Не драться же с ним!

– Слушайте, я не налоговый инспектор, не педофил, – попытался я вразумить его. – Я болен, мне нужна помощь. Вы сами были в такой ситуации! Не хотите пускать меня внутрь – не пускайте, просто позовите Елену Юрьевну сюда.

Хромой вдруг усмехнулся.

– Нету ее. И не будет больше никогда.

Он с таким странным выражением произнес последнее слово, что я заподозрил худшее.

– Елена Юрьевна… умерла?

Безумец – а он определенно был безумен, странно, как я не понял этого раньше – рассмеялся, показав неровные желтые зубы. Похоже, его веселило каждое мое слово.

– Умерла, – задумчиво сказал он, будто пробуя слово на вкус, и закивал головой, как болванчик: – Умерла, умерла!

Я вдруг наклонился к нему и шепотом спросил:

– Ты убил?

До сих пор не понимаю, что меня толкнуло. Хромой перестал смеяться, вернее, сначала он перестал смеяться внутри, а затем уже снаружи, так что несколько секунд его рот был жутковато оскален и перекошен; может, кто-то со стороны и решил бы, что этот человек беззвучно хихикает, но меня бросило в дрожь.

– Я убил, – согласился он. – Хочешь, и тебя убью?

Хеннинг Манкелль

И сунул ладонь в оттопыренный карман. Понятия не имею зачем, но у меня не было ни малейшего желания выяснять, что у него там. Я поднял руки и попятился.

– Все, все, ухожу!

КИТАЕЦ

Он стоял на месте, пока я не скрылся за углом. Я обогнул дом и вышел к саду с другой стороны, поминутно оглядываясь. И что вы думаете? Сторож не вернулся в здание. Я видел, как он, хромая, обходит забор по периметру участка – отличный забор, мне пришлось бы потрудиться, вздумай я перебраться через него. Из сада потянулись обратно родители. Сторож выпустил их и снова запер калитку.

Я свалил бы оттуда незамедлительно, если бы не одна мысль. Он ведь имеет дело с детьми… Елены Юрьевны нет, а у этого мужика, похоже, напрочь съехала крыша.

Часть I

– Извините!

Безмолвие (2006)

Мужчина и женщина, идущие к припаркованной машине, остановились и вопросительно посмотрели на меня.


Я, Биргитта Руслин, клянусь честью и совестью, руководствуясь разумом и совестью, во всех приговорах обеспечивать справедливость как бедному, так и богатому и судить по шведским законам и установлениям, никогда не извращать законы, не идти на поводу у родства, свойства, дружбы, зависти, недоброжелательства или боязни, ни под каким видом не брать ни мзду, ни подарки, не делать виновным невиновного и невиновным виновного. Ни до вынесения приговора, ни после я не сообщу ни идущим под суд, ни другим о совещаниях суда, происходящих за закрытыми дверями. Все это я обязуюсь неукоснительно соблюдать как честный и нелицеприятный судья.

Судебный кодекс, гл. 4, ст. 11
Присяга судьи


Эпитафия

1

Наст, стужа. Середина зимы.

В первых числах января 2006 года одинокий волк пересекает неразмеченную границу и по долине Вёулдал попадает из Норвегии в Швецию. Какой-то человек на снегоходе вроде бы замечает его неподалеку от Фьелльснеса, но волк исчезает в лесах к востоку, прежде чем удается выяснить, куда он направляется. В дальних норвежских долинах ему подвернулись остатки мерзлой лосиной туши, и он дочиста обгрыз кости. Однако с тех пор минуло уже два дня. Он опять изрядно проголодался и ищет пропитание.

Этот молодой самец отправился в странствие, чтобы отыскать для себя собственную территорию. И неуклонно продолжает путь на восток. Возле Невъерны, к северу от Линселля, волку попадается еще один мертвый лось. Целые сутки он отъедается, потом бежит дальше. Все время на восток. У Корбелё перебегает через замерзшую реку Юснан, а затем по извилистой тропе бежит вдоль берега к морю. Лунной ночью бесшумно пересекает мост у Ервсё и опять сворачивает в гущу лесов, простирающихся до самого моря.

Рано утром 13 января волк добирается до Хешёваллена, деревушки южнее Хансешё в Хельсингланде. Останавливается, принюхивается. Откуда-то тянет запахом крови. Волк глядит по сторонам. В домах живут люди. Но из труб не курится дым. И острый его слух не улавливает ни единого звука.

А пахнет в самом деле кровью, волк уверен. Стоя на опушке, пытается определить, с какой стороны идет запах. Потом медленно бежит по снегу. Запахом тянет от дома в конце деревни. Он настораживается — вблизи людей необходимы бдительность и терпение. Снова замирает. Запах идет из-за дома. Волк ждет. Но в конце концов двигается дальше. На задворках обнаруживает мертвое тело и тащит тяжелую добычу к опушке леса. Никто его по-прежнему не заметил, даже лая собак не слышно. Студеное утро тонет в полнейшем безмолвии.

На опушке волк приступает к трапезе. Мясо не мерзлое, кусать легко. А он очень голоден. Содрав кожаный сапог, принимается грызть лодыжку, прямо над стопой.

Ночью шел снег, потом перестал. А пока волк ест, на мерзлую землю опять начинают падать мелкие снежные хлопья.

