Не до этой сучки как-то…

А тут меня спешно по телефону вызывают в горсуд, куда мы с Карловной и чапаем.

В зале судебных заседаний никого, только судья Марь Антонна за своим столом пьет чай с диетическими сухариками. На столе швейная машинка и атласная судейская мантия с черными кружавчиками — судью у нас распирает габаритно, и она сама эту мантию расшивает пошире. Это она сдуру каких-то эликсиров наглоталась, чтобы похудеть. А рвануло наоборот.

А так она вообще-то тетка ничего. Добрая, добрая, а хрен попрыгаешь.

— Марь Антонна, к вам можно? — просовываю я башку в зал.

— У меня технический перерыв.

— А зачем же тогда звали?

— Погоди… Лизавета, что ли? Тогда заходи.

Мы и заходим.

Судья роется в куче бумаг на столе.

— Тут такое дело, Лизавета… Степан Иваныч звонил с мэрии, возмущался. Им эти… бюллетени печатать надо. На кандидатов. А у тебя двойная фамилия… Не то Туманская, не то Басаргина. Бабки путаться будут. Да и твоего благоверного черта лысого дождешься. Плевал он на наши повестки с высокой колокольни. Ни самого, ни адвокатов. Ты хоть про это знаешь?

— Еще бы.

— Так что развели мы тебя еще утречком. По неявке той стороны. Держи бумажки! Можешь не смотреть: подписано и припечатано! С возвращением фамилии. Так что ты у нас опять невинная девушка… Лизавета Юрьевна Басаргина! Поздравлять или как?

— Не знаю. Спасибо вам, Антонна!

— Ну и ладушки. А ты, мать, бледна, бледна, не то что я. Ничего не лопаю, а расползаюсь на все стороны света. Но ничего… Были бы кости, остальное нарастет.

Тут входит грузная пожилая дама-прокурор в неряшливом мундире нараспах. С авоськами в руках.

— Марья! Ты чего тут торчишь? Опять чаи всухую?

— Что такое, Наталия?

— Пошли ко мне обедать. Внуки с области в гости приехали. Я там такой борщок засобачила! У тебя ж перерыв. Давай-давай…

— Что же ты со мной делаешь, подлая твоя душа? А калории? Мне же нельзя…

— Со мной можно… — торопит ее та.

Они уносятся.

Я просматриваю судейские бумаги. Все верно. Я — Басаргина…

Карловна молчит как-то странно.

— Чего мы еще ждем, Лиз?

— Я тут посижу немножко. Что-то как-то не по себе мне. Ждала… ждала… Вот, смотри…

Карловна, надев очки, просматривает документы. А я пошла бродить по залу. Все как всегда тут. Воняет мастикой для скамеек под публику, хлоркой и тем неистребимо потным духом, который всегда остается от скопища людей.

В зоне, в бараке, тоже так было.

Только там еще и баландочкой поддавало. С казенными капустами.

А тут на прутьях мощной клетки-загона для подсудимых уже и зеленая краска облезла. Когда я сидела в этой клетке, ее только что выкрасили. Веселенький был такой цвет, почти луговой…

Я с трудом глотаю ком в горле.

— А меня здесь и судили, Карловна. Именно здесь.

— И вас держали в этой клетке, Лиз?

— В этой, Элга. В этой. А Маргарита Федоровна Щеколдина сидела тогда вон там, на троне судьи и улыбалась. Она тогда еще в мэры не вылезла, тут дела проворачивала. Знала, что я ни в чем, ни в чем не виновна, и — улыбалась…

— Вы ничего не забыли, Лиз?

— Нет.

— Значит, вы имеете намерение… Как это? Зуб за зуб? Глаз за глаз?

— Око за око.

— Пусть так… Вы намерены возвращать долги? Это будет расплата?

