— Не приказывайте мне! Князь назначил меня командующим на случай гибели, а не вас, так что не лезьте под руку, барон! Битвы не выиграть, рогорцы подготовили отличную армию и просчитали каждый наш ход, атака пехоты закончится очередной ловушкой! Зигфрид, — обратился Гоф к командиру фряжских наемников, — выводите своих людей вперед, прикроете отступление основных сил. Во время движения в горах будете следовать в арьергарде!
Я в полном сознании. Только почти не чувствую своего тела. Могу сгибать и разгибать пальцы, но это, пожалуй, все. Щека, в которую вонзилась иголка, кажется ледяной. Отмороженной. Лежу на спине и вижу только верхние этажи домов. Туман сгущается. И поэтому я не могу понять, по каким улицам меня везут.
Высокий, крепкий блондин в начищенной кирасе даже не переменился в лице.
Сирена стихает.
— Слушаюсь, господин командующий.
Энергетический час на исходе, людей на улицах все меньше. Я больше не слышу ни смеха, ни голосов, ни шороха подошв об асфальт. Скоро утро. Слышу короткий тоненький скрип: полицейский жмет на тормоз. Приехали?
— Проклятье, Гоф, вы сошли с ума! Там же погибают наши собратья!
Он встает с седла и склоняется надо мной. Его лицо закрыто щитком. Я вижу, как глаза поблескивают в смотровых щелях.
Меня перебил очередной залп огнестрелов.
— Значит, ты — Лана?
— Проклятье, они же все погибнут!
Могу лишь утвердительно опустить веки.
— Так скачите вперед, коли ваша совесть не оставляет вам выбора! Я же вас не держу!
— Что было на барабане, который Римус тебе подарил?
Кровь ударила в голову от наглости и преступной трусости жирного ублюдка, по глупой прихоти назначенного Разивиллом командующим армией. В ярости я схватился за рукоять кончара и потянул длинный узкий клинок из ножен.
Я молчу. Хлопаю веками.
— Я приказываю вам, граф, прекратить праздновать труса! Если вы не скоманд…
— Ты уже можешь говорить, — цедит он сквозь зубы. — Ну давай, вспоминай, что было нарисовано на барабане! Или ты не знаешь?
Гоф грубо перебил меня, его голос сорвался на поросячий визг:
Я чуть сжимаю губы. Двигаю языком. Говорить вряд ли, скорее мычать…
— Драбанты!!!
[42] Взять под стражу изменника!
— …олк.
Телохранители из числа наемных фрязей стиснули пики и с немой угрозой двинулись в мою сторону.
— Что?
Все. Это конец.
— В…олк, — выдавливаю я.
Вижу, как расширяются глаза полицейского. Он медленно поднимает забрало. Этому человеку лет двадцать пять. Ко лбу прилипли пряди черных волос.
— Как звали… того, кто тебя… отгрузил? — говорит шепотом.
Глава 5
Я не сразу понимаю, о чем речь.
Осень 136 г. от провозглашения Республики
— Те… Стефан. Ло…ец.
Проход сквозь Каменный предел.
— Не может быть, — говорит он с суеверным ужасом. — Не может быть… Значит, это правда!
Шляхетское пешее ополчение
В глазах у него блестят слезы. А может быть, мне показалось.
Барон Золот.
Второй день позорного бегства сопровождает нас невыносимой и несвойственной этой местности жарой, а нависшие над головой скалы лишь усугубляют давящее, гнетущее чувство, охватившее остатки гетманского войска после разгрома.
Теперь мы едем еще быстрее, но уже без сирены. Небо светлеет. Я все так же лежу в кузове, ко мне постепенно возвращается способность двигаться, но я все еще слабая, как тряпка. Полицейский налегает на педали, вкатывает в низкий пассаж (когда-то здесь была торговая зона, теперь витрины заколочены) и, завернув в узкий переулок, останавливается.
Да-да, именно разгрома. Мы потеряли весь цвет южного дворянства, седьмую часть королевской гусарской гвардии, то есть всю целиком ударную силу войска. Мы оставили за противником поле боя со всеми трофеями, трусливо показав спину, и не выполнили главной задачи по возвращению Львиных Врат. Наконец, мы утратили командующего, пусть самодура и гордеца, но человека с именем, волевого и не лишенного храбрости. А ведь на его авторитете и держалась дисциплина этой сборной солянки, которую кто-то гордо и самонадеянно именовал гетманской армией. Теперь же каждая хоругвь сама по себе, особняком держатся наемники, прикрывающие арьергард. Мы, по сути, только двигаемся вместе, а вот как будем действовать в бою? И кто будет командовать в сражении?
— Вылезай.