2

Проснувшись, Карстен Хёглин вспомнил, что снилась ему фотография. Он неподвижно лежал в постели и чувствовал, как картинка возвращается, словно негатив из сна отправил копию в его сознание. Фото знакомое. Черно-белое, изображает мужчину, сидящего на старой железной кровати, на стене охотничье ружье, под ногами ночной горшок. Когда он впервые увидел этот снимок, его внимание привлекла печальная улыбка на губах старика, от которого веяло робостью и ожиданием. Много позже Карстену рассказали историю этой фотографии. Несколькими годами раньше во время охоты на морских птиц старик насмерть застрелил родного сына. С той поры ружье висело на стене, а старик превратился в полного нелюдима.

Карстен Хёглин подумал, что из великого множества виденных снимков и негативов именно этот ему не забыть никогда. Он был бы счастлив, если б сделал его сам.

Часы на ночном столике показывали половину восьмого. Обычно Карстен Хёглин просыпался ни свет ни заря. Но этой ночью спал плохо, кровать и матрас оказались очень неудобными. Расплачиваясь перед отъездом, он непременно попеняет администратору.

Настал девятый, и последний, день поездки, которую он предпринял благодаря гранту, обеспечившему возможность создать фотодокументацию о заброшенных деревнях и иных мелких поселках, что вот-вот опустеют. Сейчас он находился в Худиксвалле, и оставалось заснять еще одну деревеньку. О ней написал ему в письме кто-то из местных обитателей, прочитавший о его планах. Письмо произвело впечатление на Карстена Хёглина, и завершить поездку он решил именно там.

Он встал, раздвинул шторы. Ночью выпал снег. По-прежнему серый сумрак кругом, солнце еще не поднялось над горизонтом. Закутанная женщина проехала мимо на велосипеде. Карстен проводил ее взглядом, прикидывая, очень ли холодно на улице. Да нет, вряд ли — градусов пять мороза или семь, не больше.

Карстен Хёглин оделся и на весьма неторопливом лифте спустился в холл. Машину он вчера припарковал во дворе гостиницы, для надежности. Но кофры с фотопринадлежностями все ж таки забрал с собой в номер. Как всегда. Что может быть страшнее — подойти к автомобилю и обнаружить, что все фотокамеры украдены!

За стойкой портье сидела молоденькая девушка, не старше двадцати, небрежно накрашенная. Взглянув на нее, он решил жалоб не предъявлять. Все равно ведь не вернется в эту гостиницу.

В столовой, уткнувшись в газеты, завтракали несколько постояльцев. На миг Карстен почувствовал соблазн достать фотоаппарат и запечатлеть эту безмолвную сцену. Почему-то возникло ощущение, что вот это и есть Швеция. Молчаливые люди, склонившиеся над газетами и чашками с кофе, каждый со своими мыслями, со своей судьбой.

Отбросив размышления, он налил себе кофе, сделал два бутерброда, взял яйцо всмятку. А поскольку свободной газеты не нашлось, поел быстро. Он не любил сидеть за столом в одиночестве, без газеты или книжки.

На улице оказалось холоднее, чем Карстен рассчитывал. Став на цыпочки, он посмотрел на градусник за окном холла. Минус одиннадцать. К тому же мороз явно крепчает, подумал он. До сих пор зима была слишком теплая. А теперь вот пришли долгожданные холода. Разместив кофры на заднем сиденье, он врубил движок и принялся чистить лобовое стекло. На сиденье лежала карта. Еще вчера, закончив съемку деревни близ Хасселашё, он прикинул, как проехать к последнему объекту. Сперва по магистрали на юг, затем свернуть у Иггесунда в сторону Сёрфорсы. Дальше есть две возможности: можно либо с запада, либо с востока обогнуть озеро, которое называли то Стуршё, то Лонгшё, сиречь то Большое, то Длинное. На автозаправке у въезда в Худиксвалль говорили, что восточная дорога никуда не годится. Но все-таки он выбрал именно ее. Так быстрее. И освещение этим зимним утром на редкость красивое. Он прямо воочию видел отвесные столбы дыма из труб, поднимающиеся к небу.

Поездка заняла сорок минут. Он таки умудрился один раз заехать не туда: свернул на юг, в сторону Некшё.

Хешёваллен лежал в небольшой ложбине у озера, название которого Карстен не запомнил. Может, Хешё? Густые леса подступали к самой деревне, расположенной вдоль берегового откоса, по обе стороны дороги на Херьедален.

Карстен остановился у въезда в деревню и вышел из машины. Облака начали потихоньку расходиться. Похоже, со светом будет сложновато, вовсе не так выразительно. Он огляделся. Дома как дома, очень тихо кругом. Издали доносится слабый шум автомобилей на магистрали.

Охваченный безотчетной тревогой, он затаил дыхание, как обычно, когда толком не понимал, в чем дело.

Потом до него дошло. Печные трубы. Они холодные. Ни малейшего дымка, который бы так эффектно смотрелся на фотографиях, какие он надеялся отснять. Взгляд медленно скользнул по домам. Дорога расчищена, подумал он. Но ни печки, ни котлы никто не затопил. Ему вспомнилось письмо с рассказом о деревне. Тот человек писал о трубах, о том, как дома словно бы по-детски подавали один другому дымовые сигналы.