— Слишком много на них долгов, Карловна. И не только мне. Я что? Выкрутилась. Ну что ж… Госпожа Станке Элга Карловна… Я свободна… Но и вы с этого исторического мгновения свободны! Абсолютно!

— Вы имеете в виду мой контракт?

— Именно! Вы обязались работать на госпожу Туманскую! А ее больше нет! И никогда не будет! Я — Басаргина! Лизка Басаргина! Так что, если вы пошлете меня к чертовой бабушке, это будет очень логично!

Она молчит долго, изучая бледный маникюр на своих ноготочках.

— Вы меня изгоняете, Лиз?

— Нет.

— Я вам необходима, Лиз?

— Да.

— Вы имеете ко мне хотя бы немножечко симпатии, Лиз?

— Почему — немножечко?

…Я почему-то забыла, как она умеет орать. А она орет:

— Тогда мне глубоко наплевать, под какой фамилией вы существуете! И если вы сейчас заговорите о заработной плате, то я вам просто дам, как выражался господин Чичерюкин, в морду! И… как выражался он же — похромали отсюда!

Мы и хромаем.

Но на улице она почему-то останавливается, злорадно ухмыляется и натыкивает на своем мобильничке номер.

— Кому это ты?

— Тсс…

Туманский с «трубой» отошел от стола совещаний к окну. Отвернулся от Беллы Львовны Зоркис и остальных служивых, голос держит холодно-невозмутимый:

— Благодарю вас, Элга Карловна. Не могу разделить ваших чувств.

— Элга? Окуда она? — оживляется наша Белла.

— Попрошу не отвлекаться… Извините… Продолжаем совещание… Так о чем это мы?

Лысик Куроедов чешет репу:

— Да все о том же, Семен Семеныч. Моему отделу только недавно удалось выяснить, что небезызвестному вам Тимуру Хакимовичу Кенжетаеву в свое время удалось вывести из-под конфискации по приговору суда кое-какое, представляющее для корпорации «Т» немалый интерес, имущество. Подстава его выручила.

— Что это вы его поминаете? Ему еще сидеть и сидеть… По крайней мере до вашей пенсии.

— Тем более… Ведь кусок какой, Семен Семеныч! Целый деревообрабатывающий комбинат в Забайкалье. Кедры там всякие… Шишки… Лес… Брус-пиленка… Ориентированы на восток. Там какие-то подставные мальчики рулят.

— Вот и слетайте. Разберитесь. И объективочку ко мне на стол!

— Это мне… лететь? Но это как-то… не по моему профилю.

— Вот именно. Семен, по-моему, лететь надо тебе… Самому… — Белла пытливо разглядывает его.

— Это исключено! С остальными все? Свободны!

Но Львовна и не думает уходить за остальными. Прикрывает за вышедшими дверь в приемную.

— Слушай, Семен! Долго это будет продолжаться? Ты когда-нибудь задницу от этого кресла оторвешь?

— Отстань, Белла.

— Что значит «отстань», Туманский? Что с тобой творится, в конце концов? Тебе же на все уже наплевать. Из-за тебя мы просвистели кучу потрясающих контрактов! А торги? Питерские у нас из-под носа выхватили офигенную судостроительную верфь! Ну а на Кубани что?

— А ты у меня на что?

— А я не Змей Горыныч, и у меня не три башки, чтобы за всю корпорацию думать! А особенно за тебя! Нет… Вот Лизавета бы до такого не опустилась. Она понимала, что корпорация «Т» — это не просто буква «Т»! Она не за букву дралась. Понимала, что это такое — Туманская!

— Прекрати-и-и!!

Белла даже приседает от его вопля:

— Господи… Ты чего это, Семен?

— Нет больше никакой Туманской! И не будет! Она теперь какая-то… вшивая Басаргина! Только что мне Элга преподнесла… Сплелись, анаконды! Избавилась она от моей фамилии… Подтерлась ею! В их вонючем суде! Не устраивает она ее, понимаешь?!