А что решающая схватка не за горами (вот ведь каламбур!), я нутром чую. Вот почему мы потерпели поражение? Потому, что фатально недооценили противника, предугадавшего каждый наш шаг и проведшего бой под свою диктовку. При этом отступление пехоты не сопровождалось попытками хоть как-то ему помешать, что вселило надежду в сердца некоторых наших «военачальников».
Я с трудом поднимаюсь. Шея не двигается: чтобы оглянуться, приходится поворачиваться всем телом. Серые стены, вдоль тротуара полоски отражателей, забрызганные грязью, решетка водостока на асфальте.
— Ну и куда? — спрашиваю я, едва ворочая огромным, как губка, языком.
Однако бунтовщики неотступно преследует нас, держась, впрочем, за пределами досягаемости фряжских стрелков. В авангарде их следуют торхи, а вот есть ли кто за ними? И каковы силы кочевников? И ради чего организовано это преследование?
Он не отвечает. Берется за решетку канализационного стока (руки у него в перчатках), рывком поднимает. Открывается путь вниз, я вижу железные скобы на вертикальной бетонной стенке.
Не дать подойти к Волчьим Вратам? Наверняка нет, там у них ничего не получится: как только мы покинем узкую горловину горного прохода, тут же окажемся под прикрытием артиллерии крепости. Нам даже не придется искать спасения за каменными стенами: достаточно будет развернуться широким фронтом, занять позиции на одной линии с Волчьими Вратами так, чтобы один наш фланг упирался в замок, а другой в горные хребты, — и все, никто из бунтарей гарантированно не прорвется в земли Республики. Конечно, если рогорцы решатся на таранный удар тяжелой кавалерии… Под огнем крепостных орудий, огнестрелов и самопалов наемников и уцелевшей шляхты — нет, это будет слишком высокая цена за одну только возможность выйти на оперативный простор! Ведь сами же Волчьи Врата никуда не денутся: оставить их бунтари в тылу не осмелятся, а взять тем более не смогут, по крайней мере учитывая нашу поддержку.
— Туда, — говорит полицейский, переводя дыхание. — И очень быстро. Я уже должен вернуться.
Что тогда? Попробуют атаковать хвост колонны? Вздор! Пехоты наемников достаточно, чтобы наглухо закупорить горный проход от посягательств рогорцев и торхов, хватит третьей их части, не говоря уже о всей пехоте гетманства.
Заглядываю в колодец. Оттуда несет сыростью. Неприветливое место.
Но что тогда? Зачем? Почетный конвой, не хотят упускать из виду? Справились бы силами десятка конных разведчиков — а степняков там не менее тысячи!
— Почему я должна тебе доверять?
Напрашивается единственное разумное объяснение действиям хитрого, целеустремленного и, надо отметить, крайне способного врага, что умеет совершить невозможное. Нас ждет засада.
— Потому что ради тебя я рискую шкурой.
Странное дело, но эти его слова убеждают меня больше, чем полчаса подробных объяснений. Я спускаюсь в люк. Полицейский — или кто он такой? — устанавливает решетку на место. Я вижу его — снизу вверх, сквозь решетку.
А потому каждый падающий сверху камешек заставляет хвататься за рукоять самопала и нервно, до дрожи всматриваться в нависающие над проходом скалы. Каждый неясный шум сверху заставляет вздрагивать и теснить коня в середину колонны в надежде пережить первые, самые страшные секунды атаки горцев — ибо только горцы смогут устроить здесь засаду.
— Иди вниз, пока не попадешь в коллектор. Там стой и жди. Не сходи с места, ясно? Просто стой и жди. Там опасно.
Я пытался поделиться своими соображениями с графом — тщетно. И слышать ничего не хочет. «Горцы никогда не объединятся в войско, пока враг не вступит в их земли, и никогда не станут служить равнинникам-рогорцам! Но даже если случится чудо — их сил не хватит, чтобы атаковать всю армию!»
Я вздыхаю.
Вообще-то логично. И мне самому мои неясные страхи порой кажутся не более чем бредом воспаленного сознания. Кажется, я готов поверить в любую ересь, хотя противник уже дважды сумел совершить нечто, до поры казавшееся невозможным! Не потому ли при всей логичности высказываний оптимистов в сознании бьется одна болезненная, не дающая мне покоя мысль: «Как они взяли Львиные Врата?! И почему никто из гарнизона не сумел добраться до Врат Волчьих? Почему нет никаких подробностей схватки за считавшуюся неприступной крепость, а новость о ее падении принесли случайные купцы?»
— Стой и жди, — повторяет он в третий раз. — Ну, я пошел.
— Пан Михал, не нравится мне этот участок дороги, уж слишком она здесь петляет. Хорошо бы стрельцам быть наготове.
Я слышу, как отъезжает полицейский веломобиль. Потом потихонечку приподнимаю решетку. Это не так уж трудно. Даже сейчас я могу выбраться наружу, на улицу…
Михал Подкова, шляхтич из разорившегося рода, но первоклассный воин и ветеран войны с Лангазой, лишь коротко кивнул, сохраняя самое сумрачное выражение лица.