Карстен Хёглин вздохнул. Ох уж эти письма. Люди пишут не о том, что есть на самом деле, а о том, что, как им кажется, адресат хочет прочитать. Фотографируй теперь холодные трубы. Или, может, вообще плюнуть на всю затею? Никто ведь не заставляет его снимать Хешёваллен и его обитателей. У него и так достаточно фотографий увядающей Швеции, заброшенных усадеб, уединенных поселков, которые иной раз спасали немцы и датчане, устраивавшие там летние дачи, а не то они просто разрушались и исчезали с лица земли. Карстен решил уехать и опять сел в машину. Взялся за ключ зажигания, однако тотчас засомневался. Раз уж приехал в такую даль, то, наверно, стоит все-таки попытаться сделать несколько портретных фото местных жителей. Как-никак в первую очередь его интересовали лица. Много лет он занимался фотографией, и с каждым годом его все больше привлекали старики. Втайне Карстен Хёглин поставил себе задачу: прежде чем навсегда расстанется с камерой, он сделает альбом женских портретов. Его снимки поведают о той красоте, какую можно найти только в лицах по-настоящему старых женщин, где, подобно отложениям на камне, запечатлелись вся их жизнь и труд.

Карстен Хёглин постоянно высматривал лица, особенно стариковские.

Он снова вылез из машины, надел меховую шапку, достал «лейку М8», с которой не разлучался уже десять лет, и зашагал к ближайшему дому. Всего в деревушке было десять домов, в большинстве красные, некоторые с крытыми крылечками. Новый только один. Новый, конечно, условно, потому что, судя по внешнему виду, построен в 1950-х годах. У калитки Карстен остановился, взял фотоаппарат на изготовку. Табличка сообщала, что живет здесь семья Андрен. Он щелкнул несколько кадров, переустановил диафрагму и выдержку, испробовал разные ракурсы. Освещение по-прежнему слишком сумрачное. Вероятно, снимки получатся попросту размытые. Хотя как знать. Работа фотографа тем и хороша, что иной раз открываешь неожиданные секреты.

Карстен Хёглин нередко работал чисто интуитивно. Не сказать чтобы он наплевательски относился к необходимой проверке экспозиции. Но порой достигал поразительных результатов, поскольку устанавливал время выдержки не слишком точно. Импровизация составляла неотъемлемую часть работы. Как-то раз в Оскарсхамне на рейде стояло судно с поднятыми парусами. День тогда выдался погожий, с ярким солнцем. Но перед тем как сделать снимок, он вдруг решил дыхнуть на объектив, чтобы линза запотела. И на проявленном кадре явился из тумана корабль-призрак. Фотография удостоилась большого приза.

Он на всю жизнь запомнил эту идею.

Калитка открывалась с трудом, пришлось поднажать. На свежем снегу ни следа. И ни звука кругом, даже собаки не лают, подумал Карстен. Будто все вдруг ушли отсюда. Не деревня, а «Летучий голландец».

Он поднялся на крыльцо, постучал в дверь — раз и другой. Ни собаки, ни мяукающей кошки, безмолвие. Мгновенно нахлынула тревога. Что-то здесь определенно не так. Он снова постучал, громче, настойчивее. Подергал дверь — заперто. Старики — народ пугливый, подумалось ему. Запираются, боятся, что все, о чем пишут в газетах, произойдет именно с ними.

Карстен снова замолотил в дверь — без ответа. И решил, что дом, наверно, пустует.

Выйдя за калитку, он направился к соседнему дому. День мало-помалу прояснялся. Этот дом был желтого цвета. Замазка на окнах во многих местах еле держится, а то и вовсе отвалилась, в комнатах явно гуляют сквозняки. Прежде чем постучать, он тронул дверь. Тоже на замке. Постучал и сразу же замолотил кулаком, громко, с силой, не дав обитателям шанса отозваться. Но и тут, похоже, никого не было.

Нет, все-таки лучше, наверно, оставить это дело. Если он прямо сейчас сядет в машину, то уже во второй половине дня будет дома, в Питео. Магда, его жена, обрадуется. По ее мнению, он уже староват для разъездов, хотя ему только шестьдесят три. Но кой-какие легкие симптомы говорили, что у него развивается стенокардия. Врач рекомендовал осмотрительность в еде и побольше движения.

Однако домой Карстен не поехал. Обошел вокруг дома, попробовал другую дверь, которая, видимо, вела в прачечную за кухней. Тоже заперто. Тогда он, став на цыпочки, заглянул в ближайшее окно. В просвете между шторами виднелся телевизор. Следующее окно. Та же комната, тот же телевизор. На стене — коврик с изречением: «Иисус — твой лучший друг». Карстен уже собрался шагнуть к третьему окну, когда его внимание привлекло что-то лежащее на полу. Сперва он подумал, что там клубок ниток. Но затем сообразил, что это шерстяной носок, причем надетый на ногу. Он отступил от окна. Сердце билось как безумное. Глаза не обманули? Там в самом деле нога? Он вернулся к первому окну, только вот оттуда заглянуть в глубь комнаты не удавалось. Снова подошел к второму окну. Да, точно нога. Неподвижная. Кому она принадлежит — мужчине или женщине, — сказать затруднительно. Может, человек сидит на стуле, а может, лежит на полу.

Он постучал в окно, достаточно громко. Безуспешно. Достал мобильник, стал набирать номер полиции. Связь плохая, соединения не получилось. Он побежал к третьему дому, замолотил в дверь. И на сей раз никто не открыл. Словно в кошмарном сне, подумалось ему. У порога лежал скребок для ног. Он засунул его в щель возле замка, взломал дверь. С единственной мыслью — найти телефон. И только вбежав в дом, сообразил, что и тут, возможно, застанет ту же картину — мертвеца. В кухне на полу лежала старуха. Голова почти напрочь отрезана. Рядом разрубленная надвое собака.