— Вот оно как… Уже? Ну, прости, прости… Не знала…

— Нет, Львовна, ты только подумай! Я сам… сам! Привел вот сюда какую-то полуграмотную девку!

— Ну, не совсем так, Сеня… Интеллигентная семья… Все-таки дед… академик… и все такое…

— Какой он там академик? Он же почти до смерти на своих огородах онучи под лапти наматывал. Нет, ты погоди! А вот ты! Это же ты, ты! Все мы! Из нее хоть что-то приличное сделали! Нет… она не только мне… в душу… Она всем нам! Всем! Ладно, извини. И иди. Иди, Белка.

Получает в этот день свое и Кузьма Михайлович. Но уже под вечер. Его достала бывшая супруга, мадам Чичерюкина, не без насмешки разглядывающая, как наш волкодав возится в моторе своей «Волги», изображая жуткую техническую занятость.

— M-да… Допустили меня, стало быть, через ворота к твоему телу, Кузя. Как там в песне? «Вот парадный подъезд, по торжественным дням…»

— Это не совсем в песне, Марь Васильевна. И — если можно — ближе к делу.

— Можно. Конечно, у меня теперь свой бизнес, Кузьма Михайлович. Я зарегистрировала такую фирмочку… Мои девочки окна в офисах моют… Жить же на что-то без тебя надо. Тем более дети… Кстати, и у вас окна не очень… Мыть пора! Между прочим, у нас недорого.

— Я тебя слушаю, Марь Васильевна.

— Да это я тебя должна слушать.

— В каком смысле?

— Да я тут в бухгалтерию твою звонила… Нет, я на всю сумму не претендую… Так… Сколько не жалко… Лучше половину… Пятьдесят процентов…

— Это что ж за проценты такие?

— Так говорят, твой тебе жалованье только что прибавил.

— Врут, Марь Васильевна.

— Как это врут?

— Я тебя когда-нибудь в петях-метях обманывал?

— Только на пиво.

— Ну вот видишь.

— Чего ж это он так-то с тобой? Когда еще нанял бобиком работать, конуру сторожить. Мог бы за выслугу лет расстараться, подкинуть там… наградные какие?

— Марья, ты ж не за деньгами пришла.

— Догадался? Чекист… Я на твою рожу посмотреть пришла. Бросила тебя твоя рыжая? Смылась!

— В бухгалтерии сообщили?

— А это неважно. В общем, все верно. Это только я, дура, такого терпеть могла. Ну кто ты есть? Сапог! Хотя и офицерский. А она! Иностранка! Хотя и прибалтийская. Ну и как же ты теперь, Кузя? Ко мне сунешься? А я вот тебя не приму. У меня моя фирма! И моя личная жизнь! Ну если только очень сильно попросишь… И я очень сильно подумаю…

— Все выложила? Будь здорова!

— Скажите, пожалуйста, при такой зарплате — и такие нервочки. Травы тебе пить надо, Кузьма. Вот как я! Тебя нету, а мне все одно. А почему? Травы пью… Регулярно… Сдохнешь же, дурак… Без травочек…

В этот памятный вечер впервые за последнее время Кузьма Михайлович Чичерюкин и Семен Семеныч Туманский, запершись от всех и отключив все телефоны, надираются абсолютно синхронно и солидарно в его кабинете.

И, главное, почти бессловесно.

Расхристанный Сим-Сим полулежит в кресле, задрав ноги на стол. Кузьма тоже со стаканом мощного виски стоит у окна и всматривается в наш главный тополь.

— Ты гляди, Сень, а на тополе лист зажелтел. Осень, что ли?

— Просто он старый уже, Кузя. Просто старый. Так с чего все-таки Элга взбрыкнула?

— Честно? Не знаю.