И дальше что? Римуса нет. Гнезда опустели. К кому в этом городе я могу обратиться — уж не к Игнату ли, бывшему соседу по комнате?!
Пан Михал служил у Сапагов, древнего и богатого лехского рода, что сумел привести под знамена Разивилла не только полсотни латной конницы, но также и укомплектованный отряд стрельцов тем же числом, да прочих бойцов на полторы сотни. Уцелевшая хоругвь пехоты под командованием пана Михала нисколько не потеряла боеспособности и присутствия духа, грозя стать в бою тем несокрушимым ядром, вокруг которого сплотятся сумевшие сохранить мужество и желание драться воины. В силу чего и я предпочел продолжить свой путь не в свите графа, который с началом схватки наверняка бежит (и, вполне возможно, столкнется с еще одной засадой, рассчитанной на таких вот беглецов), а среди тех, кто с честью примет бой.
А полицейские вокруг так и шастают…
Вот только как же устали люди, следующие по опасным участкам дороги с замиранием сердца, в страхе, что противник вот-вот обрушится свер…
Раздумываю еще немного. Потом, шаг за шагом, начинаю спускаться вниз.
Залп!
Я все еще слаба, но и усилий здесь много не требуется. После железной лестницы, ведущей на вершину громоотвода, этот спуск под землю — сущая ерунда.
Чудовищный грохот падающих камней слился с сотнями выстрелов. Секунда — и скалы в ста шагах впереди буквально встают дыбом, обрушившись на людей, разрывая и дробя их слабые тела огромными известняковыми глыбами. Еще секунда — и под дикий, яростный вой сверху посыпались десятки полуобнаженных гигантов, сжимающих в руках длинные двуручные мечи и обоюдосторонние секиры…
Мои ноги и руки выполняют привычную работу. Тусклый свет, пробивающийся сквозь решетку, не может ничего осветить — здесь почти полная тьма. Но и смотреть-то не на что. Волглые стенки. Звук моих подошв и тяжелое дыхание отражаются эхом и возвращаются снова. Получается затейливый, кружевной ритм.
— Хоругвь, строиться! Стрельцы, вперед!
Вспоминаю Хозяина Завода, как он поднимался вслед за мной по железной лестнице: «Когда устанешь, отдохни, я подожду». Что-то в последнее время я слишком часто его вспоминаю…
Как я и ожидал, горцы напали на нас. Как я и ожидал, пан Михал не растерялся и тут же включился в бой…
Оказываюсь на дне колодца, дальше ступенек нет. Оглядываюсь. Нос и уши говорят куда больше, чем глаза: слышу пустое пространство. Слева несет холодом и гнилью. Справа — теплом и плесенью. Где я? Чего мне ждать?
Кивнув на прощание седому уже, испещренному шрамами шляхтичу, я поспешил вперед — мои самопалы придутся стрельцам весьма кстати.
Еву нашли в коллекторе. Как она там оказалась?
Стрельцы и бойцы с личным оружием огненного боя споро строятся в две жиденькие шеренги. Горцы замечают наш маневр. Десятка два неимоверно крупных бойцов, весело крушивших черепа воинов, крайне неудачно оказавшихся близко к сели, бросаются в нашу сторону.
Хочется немедленно подняться наверх и выбраться на поверхность, но я медлю. Если здесь жизнееды, тем лучше. Я расквитаюсь с ними и за Еву тоже. Пусть приходят.
— Готовьсь!
Потом в коридоре справа мелькает свет. Ближе. Ближе. Человек старается ступать бесшумно, но я все равно его слышу. Шагах в десяти он останавливается. Луч фонаря заливает меня сверху донизу. Фонарик слабенький, не то что у погонщика. Обыкновенный суперэспандер.
Металлические стволы огнестрелов и самопалов синхронно склоняются параллельно земле, выстраивая нечто отдаленно похожее на лес копий.
— Ну? — раздраженно спрашиваю я. Если это жизнеед, его ждет большое удивление. И разочарование, пожалуй, тоже.
— Пли!
Человек с фонарем молчит. Я не могу разглядеть его лица.
Десятков шесть стволов одновременно извергают свинцовую смерть, заодно окутав нас дымным облачком. Кислый запах сгоревшего пороха тут же забивает нос.
— Ну? — повторяю я, делая шаг навстречу. В левой руке у него фонарь, в правой — оружие, я не могу разобрать, какое, и это плохо…
— Перезаряжай!
— Ты? — спрашивает он еле слышно, но эхо подхватывает его голос и начинает играть — от стенки к стенке.
Все бойцы как один начинают энергично сыпать порох на замковые полки своих огнестрелов, после чего досылают свинцовые пульки в ствол и столь же энергично заталкивают их шомполами. Между тем дымное облачко рассеивается, открывая нам результат стрельбы: ни один из двух десятков горцев не сумел до нас добежать!