С криком Карстен Хёглин бросился вон. Из передней он заметил на полу в гостиной, между столом и красным диваном в белом чехле, труп старика. Без одежды. Вся спина в крови.

Карстен Хёглин выбежал на улицу. Скорее прочь отсюда. На бегу он выронил фотокамеру, но останавливаться не стал. Его обуял ужас: казалось, вот сейчас кто-то незримый нападет сзади и зарубит его. Развернув машину, он погнал из деревни.

Только на магистрали остановился, дрожащими пальцами набрал номер полиции. И в тот самый миг, когда поднес телефон к уху, грудь пронзила страшная боль. Тот противник словно бы все-таки настиг его и ударил ножом.

В трубке откликнулся чей-то голос. Но говорить Карстен Хёглин не мог. Боль была настолько жестокая, что из горла вырвался лишь хриплый стон.

— Не слышу вас, — сказал женский голос.

Он попытался еще раз — опять только стон. Он умирал.

— Вы можете говорить громче? Я вас не слышу.

Отчаянным усилием воли он выдавил:

— Я умираю. Господи, я умираю. Помогите.

— Где вы находитесь?

Ответа она не дождалась. Карстен Хёглин уходил в вековечный мрак. В судорожной попытке избавиться от непереносимой боли, точно утопающий, который тщетно стремится вынырнуть на поверхность, он нажал на газ. Машина выехала прямиком на встречную полосу. Шофер небольшого грузовика, направлявшегося в Худиксвалль с грузом конторской мебели, затормозить не успел, они столкнулись. Шофер вылез из кабины, пошел посмотреть, что там с водителем легковушки. Тот лежал, уронив голову на руль.

Шофер грузовика был родом из Боснии и по-шведски говорил плохо.

— Как вы? — спросил он.

— Деревня, — прошептал Карстен Хёглин. — Хешёваллен.

Это были последние слова в его жизни. Когда приехали полиция и «скорая», он уже скончался от тяжелого сердечного приступа.

Поначалу все недоумевали насчет случившегося. Никому и в голову прийти не могло, какова была истинная причина внезапного сердечного приступа, жертвой которого стал водитель темно-синего «вольво». Только когда Карстена Хёглина увезли и аварийщики занялись изрядно пострадавшим мебельным грузовичком, один из полицейских потрудился выслушать то, что пытался сообщить босниец-шофер. Звали полицейского Эрик Худден, и он не любил без крайней необходимости беседовать с людьми, плохо говорящими по-шведски. Их рассказы как бы утрачивали важность от недостатка умения облечь свои мысли в слова. Начал он конечно же с проверки на алкоголь. Шофер оказался трезв, анализатор светился зеленым, права тоже были в полном порядке.

— Он пытался что-то сообщить, — сказал шофер.

— Что именно? — недовольно буркнул Эрик Худден.

— Что-то про Херё. Наверно, место такое?

Эрик Худден, выросший в здешней округе, нетерпеливо покачал головой:

— Нет тут никакого Херё.

— Может, я не расслышал? Может, там еще «ш» было? Хершё?..

— Хешёваллен?

Шофер кивнул:

— Ага, так он и сказал.

— Что он имел в виду?

— Не знаю. Умер он.

Эрик Худден сунул блокнот в карман. Он не записал, что сказал шофер. Когда полчаса спустя аварийщики увезли разбитый грузовик, а вторая полицейская машина забрала боснийца-шофера на допрос в управление, Эрик Худден сел в патрульный автомобиль, собираясь вернуться в Худиксвалль. Он был не один, за рулем сидел его напарник Лейф Иттерстрём.

— Давай заедем в Хешёваллен, — вдруг сказал Эрик Худден.

— Зачем? Разве кто поднимал тревогу?

— Просто хочу кое-что проверить.

Эрик Худден был старшим. И славился немногословием и упрямством. Лейф Иттерстрём свернул в сторону Сёрфорсы. Вот и Хешёваллен; Эрик Худден велел сбросить скорость и медленно проехать по деревне. Он так и не объяснил коллеге, зачем понадобилось делать такой крюк.

— Пусто, народу никого, — заметил Лейф Иттерстрём, когда они медленно ехали мимо домов.

— Езжай обратно, — сказал Эрик Худден. — Так же медленно.

Потом он велел Лейфу Иттерстрёму остановиться. Что-то привлекло его внимание. Что-то в снегу возле одного из домов. Худден вылез из машины, подошел ближе. И внезапно замер, вытащил оружие. Лейф Иттерстрём выскочил следом, тоже достал оружие.

– Извините… я сейчас пытался попасть внутрь, чтобы поговорить с заведующей, но сторож не разрешил войти… Он показался мне странным. Честно говоря, я думаю, он опасен. Мне не хочется уходить просто так, не приняв никаких мер… У меня нет детей, но…

— Что тут?

Эрик Худден не ответил. Осторожно двинулся вперед. Снова замер, наклонился, словно от боли в груди. Вернувшись к машине, он был бледен как мел.

Я говорил сумбурно, однако они поняли меня.

— Там мертвец. Зарубили его. Кой-чего недостает.

– Григорий сам не свой после беды с Еленой Юрьевной, – сказала женщина.

— Ты о чем?