— Вот видишь… Даже ты о ней ни фига не знаешь. И вообще, никто про баб ничего не знает… — Они чокаются, пьют и доливают. — Ты знаешь, что я тебе скажу, Кузьма… Ну пусть меня Лизавета бортанула… Мы же не питекантропы… Сколько людей разбегаются… И сохраняют человеческие отношения… Бывает?

— Бывает. Но это не мой случай.

— Будет — мой! Скажу больше… Я был не прав… Из Лизки выйдет потрясающая градоначальница. А почему? Моя школа… Я из нее сделал такую персону! Такого масштаба! О-го-го! А главное, ее столько молотило, что она любого битого как родного понимает. А это не каждому дано, не каждому… Так что пусть она идет… В жизнь! Даже без меня… Я не против…

— Ну, ты человек, Семен! — уважительно заключает Чич.

— А куда денешься?

— А как же… Марго?

— Ха! Я ее слишком хорошо знаю. Она у меня завтра же пробкой вылетит!

— Выгонишь?

— Сама уйдет. И я знаю от чего. Вот завтра вернется из Питера… И ты увидишь!

…Подъехав к воротам летней резиденции Туманских на открытой иномарке, груженной покупками, Марго Монастырская долго и безуспешно сигналит, пока из проходной не выскакивает охранник.

— Вы что тут, заснули, Витя?

— А Семен Семеныч вас давно ждет. Ну и как там Ленинград?

— «Аврора» на месте, не беспокойся.

Въехав на территорию и оставив машину у гаражей, Монастырская направляется к дому с покупками, но тангообразная музыка заставляет ее обернуться, вглядеться недоуменно и, оставив покупки на дорожке, направиться в сторону музыки.

Где она ошалело всматривается в некое действо, происходящее на прогретой солнцем лужайке.

Миловидная, отдаленно похожая на некую Л. Туманскую-Басаргину, моего возраста и близкого телосложения, дева ясная, в алом купальнике из одних шнурочков и веревочек, с нацепленным на крутом бедре номером «6», танцует под магнитофонное радиотанго перед разлегшимся в кресле Туманским, рядом с которым сидит напряженная агентесса с альбомом в руках. За их спинами у столика с напитками работает шейкером Цой, готовя коктейли. Туманский, в белой панаме, бермудах и яркой рубахе-распахайке, очень серьезен.

— Стоп, шестая… Я подумаю. Что-то тут не так… в движении. Не та динамика.

Дева молча и невозмутимо удаляется за автофургончик, стоящий поодаль.

— Может быть, музыку сменить, господин Туманский?

— Нет. Мы с нею когда-то в ресторане гостиницы «Украина» нарвались на дегустацию украинских блюд. И танцевали. И нам дали первый приз… за лучшее танго… Борщ с папмпушками… и вареники… с вишнями… Танго… Только танго…

— Вы привереда, Семен Семеныч. Я вам представила видео всех перспективных девочек. Вы потребовали — вживую. Пожалуйста. Но надо же на ком-то останавливаться.

— Что еще ты тут выкидываешь, Семен? — наконец спрашивает Монастырская.

— Как хорошо, что ты вернулась, Маргуша. Ты мне поможешь. Это… это… менеджер такого агентства… Какие-то там звезды… По удовлетворению оригинальных запросов… Нет, нет, это совсем не то, что ты подумала! У них все очень духовно… Очень! Вот смотри, я им сейчас маршик крутану… Будем смотреть всех! Разом!

— Девочки! Где вы там? Работаем командой! Всем… Дефиле-стандарт… Пошли!

Туманский включает музыку. Выходя из-за фургона, перед ними проходят шестеро дев, с номерами, в купальниках. И останавливаются, застыв в живописных позах.

— Ну и что этот выездной бордель значит? — закуривая, любопытствует Монастырская.

— У нас не бордель. На каждую девушку опытными специалистами составлен психофизический портрет.

— Вот именно… Я захотел, чтобы все были с английским языком… и все! Марго, вот эта вот… номер три… По-моему, она точь-в-точь Нинель… Или больше — Лизавета?