— Ну, я.
— Готовьсь!
— А это я, — говорит он и светит себе в лицо.
Противник продолжает спускаться по следам сели, и, судя по шуму разгорающегося боя, явственно доносящегося и спереди, и сзади, горцы устроили обвалы сразу в нескольких местах.
Они выжили.
Что же, этого следовало ожидать.
Пока усиленный отряд полиции поднимался с тридцатого этажа на сто пятидесятый, все обитатели гнезда Перепелки успели переправиться на соседний небоскреб. Район башен был оцеплен, спасения не предвиделось и здесь, но хитроумный Мавр отыскал ход в подвал, а оттуда — в канализационную систему.
Внезапно правый висок будто обожгло, вокруг послышались крики боли. Приложив руку к голове, я тут же отнял ее: пальцы густо перемазаны кровью. Подняв глаза, я заметил на скальном гребне какое-то движение, и только сейчас до меня дошло, что очередной пороховой залп раздался не спереди и не сзади, а сверху!
— А соседей накрыли, — рассказывала бледная, исхудавшая Перепелка. — Они похвалялись скинуть полицейских вниз со своего гнезда. Нескольких скинули, а потом их подожгли… Мы видели, как они разлетались: крылья горели, тросы лопались… Кто остался жив, полицейские забрали.
— Они на скалах! Целься!
Я облизываю сухие губы.
Часть стрельцов успевают поднять огнестрелы прежде, чем горцы вновь показались из-за каменного гребня, остальные разворачиваются в сторону атакующего по фронту противника.
Ребра у меня трещат от объятий. Рядом с Перепелкой сидят ее дети, они здорово выросли. Мальчик здоров, но немного прихрамывает. Здесь же Алекс (он сидит на педалях динамо-лампы), Лифтер, Лешка-барабанщик, еще кое-кто из давних знакомых. Все смотрят на меня, как на чудо.
— Пли!
— Вы так и живете — под землей?
Сверху раздается отчаянный крик сорвавшегося вниз стрелка, но на деле мы зацепили не более трех-четырех горцев — известняковые валуны служат прекрасной защитой вражеским стрелкам. Ответили они вразнобой, но ударили гораздо точнее: да и чего им целиться, если мы, как стадо баранов, сбились в кучу?!
Все молчат.
— Золот, отступайте в тыл, не дайте этим ублюдкам жарить нас сверху! И откуда у этих варваров самопалы?!
— Видишь ли, — с неохотой говорит Мавр, — после той истории… Во время энергошоу… Когда на экране появилась надпись неизвестно откуда…
Точно, пан Михал, самопалы… Стволы короткие. Хотя я заметил и парочку огнестрелов… Проклятье, кажется, я догадываюсь, как горцы сплотились и как, а точнее, чем бунтарь Когорд сумел привлечь их на свою сторону!
— Завод существует, — прикрыв глаза, декламирует Перепелка. — Пожирает энергию людей. Не верьте энергоконтролерам, ловцам. Ищите СИНТ. Это я, Лана…
— Стрелки!!! Разбились за валунами, стреляйте прицельно!
— Это я, — повторяю эхом. — Это… не неизвестно откуда. Это из рубки Хозяина Завода. Это он управляет энергетическим шоу. Это он решает, что будут смотреть синтетики.
Не дожидаясь очередного залпа противника, ласточкой ныряю за крупную каменюку. Вовремя! Даже сквозь толщу известняковой породы я почувствовал удар пули.
В тесной подземной комнатке — тишина. Слышно, как бежит вода по стокам. Алекс перестает вертеть педали, и лампа медленно гаснет.
Приподнявшись за укрытием, вскидываю самопал и навожу ствол ровно под срез гребня, где только что скрылся стрелок противника.
— Шизофрения, — говорит Алекс в полной темноте.
Секунд тридцать — сорок на перезарядку…
И тогда я начинаю рассказывать. Все подробно — с того самого момента, как я спустилась с башни, чтобы добыть лекарства для Перепелкиного сына.
Вновь скрывшись за камнем, лихорадочно перезаряжаю второй ствол и тут же снова высовываюсь. Навести самопал под уже намеченную цель — секундное дело, рука привычно сливается со стволом в одну линию так, словно оружие стало ее продолжением.
По мере того, как я рассказываю, Алекс налегает на педали — сперва понемногу, потом все сильнее и сильнее. Динамо-лампа разгорается так ярко, что я вижу складку на лбу Перепелки. Вижу потрясенные глаза мальчика и девочки. Вижу седину на висках Алекса и черные ногти Лифтера. Вижу известковые потеки на потолке, вижу рисунки углем на стенке напротив…
Выстрел!