– А что случилось? Я друг ее сына…

— Одной ноги нету.

– Мы знаем только, что она заболела и больше здесь не появляется. – Мужчина открыл дверцу. Мое присутствие явно его тяготило. – Марина, поехали.

Оба замолчали. Стояли и смотрели друг на друга. Потом Эрик Худден сел в машину, взял рацию и попросил соединить его с Виви Сундберг, которая, как он знал, дежурила в этот день. Она тотчас ответила.

– Саш, подожди. Видишь, неравнодушный человек попался.

— Это Эрик. Я в Хешёваллене.

– Чего там неравнодушничать! – Он махнул рукой. – Все нормально с Григорием. Ну, не миндальничает с чужими… Зато над детьми трясется.

Мужчина сел в машину и завел мотор.

Он прямо слышал, как Виви роется в памяти. В здешних местах много населенных пунктов с похожими названиями.

— К югу от Сёрфорсы?

– Не переживайте, – доверительно сказала женщина. – Действительно, Гриша творит иногда странные вещи. Из-за него детский сад сейчас на военном положении. Нянечка рассказала, что он осматривает даже коробки с продуктами. Но за детей вы можете не беспокоиться.

— Точнее, к западу. Но возможно, я ошибаюсь.

– Хорошо, если так. – Кажется, в моем голосе не хватило воодушевления. – А зачем осматривать коробки?

— Что случилось?

– Ой, не знаю. – Она заметила недовольное лицо мужа и заторопилась. – Вроде бы, боится, что кто-то чужой проберется в здание.

— Не знаю. Только здесь в снегу лежит мертвец без одной ноги.



— Повтори еще раз.

Я сел на бордюр, глядя вслед уезжающей машине. За ней вилась пыль и летели сухие листья.

— Мертвец. В снегу. Похоже, его зарубили. Одной ноги нет.

Понимаете, количество странностей вокруг меня превысило разумные пределы. Я всего лишь пришел к матери своего покойного друга. Я всего лишь хотел с ней поговорить. Всего лишь рассказать постороннему человеку о том, что происходит.

Они хорошо знали друг друга. Виви Сундберг ни секунды не сомневалась, что Эрик Худден не преувеличивает, сколь ни невероятно звучит его рассказ.

Мне требовалось немного участия, вот и все.

— Выезжаем, — сказала Виви Сундберг.

— Звони в Евле криминалистам.

— Кто с тобой?

— Иттерстрём.

И что из этого вышло? Елена Юрьевна в больнице, сторож сходит с ума на глазах у взрослых, а те заверяют, что их детям ничего не грозит. Исследовать коробки с продуктами! Кто может в них прятаться – карлик-ниндзя?

Она задумалась:

Психоз какой-то.

— Разумная версия есть?

Самое время сейчас появиться моему ангелу-хранителю, чтобы похлопать меня по плечу и заверить, что я выберусь из этого калейдоскопа безумств, не помутившись рассудком. Но ангел не торопился.

— В жизни не видел ничего подобного.

Что сказала бы обо всем этом мама?

Эрик знал, Виви поймет. Он так давно служил в полиции, что, кажется, видел все людские беды и все беспредельное насилие.

Да ничего бы она не сказала. Только в напичканных штампами фильмах родители изрекают глубокомысленные сентенции, когда их непутевые отпрыски попадают в беду.

Через тридцать пять минут вдали послышался вой сирен. Эрик Худден вообще-то хотел вместе с Иттерстрёмом опросить ближайших соседей. Но Иттерстрём наотрез отказался: надо, мол, дождаться подкрепления. А поскольку Эрик Худден не хотел входить в дом один, они остались у машины и за все время ожидания не проронили ни слова.

А мама посоветовала бы молиться Матронушке, держать ноги в тепле и не покупать беляши на вокзале.

Из первого подъехавшего автомобиля вылезла Виви Сундберг. Крупная женщина лет пятидесяти. Те, кто был с нею знаком, знали, что, несмотря на внешнюю неуклюжесть, она сильная и выносливая. Несколько месяцев назад догнала и повязала двух двадцатилетних взломщиков. Поначалу они на бегу смеялись над ней. Но через несколько сотен метров им стало не до смеху, потому что она схватила обоих.

Волосы у Виви Сундберг были рыжие. Четыре раза в год она ходила к дочери, державшей парикмахерскую, и подкрашивала свою рыжую шевелюру.

Глава 16

Родилась она в крестьянской усадьбе под Хармонгером и ухаживала за родителями, пока они не состарились и не умерли. Тогда она взялась за свое образование, а через несколько лет подала заявление в Полицейскую академию и, к превеликому своему удивлению, была принята. Все диву давались, почему, собственно, ее зачислили, при этакой комплекции. Но вопросов не задавали, а она сама не рассказывала. Когда кто-нибудь из коллег, обычно мужчин, заводил речь о похудании, Виви раздраженно ворчала. Замужем она побывала дважды. Сперва за рабочим из Иггесунда. От него родила дочку, Элин. Он погиб в результате несчастного случая на заводе. Через несколько лет Виви вышла замуж второй раз, за водопроводчика из Худиксвалля. Но брак просуществовал менее двух месяцев: муж разбился на машине, на зимнем шоссе между Дельсбу и Бьюрокером. После этого она жила одна. Хотя среди коллег ходил слух, будто у нее есть друг где-то на островах Греческого архипелага. Туда она дважды в году ездила в отпуск. Впрочем, никто не знал, правдив этот слух или нет.