— Ты что, совсем свихнулся, Сеня?

— Ну не порть мне праздника, Марго… — капризно ломается он. — Лизавету где-то там… выбирают… Вот и я… выбираю…

— Кого?!

— Нинель уже только ты да я помним. Туманская номер два тоже кончилась! И ее больше никогда не будет! А будет Туманская номер три! Где-то же она есть… Я найду ее… И она будет! Точь-в-точь… Как те!

— Ты пьян, Сеня!

— А как же?!

— Пошли… Поспи… Я тебя уложу…

Сим-Сим охотно подчиняется и отправляется в постель, хотя нет еще и полудня.

Когда Марго заходит в спальню, чтобы убедиться, что он спит, Туманский, расхристанный, сидит на спинке кровати и глотает из горлышка. Марго растягивается на постели, вытянув свои бесконечные ножищи.

— Может, приляжешь рядышком?

— Благодарю… Я уже належался…

— Возьми себя в руки, Туманский. Что ты беспрерывно керосинишь?

— Отстань, Марго.

Монастырская садится в постели, задумавшись.

— Ты прав. Пожалуй, и отстану. Дорогу-то мне хоть оплатишь?

— О чем ты?

— Ну, день приезда, день отъезда… суточные… За прочее я с тебя ничего не возьму… Сяду в свой тарантасик… И газану к финнам… А там паромом на Швецию… А там Европа… Далее везде…

— Что ты несешь? Кто тебя гонит?

— Я сама себя гоню, Сеня. Шла как на битву…

— Господи, это ты что, со мной сражаться надумала? В чистом поле, что ли?

— У меня мое поле битвы. Вот тут вот, в постельке. Все мои сражения, победы, поражения… И вот тут я все окончательно проиграла… Показалось, могу… Не выходит…

— О чем ты?

— Туманской мне так и не бывать, Сеня?

— А это что? Так уж обязательно?

— Значит, не бывать… А остальное мне зачем? Чтобы ты меня по московским кабакам таскал? Да и обгрызло тебя здорово, Туманский.

— Что значит «обгрызло?»

— А ты считаешь, все вокруг стареют, а ты все еще петушком? Шантеклерчик ты мой… Молодые курочки солнышко уж давно без твоего кукареканья встречают.

— Тебе обязательно говорить мне гадости?

— Это не гадости, а суровая действительность. Я понимаю, досталось тебе… Пожевало! Только сам ты этого не замечаешь. Со стороны, особенно бабам, оно как-то видней. А мне чужих огрызочков не надо. Натерпелась я в молодые лета от огрызочков, которые мне от Нинки доставались.

— Ну, не ту пластинку завела, Марго. Все у нас с тобой еще может быть нормально… Прорвемся!

— Ой, не темни, Семен… Не надо… Я собираюсь!

— Уже?

— Я не дура… Ты же этого так ждешь!

Часа через полтора Туманский сидит на ступеньках парадного входа в особняк, и, все еще изображая сильно поддатого, покуривает трубку и наблюдает за тем, как Цой помогает Монастырской распределять багаж в ее открытой иномарочке с откидным верхом. Марго в дорожном наряде, шляпке-шлеме, автомобильном шарфе «под старину». Поодаль тормозит «Волга», из нее выбирается Чичерюкин.

— Здравствуй, Марго…

— И прощай, Чичерюкин… Так что тут у тебя, Цоюшка?

Наш повар никогда никого не отпускает без своих кулинарных сочинений. Ей он тоже передает коробки:

— Здесь восточные сладости. По рецепту моей мамы: хурма на меду, фаршированная инжиром с миндальными орешками, цукаты из ранней айвы… Будет вкусно!

— Этого я никогда не забуду, Цоюшка. Будет что вспомнить. Хоть что-то сладенькое.

Марго садится за баранку, включает мотор.