Я рассказываю о людях-волках, о поселке трех родов, о Царь-матери, о Головаче. Только о Яром не говорю ничего. Рассказываю о поединке с Царь-матерью, о том, как, умирая, она дала мне имя…
Противник заметно дернулся, ствол его огнестрела задрался вверх, а сам стрелок распластался на гребне, более не шевелясь.
— Лана?! — произносят одновременно несколько голосов.
Попал!
— Что? — спрашиваю я.
Дикий рев горцев, врубившихся в шеренги бойцов, выстроенных Михалом, заставил меня отвлечься от схватки со стрельцами противника. Впрочем, противостояние складывается явно не в нашу пользу: горцы отличаются природной меткостью, да и целиться сверху вниз гораздо сподручнее.
— Рассказывай, — хрипло говорит Мавр.
Но все это уже не важно: четыре десятка разъяренных бойцов с двуручными клинками еще могли остановить фряжские пикинеры, но никак не вооруженные легкими саблями и шпагами лехи. На моих глазах разразилась кровавая бойня, враг прорубил в хоругви широкую просеку, во все стороны от которой полетели кровавые брызги и отрубленные конечности.
Я рассказываю о плесе Молний, о приходе весны, об обряде имяположения, о развилке в будущем и о своем решении. Все слушают. Алекс налегает на педали. Когда я дохожу до атаки на Завод, лампочка, накалившаяся до белого блеска, вдруг лопается и разлетается стеклянными осколками.
Словно стая волков терзает отару овец!
Никто не говорит ни слова.
Жуткое смертоносное зрелище на несколько секунд заворожило меня, пришел же я в себя в тот миг, когда два огромных зверя в человеческом обличье ринулись в мою сторону. Попытавшийся преградить им дорогу стрелец промахнулся первым выстрелом (видимо, не выдержали нервы), после чего верхняя часть его туловища подлетела в воздух, отделенная могучим ударом меча.
— Погоди, — мрачно бормочет Алекс в полной темноте. — Новую лампу поставлю. А то Лешке не слышно.
Я молча сделал шаг навстречу смерти. Как всегда в моменты крайней опасности, по телу разлилась восхитительная легкость, движения стали быстрее и точнее, а зрение словно обострилось. Недрогнувшей рукой я вскинул самопал и отправил пулю точно в лоб уже подбегающего ко мне горца с двуручником.
И он в полной тишине меняет лампочку. На педали садится теперь уже Лифтер. Он светит экономно: только затем, чтобы глухонемой Лешка видел мои губы.
Я рассказываю, как погибли мои товарищи. Как попала на Завод, но не смогла остановить его Сердце. И как Хозяин рассказал мне правду: Завод питается энергией людей, чтобы аккумулировать ее и передавать в город, на СИНТ…
Выстрел опрокинул моего противника, однако следующий отставал от товарища всего на пару шагов, а в моем распоряжении более нет заряженного самопала. Ругнувшись сквозь зубы, я вырвал из ножен практически бесполезный сейчас кончар и уколол, целя острием в грудь врага. Вот только горец со звериной грацией ушел в сторону — и шипастый моргенштерн
[43] невероятно быстро полетел в сторону моей головы, не оставляя мне шансов увернуться или нырнуть под удар. Отчаянным жестом я вскинул левую руку к голове — и тут же мой мир взорвался острой болью.
Все молчат.
Впрочем, почти сразу ее сменила спасительная тьма…
— Что такое СИНТ? — спрашивает Мавр после длинной паузы.
Проход сквозь Каменный предел. Авангард лехского войска
Я объясняю. Они переглядываются.
Фряжские наемники.
— Знаешь, — говорит Мавр, — если бы это была не ты… я бы не поверил ни слову.
— Отто, проклятье, впереди идет бой!
— Он тебя отпустил? — звонко спрашивает мальчик.
— И что будем делать, капитан? Будем прорываться, оставив пушки с частью аркебузуров как прикрытие?
Я вздыхаю и рассказываю дальше. О первой попытке побега. И о том, как мне удалось убежать во второй раз: просто потому, что погонщик не выдал меня. Наверное, пожалел.
Помощник-лейтенант нервно сжал тонкие губы так, что они слились в одну полоску, в серых же его глазах отражается не только мужество ветерана, побывавшего в сотне переделок, но и легкая растерянность.
— Пожалел? — нехорошим голосом спрашивает Алекс.
Плохо!
— Не все они негодяи, — говорю я. — Они… очень зависят от энергии. Получают несколько доз за ночь, им требуется все больше…
— Смотрите, капитан! Один из степняков выехал вперед!
И точно, из черной массы всадников, обряженных в звериные шкуры, вперед выскочил торх и тут же воздел над головой лук, натянув до упора тетиву. Стоящие рядом со мной стрелки мгновенно склонили аркебузы, целя во всадника.
