонки, тоже всегда собирались, когда были нужны нашим парням. До сих пор так. Мы можем не видеться месяцами, но стоит сделать один звонок, у меня в квартире через час появится вся наша сборная. И мы всегда отмечаем день рождения Димдимыча. Не день его смерти, а именно рождения. Лидия Ивановна умерла, к сожалению. Онкология. А Наталья Ивановна еще держится, у нее и собираемся. Она совсем старенькая, конечно, но голова светлая. И взгляд молодой – как посмотрит, так поджилки начинают трястись, будто у доски стоишь.

– Вам повезло, – сказала Анна, – редко у кого так бывает. Даже у спортсменов.

– Ну мы не были профессионалами, так что нам не пришлось друг друга возненавидеть и идти по трупам друзей. Не знаю, почему я вдруг о Димдимыче стала вам рассказывать. Рефлекс. Когда не знаю, как поступить, всегда Димдимыча вспоминаю. Тренер ведь всегда все знает. Мы безгранично ему верили. Не могли ослушаться. Это плохо, с одной стороны, – возлагать ответственность за собственные поступки на другого человека. У кого-то есть вера, бог, а у нас был Димдимыч. Мы ведь даже предположить не могли, что он тоже может ошибаться. Или это хорошо? Иметь наставника, который ведет по жизни? До сих пор не могу найти ответ на этот вопрос, несмотря на все знания. Я рассказывала Насте про Димдимыча, но ей не было интересно. А Марьяша слушает с удовольствием и, кажется, понимает. Мне ведь даже тренировки снятся до сих пор. Игры важные. Каждую секунду могу вспомнить. И до сих пор просыпаюсь в холодном поту, если приснилось поражение. Но я люблю эти сны, даже если они кошмарные. Это был адреналин, счастье. Сложно найти замену столь острым ощущениям, поэтому спортсмены и ломаются. Они еще в раннем детстве узнают, что такое слава, выплеск гормонов, орущие трибуны, настоящее горе от поражения, неимоверное счастье от победы. Такие чувства – как наркотик. Хочется получать снова и снова. А это невозможно. Человеческий организм не может работать только на адреналине. Передозировка тоже случается. Но ничего более яркого, мощного, сильного по ощущениям я не испытывала с тех пор, когда мы выиграли игру, в которой все было против нас. Нам заранее отвели пятое место, все было просчитано. И вдруг у соперников один игрок получает травму, другую команду подкашивает кишечная инфекция, они пропускают игру, и им засчитывается техническое поражение. И мы чудом выходим в финал. А в команде соперников – звезды, мощные игроки. Даже наши мальчики их женской сборной проиграли в товарищеском шутливом матче. Никто, правда, не шутил, играли в полную силу, наши парни уж точно. И продули. Нинка тогда все просчитала. И мы выиграли. Трибуны орали. У Димдимыча чуть инфаркт не случился от счастья. Выиграли чисто. На стратегии, на мозгах. Нинкиных мозгах. Это было такое ощущение, я передать не могу…

Кстати, я поняла, почему у меня Димдимыч в последнее время из головы не выходит! Не дает покоя мысль, что я вам не смогла помочь. Иногда я остро чувствую, что ничего не знаю ни про болезни, ни про людей, ни про собственную профессию. Чем больше понимаешь про болезнь, тем более становишься никчемен. Вот и с вами так получилось. Вы должны пойти к Мишке, то есть Михаилу Давидовичу. Он замечательный врач, один из лучших. И мой очень хороший друг. Как и Нинкин…

Людмила Никандровна начала писать телефон Мишки на листке, думая, как же ей раньше это не пришло в голову. Давно надо было Анну к нему отправить. Женщины его обожали. Он мог бы вообще наложением рук лечить, а не препаратами, как всегда шутили Мила с Нинкой.

– Передайте ему от меня привет. Мне кажется, он именно тот врач, который вам нужен.

Людмила Никандровна быстро записала телефон Мишки, с которым у нее был короткий, но бурный роман еще в сборной и с которым они сохранили самые хорошие отношения. Мишка – ее первая любовь, первый мужчина, родной человек. Они даже собирались пожениться, но Димдимыч отговорил. Мишка пустился во все тяжкие, а Людмила Никандровна встретила Илью и родила Настю. Иногда она думала, может, Димдимыч и ошибся на их счет.

Мишка тоже окончил медицинский. Официально он был травматологом, но освоил мануальную терапию, а спортивный массаж делал так, что мог мертвого заставить ходить. А потом увлекся психотерапией, работал в частной клинике. У Мишки имелись жена, трое детей, мотоцикл, богатые клиентки и то самое ощущение, когда гонишься за острыми чувствами, а их нет. Он откровенно скучал. На встречах в день рождения Димдимыча напивался в хлам, признавался Миле в вечной любви, лез с поцелуями и почти сразу же засыпал на ее плече. Людмила Никандровна с Нинкой везли его домой и сдавали на руки жене, которая боялась мужа как огня. Мишка – нежный, податливый, ласковый подкаблучник – оказался в семье тираном и держал жену в строгости. Дети у него получились красивыми, умными и воспитанными. Они тоже боялись папу, его неодобрения и все делали, чтобы он ими гордился.

– Мишка, ну зачем ты так с женой? – каждый раз спрашивала Людмила Никандровна, когда Мишка ей звонил на следующий день после встречи и перепоя.

– Ну а как? Вот с тобой бы я другим был! – посмеивался Мишка.

– Господи, мы уже старые, я вообще бабушка, а ты все шутишь! – тоже смеялась Людмила Никандровна. Ей не хватало Мишки, его, пусть и дурацких, шуток, его заботы. Хотя, если бы они поженились, давно бы развелись. А если нет? Если именно Мишка был ее суженым? Тем самым, который на всю жизнь? Теперь уже не узнаешь и не проверишь.

Людмила Никандровна даже повеселела, и от сердца немного отлегло – надо было давно Анну к Мишке переправить. Странно, что Нинка сама недодумалась. Мишка специализировался на женском поле, а Мила – на тяжелых состояниях. У нее лучше получалось лечить мужчин.

– То есть вы опять от меня отказываетесь? – спросила, улыбаясь, Анна.

– Ну нет, конечно!

– Да вы прямо светитесь от счастья.

Людмила Никандровна посмотрела на Анну и поняла, что та шутит.

– Меня действительно тревожило, что вы не получили профессиональную помощь. И как я раньше про Мишку не вспомнила? Мне так будет спокойнее. Кстати, вы первая пациентка, которой занимаются сразу три воспитанника Димдимыча и лучшие друзья, – призналась Людмила Никандровна.

– Хорошо, я обязательно обращусь за консультацией к вашему чудесному коллеге, но можно сначала дослушаю про бабу Нюсю?

– Баба Нюся от нас ушла, – ответила Людмила Никандровна.

– Почему? Как же так? – искренне удивилась Анна.

Людмила Никандровна еще раз внимательно посмотрела на сидящую напротив женщину. Анна спрашивала и слушала не из вежливости.