1



Паскудный район, сказал Бабкин и потом еще раз повторил, когда они отыскали нужную улицу. Получилось это не сразу, навигатор вел их кривыми путями, сбивал, словно хотел увести подальше, заботясь об их благополучии.

Виви Сундберг была дельным полицейским. Ей хватало и упорства, и недюжинных аналитических способностей, чтобы не упустить даже самую крохотную зацепку, которая могла оказаться единственной ниточкой в расследовании преступления.

Фонари не горели. Невдалеке судорожно пульсировала вывеска аптеки, на тротуаре вспыхивал и пропадал безжизненный зеленоватый свет.

Название отеля они разобрали, только подойдя к подъезду. «В тишине у Паши».

Она пригладила волосы, посмотрела на Эрика Худдена, стоявшего перед нею.

– В саду у дяди Вани, – буркнул Сергей и проводил взглядом машину, медленно проехавшую мимо с выключенными фарами.

— Покажешь?

Они прошли к мертвецу. Виви Сундберг, скривившись, присела на корточки.

Звонок не работал, пришлось стучать. Толстая сонная консьержка долго не могла понять, что от нее требуется, а поняв, утратила к ним интерес: ткнула пальцем на узкую лестницу и ушла курить к черному ходу. Прокуренный воздух потянулся за сыщиками вверх, как соглядатай.

— Медик приехал?

Лестница была узкая, и коридоры узкие, и даже двери, казалось, были рассчитаны не на человека, а на его тень. Их шаги заглушала истлевшая ковровая дорожка.

— Она уже в пути.

Они остановились возле шестнадцатого номера. Слышимость была, как в картонной коробке, разделенной на секции; вокруг мылись, спускали воду в унитазе, бубнили, матерились, икали, вздыхали и расхаживали. Только из номера Клименко не доносилось ни звука.

— Она?

– Встань у стены, – тихо сказал Сергей и постучал.

— Вместо Хуго. Он лег на операцию по поводу опухоли.

Макару показалось, что тишина в номере стала еще глуше.

На миг Виви Сундберг забыла об окровавленном трупе в снегу.

Бабкин постучал снова.

— Хуго болен?

– Кто там? – спросили откуда-то сбоку.

— Рак у него. Ты не знала?

– Здравствуйте, Василий, – непринужденно сказал Макар. – Мы с вами уже общались. Это Макар Илюшин, помните?

— Нет. Где?

За дверью долго молчали.

— Желудок. Но говорят, без метастаз. Его замещает сотрудница из Упсалы. Валентина Миир. Так вроде ее зовут.

– Уходите. Я ничего не знаю.

— И она едет сюда?

– Василий, я к вам ехал через всю Москву, – укоризненно сказал Илюшин. – Хоть три минуты у вас найдется для меня?

Эрик Худден окликнул Иттерстрёма, который, стоя возле одной из машин, пил кофе. Тот подтвердил, что судмедэксперт скоро прибудет.



– Я ничего не знаю! – истерически выкрикнул Клименко.

Виви Сундберг принялась скрупулезно осматривать труп. Каждый раз, когда она стояла перед жертвой убийства, ее охватывало ощущение бессмысленности. Оживить мертвеца невозможно, в лучшем случае удастся разве что установить причины преступления и отправить убийцу за решетку или под замок в психушку.

– А я вас пока ни о чем и не спрашиваю. Это мне есть что вам рассказать.

— Зверское убийство, — сказала она. — Преступник действовал большим ножом. Или штыком. Или, может, мечом. Я вижу как минимум десять ран, и почти все предположительно смертельные. Но что случилось с ногой, мне непонятно. Нам известно, кто этот человек?

Прошло не меньше минуты, прежде чем раздались звуки, будто изнутри разбирали баррикаду; напоследок что-то громыхнуло, и на ковер упала полоса тусклого света.

— Пока нет. Все дома на вид пустые.

Увидев Бабкина, Клименко тонко вскрикнул и навалился на дверь. Бабкин поставил ногу, не давая ей захлопнуться.

Виви Сундберг выпрямилась, внимательно огляделась по сторонам. Дома словно бы в ожидании глазели на нее.

– Василий, это мой напарник, Сергей, – светски сказал Илюшин. – Сережа, это Василий Клименко.

— Ты стучал?

– Рад познакомиться, – пробасил Сергей.

— Решил повременить. Тот, кто это сделал, возможно, еще здесь.

– Вы позволите нам войти?

— Ты правильно поступил.

– Помогите!

Она подозвала Иттерстрёма, который поспешно бросил в снег стаканчик из-под кофе.

– Мы хотели бы побеседовать.

— Пошли, — сказала Виви. — Здесь должны быть люди. Деревня не заброшена.

– Кто-нибудь!

— Никто не выходил.

– У меня нога затекла.

Виви Сундберг снова посмотрела на дома, на заснеженные палисадники, на дорогу. Достала пистолет и направилась к ближайшей постройке. Остальные последовали за ней. Было самое начало двенадцатого.

– У него нога затекла, – сказал Илюшин, кивая на Бабкина.

– Убивают!

Сергей потерял терпение. Он нажал на дверь и оказался внутри.

– Вызовите полицию!