— Я видел таких, — говорит Лифтер.
— Не стрелять! Это не атака! Торхи атакуют скопом, а не по одному!
И снова становится тихо.
Аркебузуры подчинились без особой охоты: ежесекундное ожидание схватки на протяжении вот уже двух дней взвинтило нервы до предела. Представляю, как сильно они хотели потянуть за спусковые крючки сейчас, когда уже доносится гул разгоревшейся битвы… Однако, как я и предположил, всадник оказался посланцем: выпущенная стрела ударилась о камни в тридцати шагах от строя пикинеров, и на ее древке явственно различим примотанный клочок бумаги.
— Я искала вас, — говорю шепотом. — Я уже думала, вас всех скормили Заводу. Я зашла к Римусу, а у него…
— Отто, привезите мне эту стрелу.
Они переглядываются.
Первый лейтенант недовольно поморщился, но, ударив каблуками под бока коня, направил его вперед. Пикинеры заученно расступились, пропуская офицера.
Алекс, переступая через сидящих, подходит ко мне. Светит в лицо фонариком. Заглядывает в глаза. Оттягивает веко. Я удивленно смотрю на него.
Что-то они у меня распоясались… Ладно, парням просто требуется выпустить пар: в хорошей драке или на бабе верхом — не важно, сейчас все решится. А уж потом я им покажу…
— Ты думаешь, я сумасшедшая?
Если оно будет, это «потом». Ладно, чего голову ломать, вот уже Отто протягивает мне послание противника.
— Нельзя отрицать. Твой бред логичен, но… как ты докажешь, что была в горах? Что была на Заводе? Что Лана — это ты? А ты — Лана?
Развернув сухой лист бумаги, я жадно вчитался в довольно ровные строчки родного языка:
Мне почему-то становится весело.
«Уважаемые господа фряжские ландскнехты! Сейчас вам предстоит сделать выбор, который определит вашу дальнейшую судьбу, а потому я рекомендую хорошенько подумать, прежде чем ответить.
— Хочешь, я научу тебя танцевать Аркан?
Итак, я, Когорд, король Рогоры, предлагаю наем на самых выгодных условиях, в качестве платы сохраняя вам жизнь. Есть и еще кое-что: по сотне десятин плодородной земли на каждого воина, с довеском в виде нескольких голов скота — лошадей, коров, овец. Я знаю, что многие наемники в душе мечтают забросить свое опасное ремесло и устроиться в каком-нибудь тихом, спокойном местечке — я предоставляю вам эту возможность прямо сейчас.
— А ты можешь? — быстро спрашивает Мавр.
Если же вы сделаете неверный выбор — что же, пеняйте на себя. В скалах над вашими головами заложены бочонки с порохом, как только они рванут, половину вашего воинства раздавит камнями. После чего мы введем в бой свою артиллерию, стрельцов и пикинеров — благо те уже получили боевой опыт.
Вы будете истреблены, у вас нет ни единого шанса. Дорога впереди будет также заблокирована завалами.
Этот подвал чем-то похож на «Сорванную крышу»: стойка барменов, ударная установка, круглые туши барабанов в центре. Только танцевать на них нельзя: упрешься головой в потолок, довольно низкий, недавно выкрашенный белой краской, но уже покрывшийся ржавыми потеками.
Так что принимайте решение. Если выбираете мое предложение, разверните орудия лафетами вперед и выкатите к торхам, оставив ядра и бочки с порохом позади. После чего разверните свое оружие против лехов и истребляйте их, покуда не соединитесь с горцами».
В подвал можно войти с улицы. Вывеска небольшая, но задиристая: «Бан-Кротство: У Крутого Крота». Здесь веселятся синтетики после энергочаса. Совершенно легальное, законопослушное заведение.
— Господин капитан, что там написали бунтовщики?
Есть и другой вход. Из канализационного люка. В него-то мы и вошли.
Отто взволнованно смотрит мне в лицо, окружающие нас воины также с нетерпением ждут реакции своего кондотьера
[44].
Хозяина зовут Бан. Прозвище, разумеется, Крутой Крот. Я поражаюсь, увидев его: он очень тощий, бледный и почти слепой. Щурится, то и дело снимает темные очки, чтобы протереть слезящиеся глаза.
Отлично, стоит ответить громче — чтобы слышали все!
— Что это с ним? — спрашиваю Алекса, когда Бан отходит проверить, заперта ли дверь.
— Не бунтовщики, а наниматели! Конрад, поворачивай свои пушки лафетами вперед и выкатывай их к торхам! И чтоб без глупостей! Отто, скачи в голову колонны: у нас новый патрон, и его первый приказ — атаковать лехов!
— Он крот, — говорит Алекс еле слышно.
— Зигфрид, но как же…
— Чего?
Волнение в глазах первого помощника сменилось изумлением, но выбора у нас действительно нет: придется нарушить кодекс наемника и ударить своих в спину.