— Эй! Там! На вахте! Может, скажешь что-нибудь на дорожку, Туманский?

— Мое сердце для тебя всегда открыто, Марго! Этот дом тоже…

— Ну хоть и врешь, а приятно…

Монастырская отъезжает, громко сигналя.

Туманский поднимется, мгновенно сдирая с себя маску запойного.

Ни хрена он не пьян по-настоящему.

Наглотался чекистских таблеточек — и ни в одном глазу.

Он, гикая, отчубучивает коленца лезгинкообразного пляса. Чичерюкин, хохоча, присоединяется к нему в этом ликующе нелепом танце.

Повар невозмутимо смотрит на них из своих щелок. Нашего кулинарного Будду ничем не проймешь.

— Цой! — вопит Сим-Сим. — Корейская твоя душа… А вот теперь заводи шарманку без балды! Мяса — с кровью! Водки — со льда! Свободные мужики свободно празднуют жизнь! Без бабья!

Глава вторая

«ЧАО, МУТЕР!»

До выборов четырнадцать дней.

Мои штабисты полны оптимизма и пашут как лошади. На кухне у Гаши не остывают кастрюли. Она тоже весела, напихивает всю ораву своим варевом и жаревом, доит щедрую Красулю, в холодильнике свое молоко не переводится.

И только мы с Карловной знаем точно — все напрасно. Мы уже продуваем. В общем, продули…

Сели на пару с нею втихую от всех к компьютеру, просчитали варианты.

И — первые — поняли.

Нам концы.

Хоть пупки развяжи — за меня будет процентов шесть, максимум семь сомовских.

У Зиновия почти пятьдесят.

Начальник порта болтается где-то в районе трех.

Но его и так никто всерьез не принимает.

В общем, щеколдинский кукольный театр меня делает по всем параметрам.

Лохматик тоже о чем-то догадывается, спрашивает:

— Ну что, Лизонька? Пора сливать воду? Или у тебя есть, как в рейхе у незабвенного Адольфа, какое-то «вундерваффе»? Чудо-оружия вроде «фау» еще не отрыла?

Может быть, уже и нашла.

Свое чудо-оружие.

Последний шанс.

Только про это никому знать не дано.

Шлепнусь мордой в дерьмо.

Так это только моя персональная морда будет и мое полуродимое дерьмо.

Они-то при чем?

В общем, я даже к Эльвире в парикмахерский салон зарулила, почистила перышки.

Помирать надо красивой — это я по первой Туманской запомнила.

Ну, без Кыськи у меня бы ни фига не вышло.

А так она у меня десантировалась в щеколдинский штаб. На своем скутере.

Когда в своем моторизованном прикиде и каске она входит в их вестибюль, Зиновий в светлом элегантном плаще, шляпе, отложив букет цветов на стол, пьет кофе, оттопырив мизинчик. Виктория работает на компьютере, перегоняя распечатку на принтер.

Лениво-снисходительный пиарщик Петровский тщательно чистит свою трубку ершиком. Ему просто скучно.

— Зюнечка, лапочка, а я к тебе, — говорит Зюньке Кристина.

— Подождите секунду, мадемуазель. Значит, ваша встреча с птичницами прошла удачно, Зиновий Семеныч?

— Даже хлопали… Вон… Цветы всучили… Некоторые плакали…

— Плакали?

— Ну, когда я им впилил про детскую беспризорность… По вашим параграфам…

— Слезы — это более чем хорошо! Что там у нас, Виктория? По последнему опросу…

— В принципе нам здесь больше нечего делать, Юлий Леонидыч. Можем паковать чемоданы. Финишную прямую они проскочат и без нас на инерции… накатом. По последним опросам, Басаргина возьмет максимум восемь процентов, этот… из порта… полтора… Остальное Зиновия Семеныча.

— С вас шампанское, Зиновий.

— Сбегать?

— Да не сейчас. На инаугурации.

— Чего тебе, Кысь?