То, что произошло дальше, войдет в историю шведской полиции. Трое полицейских обнаружили нечто беспримерное, до сих пор неслыханное в криминальной истории Швеции. С оружием на изготовку они ходили из дома в дом. И везде находили трупы — людей, зарезанных кошек и собак и даже обезглавленного попугая. В общей сложности девятнадцать убитых, все в годах, кроме мальчика лет двенадцати. Одни убиты во сне, в постели, другие лежали на полу или сидели на стульях у кухонных столов. Одна старушка умерла с расческой в руках, один мужчина — возле плиты с опрокинутым кофейником. В одном доме они нашли двоих людей, связанных вместе. И все убитые подверглись одинаково зверскому насилию. Словно кровавый ураган промчался среди этих стариков, которые аккурат собирались вставать с утра пораньше. Поскольку деревенские старики привыкли вставать ни свет ни заря, Виви Сундберг решила, что убийство произошло на исходе ночи, перед рассветом.

– Ну, хватит, прекратите этот цирк, – раздраженно сказал Бабкин, поднимая валявшийся на полу стул. – Сядьте и поговорим по-человечески.

Виви Сундберг не оставляло ощущение, будто ее голова насквозь пропитана кровью. Она вся дрожала от потрясения, но тем не менее сохраняла холодный рассудок. Смотрела на мертвые, изуродованные тела как бы в бинокль, не подходя слишком близко.

Он заглянул под кровать и в туалет, совмещенный с душевой. Одноразовая зубная щетка, мыло, паста, расческа с длинными редкими зубьями. В пустом шкафу-пенале, узком, как гроб, пахло пылью и мышами. Макар успел занять стул, а хозяин номера медленно пятился, пока не уперся в стену, и застыл там, раскинув руки, похожий на толстого мотылька, пришпиленного к картонке. Вдоль плинтуса выстроилась батарея пустых водочных бутылок.

Вдобавок запах. Хотя тела едва успели остыть, они уже источали сладковато-горький, въедливый запах. Находясь в доме, Виви дышала ртом, а выйдя на улицу, судорожно вдыхала воздух полной грудью. Шагнуть через порог следующего дома — все равно что приготовиться к чему-то почти неодолимому.

Выглядел Клименко так себе. Неважно он выглядел, и Макар не преминул сообщить об этом вслух.

Все, что она видела, переходя от трупа к трупу, свидетельствовало о лютой ярости, и все удары были нанесены острым как бритва клинком. Список, который она составила в тот же день и никогда никому не показывала, состоял из коротких заметок, точно описывавших то, что она увидела.

– Вы себя сами в могилу сведете, Василий. А если ориентироваться на ваш внешний вид, так вы вообще оттуда только недавно выбрались.



– Он имеет в виду, что краше в гроб кладут, – перевел Бабкин.

– Как… как вы меня отыскали?

– С трудом, – признал Илюшин. – Чаем не угостите? Ладно, бог с ним, с чаем… кипяток-то хотя бы есть?

Не кипяток, но горячая вода нашлась в кулере, в коридоре. Илюшин принес три пластиковых стаканчика, чертыхался и долго дул на пальцы. Клименко, следивший за ним исподлобья, вдруг осклабился, подошел и сел на край кровати.


Дом № 1. Убитый пожилой мужчина, полураздетый, рваная пижама, тапки, полулежит на лестнице с второго этажа. Голова почти отделена от тела, большой палец левой руки в метре от трупа. Убитая пожилая женщина, в ночной рубашке, живот вспорот, часть кишок вывалилась наружу, вставные зубы разбиты.
Дом № 2. Двое убитых — мужчина и женщина, оба старые, минимум лет восьмидесяти. Трупы найдены в двуспальной кровати на нижнем этаже. Женщина, вероятно, убита во сне, ударом, рассекшим тело от левого плеча через грудь до правого бедра. Мужчина пытался защищаться молотком, но руку ему отрубили, горло перерезано. Примечательно, что тела связаны. Такое впечатление, что мужчина был еще жив, когда его связали, а женщина мертва. Доказательств у меня, разумеется, нет, просто наитие. В маленькой спальне — мертвый мальчик. Убит, вероятно, во сне.
Дом № 3. Одинокая женщина, убитая, на полу в кухне. Рядом разрубленная собака неопределенной породы. Позвоночник у женщины, похоже, перебит в нескольких местах.
Дом № 4. Убитый мужчина в передней. Одет в брюки и рубашку, босой, судя по всему, пытался оказать сопротивление. Тело рассечено в области живота почти пополам. В кухне на стуле — убитая женщина. Два или, возможно, три рубящих удара нанесены по голове.
Дом № 7. Две пожилые женщины и старик, убиты в своих постелях на верхнем этаже. Впечатление: они не спали, сознавали происходящее, но среагировать не успели. На кухне зарезанная кошка.
Дом № 8. Пожилой мужчина, убитый возле дома, одна нога отсутствует. Две обезглавленные собаки. На лестнице мертвая женщина, страшно изувеченная.
Дом № 9. Четверо убитых в гостиной на нижнем этаже. Полуодеты, с кофейными чашками, радио включено — первая программа. Три пожилые женщины и один мужчина. У всех головы лежат на коленях.
Дом № 10. Двое очень старых людей, мужчина и женщина, убиты в своих постелях. Не могу сказать, понимали ли они, что происходит.


– Холодно на улице, – пожаловался Илюшин. – Василий, ответьте мне на один вопрос: это вы напечатали и повесили фотографии?



К концу списка Виви была уже не в силах вспоминать все подробности. И тем не менее увиденное останется в памяти навсегда — взгляд, брошенный в преисподнюю.