— Понимаешь… мы живем в подземелье потому только, что нам позволили кроты. Это их территория. Хотя сами они живут гораздо глубже.
— Чего замер? Оглох?! Не расслышал прямого приказа капитана?! Вперед!!!
— Кроты?!
Честь честью, но своя жизнь ландскнехту всяко дороже…
— Ты — Лана, и ты не знаешь, кто такие кроты? — спрашивает Бан, незаметно оказавшийся рядом. У него странная походка — неуклюжая и немножко смешная, зато он передвигается с молниеносной быстротой.
— Я Лана, — говорю я, — потому что меня так зовут. Что именно тебя удивляет?
Алекс и Бан переглядываются.
Глава 6
— Потом, — решает Бан. — Значит… ты хочешь сегодня хорошенько потанцевать?
Осень 758 г. от основания Белой Кии
— Да, — говорю я. — Повеселимся как следует.
Госпиталь рогорцев при замке Львиные Врата
Аджей Руга.
Внешняя дверь клуба по-прежнему закрыта. Бан впускает только тех, кто стучит особым стуком. Этот стук — коротенький ритмический фрагмент — Лешка-барабанщик перевел бы как «свой, безопасно, очень нужно». Приходят разные люди — такие разные, что мне вообще непонятно, как Бан решается всех впустить.
Лечебница Львиных Врат переполнена: рубка с дворянской конницей и гусарами обернулась большими потерями как для рогорцев, так и для степняков. Пленных лехов, раненым которых также оказывается посильная помощь, держат за внешним обводом стен крепости, в разбитом специально для них палаточном лагере.
Приходят синтетики — всегда парами. Один приводит другого: парень девушку или девушка парня, или друг друга. Ведущий в такой паре старается казаться спокойным, уверенным. Другой — ведомый — сильно нервничает и не может этого скрыть.
Уверен, что, выиграй гетманское войско битву, Разивилл вряд ли бы оказался столь великодушен. Скорее раненых просто добили бы или насадили на колья по всей дороге от Сердца гор до Львиных Врат.
Приходят дикие, замаскированные под синтетиков. Я сразу узнаю их — по повадкам, по взгляду.
Отовсюду раздаются крики и стоны измученных людей, многие из которых умирают от огневицы. Пытаясь спасти увечных воинов, лекари вынуждены отрубать или отпиливать почерневшие конечности — и как же несчастные орут под жуткий треск разрываемой плоти и вторящего им хруста костей!
Приходят и вовсе странные личности с бегающими глазками. Я бы на порог их не пускала — с первого же взгляда ясно, что это мультипакетники, одной дозой такого не прошибешь!
Проклятье, а ведь я мог бы быть на их месте…
Другой поток посетителей поднимается из люка. Приходят все наши дикие, даже Перепелка с детьми. И являются несколько человек, внешне похожих на Бана — тощие, бледные, в непроницаемых темных очках, несмотря на полумрак.
Поежившись от внезапно накатившего озноба, я покидаю просторный зал бывших казарм. Даже здесь, при дикой скученности увечных, есть более или менее укромные места, что подходят для одного человека. И в одной из ниш, где заседал в свое время полковой писарь, лежит мой отец.
Это и есть Кроты?
Старик сильно сдал после ранения. Его лицо осунулось, черты заострились, ставшее непривычно худым тело еле угадывается под серой тканью тонкого покрывала.
Подземный зал понемногу наполняется. В полумраке бармены позвякивают посудой, тихонько переговариваются с посетителями. Проскакивает молния — искусственная, бледная.
— Папа… Пап.
— Что тебе сегодня смешать? — спрашивает кто-то.
Он не реагировал на мой оклик, оставаясь в плену неясных, тревожных сновидений, только дернулся и что-то негромко, но взволнованно пробормотал.
— Циклон.
— Папа, вставай.
— Алекс, — говорю я шепотом. — Мне кажется, что это все уже было. Это повторение… понимаешь…
Легонько потормошив отца за плечо, я все же его разбудил. В первую секунду он не узнал меня, но через мгновение его лицо озарилось яркой, счастливой улыбкой. Впрочем, и она недолго прожила на его лице, сменившись напряженным, что-то ищущим на мне (или во мне) взглядом.
— Дежа вю, — он кивает. — Обычное дело. Не обращай внима…
— Я принес тебе поесть. Отощал ты на казенных харчах, на вот: печенная на углях курица, свежие лепешки и острый соленый сыр. Горцы делают. Говорят, очень вкусно. И молодое вино.
В этот момент внешняя дверь снова открывается, и в проеме появляются двое. Я присматриваюсь…
Отец, молча кивнув, тут же взял в руки кувшин и жадно присосался к горлышку. Кадык напряженно задергался вверх-вниз и дергался еще очень долго, пока я не обеспокоился здоровьем отца — все же раненому вино, пусть и молодое, не стоит пить чересчур много, к тому же натощак.