— Тебя папа Степа попросил к нам домой подбросить… Чего-то там обсудить… Не знаю…

— Что это он на ночь глядя?

— Давай… Давай…

А я почти рядом.

Вся такая благоухающая и прекрасная. Почти трепещущая. Словно на первую свиданку заявилась. Хотя, возможно, она для меня станет и последней.

Сижу себе на бережку у моста, на днище старой «казанки», слушаю, как на пляжном радиостолбе Москва что-то талдычит про цены на баррель российской нефти.

Мне бы их заботы…

Кыся на своем скутере, на заднем сиденье которого сидит Зиновий, лихо скатывается с берега и тормозит прямо перед моим носом.

— Ты что, обалдела? — перепуганно дергается Зюнька. — Куда ты меня приперла? Меня же Ирка ждет… Я…

— Спасибо, Кысь. Теперь это мои дела.

Кристина, газанув, уносится прочь.

— Давно не виделись, Зюнь… — поднимаюсь я. — Да ты не обмочись. Я с миром.

— Чего тебе надо? Чего?! — Он пробует закурить, но роняет пачку. Я поднимаю ее, выдергиваю сигаретку, вставляю ее ему в зубы и чиркаю зажигалкой.

Зиновий крутит головой, озираясь, до него наконец доходит, что мы одни. Только далеко от нас по пляжу вдоль Волги ходит какая-то бабка и выискивает в песке пустые бутылки.

Он немного успокаивается.

Я разглядываю его — смешно, но сейчас он похож на пуганого белокурого пацаненка, которого застукали, когда он занимался под одеялом весьма приятным, но стыдным делом.

— Ну что, Зюня, сделал ты меня?

— Ну еще неизвестно… Как повернется…

— Сделаешь… Они сделают… И меня сделают… И тебя сделают… Когда-нибудь…

— Я не хотел, Лиза. Честное слово, не хотел.

— Уходи из города, Зиновий.

Он еще ничего не понимает:

— Как это — «уходи»? Зачем? Куда? Когда?

— А вот прямо сейчас. Сейчас от них не уйдешь — никогда не сможешь.

— Ты… ты с ума сошла, Лизавета.

— Совсем нет. Ну ты на себя-то посмотри. Какой, к чертовой матери, из тебя мэр? Ну кончится эта свистопляска, смоются твои пиарщики… И дальше что? Все как было?

— Слушай… Ты их просто не знаешь… — лихорадочно бормочет он. И все озирается: — Ты ничего тут не знаешь… Ты деда не знаешь… Он не прощает… Они же… они же просто убьют меня…

— Не трусь, Зюнька. Чтобы убить, тебя еще догнать надо.

Он задумывается. И это уже хорошо.

Я даже не ожидала, что он еще хоть немного умеет думать. Без них. Сам.

Глаза его подсвечиваются сумасшедшей надеждой:

— Слушай… а давай вместе, а? Ты же тоже можешь…

— Уже нет.

Теперь он хватается за малейший предлог. Как за соломинку.

— А Гришка? Гришка как же?

— А он с Кыськой каждый день катается. Вот она мне его и завезет. Думаю, в Плетенихе покуда его никто не достанет. За него не бойся. Что бы ни случилось, я его не оставлю.

— А… Ирка?

— А ты уверен, что он ей будет нужен? Без тебя? Я — нет.

— Не знаю… Как-то… Вот так… Как в омут! С головой… Нет… Нет… Ты за себя не бойся… Я тебя в обиду никому не дам… Они тебя не тронут… Никто не посмеет… Нет… И давай так, Лиза: я тебя не видел, а ты меня.

Конечно, это подлянка.

Запрещенный прием.

Но больше мне ничего не остается.

Я снимаю с него эту дурацкую шляпу, треплю по спутанным мягким волосам и засаживаю из главного калибра. В упор, расстрельно:

— Ты меня любишь, Зиновий?