В остекленевших глазах появился проблеск мысли.

Она нумеровала дома, где были найдены жертвы. Но не в том порядке, в каком они стояли в деревне. Когда в своем жутком обходе они добрались до пятого дома, то наткнулись на жизнь. Еще во дворе услышали музыку, долетавшую из комнат. Иттерстрём утверждал, что это вроде как Джими Хендрикс. Виви Сундберг знала имя гитариста, а Эрик Худден понятия не имел, о ком они толкуют. Он предпочитал Бьёрна Шифса.

Прежде чем войти, они подозвали двоих полицейских, которые ставили ограждение. Ленты не хватило, пришлось звонить в Худиксвалль, чтобы привезли еще несколько рулонов. С оружием на изготовку подошли к входной двери. Эрик Худден постучал. Дверь открыл полуодетый длинноволосый мужчина. При виде направленных на него пистолетов он испуганно попятился. Виви Сундберг опустила оружие, увидев, что он не вооружен.

– Какие фотографии? – хрипло спросил Клименко.

– В подвале дома, который занял Сафонов.

— Вы один в доме?

На лице Василия отразилось удивление: первая его эмоция, не приправленная страхом или ненавистью.

— С женой, — ответил мужчина дрожащим голосом.

– В каком смысле – занял? Какой дом? О чем вы?

– Фотографии, – повторил Илюшин, игнорируя его вопросы.

— Больше никого?

– И как ты пробрался в подвал? – добавил Сергей.

— Никого. А что случилось?

– Вы психи? – злобно спросил Клименко и сам себе утвердительно ответил: – Вы психи. Валите отсюда. Консьержка только с виду старая калоша, а так-то у нее менты прикормлены.

Виви Сундберг сунула пистолет в кобуру, знаком велела остальным сделать то же самое.

Илюшин подумал и кивнул:

— Зайдемте в дом, — сказала она полуодетому мужчине, который трясся от холода. — Как вас зовут?

– Хорошо. Значит, снимки – не ваших рук дело. Вы видели Сафонова один раз?

— Том.

– Я тебе уже говорил! Да, единственный раз, в кафе он ко мне прилип. Черт бы его побрал! Больше мы не встречались, на хрен он мне сдался…

— А дальше?

— Ханссон.

– Он же ваш бывший друг, – укоризненно сказал Илюшин. – Выпивали вместе, с девушками заигрывали, по московским аркам прогуливались вместе.

— Зайдемте в дом, Том Ханссон. А то, чего доброго, простудитесь.

Клименко дернулся, будто сквозь него пропустили разряд тока.

– По одному, а не вместе, – поправил Сергей. «Лишь бы удар его не хватил», – озабоченно подумал он, глядя, как Василий хватает воздух ртом.

Музыка в доме гремела вовсю. Виви Сундберг решила, что в каждой комнате спрятаны динамики. Следом за хозяином она прошла в неприбранную гостиную, где на диване сидела женщина в ночной рубашке. Том Ханссон убавил громкость и сел на брюки, брошенные на спинку стула. Он и его жена, похоже, немного постарше, чем Виви Сундберг, за шестьдесят.

– Я… я… я… Меня там не было! – прохрипел он наконец. – Не было, я не ходил, я не знал…

— Что случилось? — испуганно спросила женщина.

– Знали, – перебил Илюшин, и Клименко сник. – Кто убил ваших друзей? Сенцову, Осина, Лобана, Матусевича – кто? Вы?

По ее выговору Виви Сундберг сразу поняла, что она из Стокгольма. Видно, горожане, из той эпохи, когда молодежь переезжала в деревню, чтобы вести простую жизнь. Лучше перейти прямо к делу. Страшные находки, только что сделанные Виви и ее коллегами, внушили ей ощущение, что необходимо спешить. Есть все основания предположить, что тот или те, кто совершил эти злодеяния, могут устроить новую резню.

– Я ничего об этом… Я в Новосибирске был, понимаете вы?!.. впервые… от Сафонова… нет, не подходил, не трогал… я уеду отсюда прямо сейчас, только дайте… дайте вещи собрать!

— Некоторых ваших соседей нет в живых, — сказала Виви Сундберг. — Сегодня ночью в деревне произошло нечто ужасное. Поэтому очень важно, чтобы вы ответили на наши вопросы. Как вас зовут?

Он вскочил и кинулся к чемодану, едва не опрокинув стол.

— Нинни, — сказала женщина на диване. — Херман и Хильда погибли?

– К черту, к черту все, – ожесточенно бормотал Василий. Вдруг замер. Закопошился с чем-то, запрокинул голову, послышалось бульканье. Бутылочка из мини-бара полетела в сторону. – Я идиот, еще о чем-то с вами пытался… Вы упыри, такие же, как все они…

— Где они живут?

– Куда вы поедете? – в спину ему спросил Илюшин. – Василий, шутки кончились, и вашему затянувшемуся побегу тоже пришел конец.

— В доме слева.

Клименко судорожно дернул плечом.

Виви Сундберг кивнула:

– Кто-то ищет Сафонова, – продолжал Макар. – Об этом я и хотел вам рассказать. Этот человек едва не убил мать Артема Матусевича и почти убил еще двоих только потому, что думал, будто они могут вывести его на след Никиты. Вы понимаете, кто будет следующим?

— Увы, да. Они убиты. И не только они. Похоже, убиты многие в деревне.