Один — мой полицейский. Я с трудом узнаю его, потому что он одет, как обыкновенный синтетик. Он обводит глазами зал; я хочу сказать о нем Алексу, но в этот момент спутник полицейского поворачивается ко мне лицом…
— Этак ты захмелеешь с голодухи! На-ка лучше птицу, бедрышко. Сам на углях пек.
Это Римус!
Я бегу через весь зал, люди удивленно на меня косятся. Не обращая ни на кого внимания, я кидаюсь на шею Римусу. А он обнимает меня.
Вновь отстраненно кивнув, отец вцепился зубами в еще горячую плоть птицы, ароматно пахнущую травами и перцем. Я же, хоть и исходил слюнками, пока пек, сейчас вдруг понял, что кусок мне в горло точно не полезет. По крайней мере пока мы не выговоримся.
Он ужасно рад. Но, кажется, совсем не удивлен.
В раздражении приложившись к горлышку кувшина, в очередной раз подивился вкусу напитка: ароматному, несколько тягучему и сладкому — словно пью сок или взвар из винограда. На закуску же я отломил маленький кусочек солоноватого овечьего сыра и тщательно прожевал.
Отец же все так же сосредоточенно работает челюстями, впрочем, насыщается он быстро и с заметным аппетитом, уговорив не только ножку и бедро, но обгладывая уже и косточки крылышка.
До полуночи остается совсем немного времени. В клетке с барабанами сидит Лешка, потихоньку пробует ударную установку. Бармены работают вовсю — в бокалах вертятся, пенятся, искрятся пузырьками дикие коктейли. Я сижу на полу у стенки — рядом с Римусом и его спутником, Максимом.
— Пап, — глубоко вздохнув, собрался я с мужеством, — нам придется поговорить.
Я быстро, шепотом пересказываю им все, что уже слышали дикие. Римус чуть улыбается. Максим слушает, плотно сжав губы.
— Знаю. — Отец смотрит куда-то в сторону и говорит без эмоций.
— Значит, это была ты, — говорит Римус мечтательно. — Знаешь, я ведь никогда не смотрю шоу. А в тот день меня будто что-то толкнуло. И я посмотрел.
Эх, зараза, никак мне помочь не хочешь?! Ну и ладно!
— Римус, она ведь ничего не понимает, — вмешивается Максим. — Она не знает, что тут случилось, пока ее… ну, в общем, из-за нее.
— А знаешь ли ты, что это я спас тебя в бою? И кстати, — поморщившись, я в очередной раз потер зудящий под повязкой рубец, — меня самого там чуть не срубили.
— А что из-за меня случилось?!
— Знаю. — Отец впервые посмотрел мне в глаза, и лицо его несколько разгладилось. — Сильно досталось?
Оба смотрят на меня. Мне становится очень не по себе.
Ну наконец-то я слышу в его голосе участие и даже некий намек на тепло!
— Ну, говорите!
— Да неслабо грудину рубанули, кирасу прорубили. В пылу схватки подумал, что царапина, да только как опасность миновала, так сразу и сомлел. А после еще пять дней с огневицей пролежал — эти вонючие уроды либо чем-то смазывают лезвия, либо, что скорее всего, просто держат их в какой-то грязи. Ты-то сам как? — спохватился я, с сочувствием указывая на перетянутую чистой тряпицей голову.
— Все полицейские подразделения подняты по тревоге, — говорит Максим. — После того, как ты объявилась в магазине. После того, как я тебя якобы взял, а потом упустил. Операция «Лана» полным ходом идет с тех пор, как появилось твое сообщение на экране.
— Ох, думал, уже и не спросишь! — Он наконец-то улыбнулся. — Нормально на самом деле, булавой вскользь зацепили. Был бы на месте шлем, я и удара бы не почуял.
Я молчу.
— Угу. А на три пальца левее — и проломили бы висок.
— В бывшем магазине Римуса сидела засада — изо дня в день, — продолжает Максим. — Я дежурил через сутки. Знаешь, у меня повторяющийся кошмарный сон: я прихожу утром на службу, а мне говорят, что тебя уже взяли — именно в магазине Римуса.
Отец лишь пожал плечами — мол, чему быть, того не миновать.
— Пап?
— Почему? — Я понимаю, что вопрос глупый, но и молчать не могу.
— Мм?..
Макс и Римус переглядываются.
— А чего ты полез-то с Разивиллом в поход? Когорд ведь отправил тебе посланника, разве не так?
— Максим мой друг, — медленно говорит Римус. — Это я его убедил, что Лана, о которой все говорят, когда рядом нету патруля, — это не легенда и не сказка. Это реальный человек. И ему надо помочь.
— Как это — «все говорят»?!