– Сколько нового за один день!.. Спасибо тебе преогромное. Умеешь ты оригинальные свидания устраивать. – Девушка чуть помолчала и спросила озабоченно: – А в этих «Холостяках» нас точно за бичей не примут?
– Стопудово не примут. Мы же машину на их стоянку приткнем, а она из половины окон видна. Вот чего в Шантарске не бывало, так это бичей на «Лексусах». Есть, правда, один оригинал, ты его наверняка не видела. Мужичку лет шестьдесят, как твоему дедушке. Сначала занимался бензином, а потом, после приискового передела – детали мало кто знает – платиной и золотом на Чегучене. По московским меркам он все же не олигарх, а вот по нашим – очень даже. У него «шестисотый» «мерс», не компактный, каких полно, а здоровенный, из тех, которые амбарами называют. По делам бизнеса и разным официальным мероприятиям ездит разодетый так, как воротиле местного масштаба и положено. А вот когда в частной какой-нибудь поездке, то картина такая. За рулем он всегда сидит сам, в майке – именно в ней, а не футболке, с прорехой на пузе, в натуральнейшей советской фуфайке – то ли сшили ему точную копию, то ли раздобыл настоящую. Мятые, не выглаженные портки опять-таки тех же времен и натуральнейшие кирзовые сапоги. Когда он вылезает из тачки и, скажем, к газетному киоску идет, у многих зрителей происходит разрыв шаблона. Такое впечатление, что явно ностальгирует – ну, не по советским временам, понятно, когда он был главным инженером мелкого заводика, а скорее уж по собственной молодости. Как в том пошловатом анекдоте. – Он открыл перед Ольгой дверцу машины. – Рассказать?
– Ага.
– Пошловатый.
– Я стерплю, – заверила она его. – Похабных не люблю, а пошловатые готова слушать.
– Значит, такие декорации. Тридцать седьмой год. Сидят за бутылочкой два старых большевика, питерские рабочие, и говорит один другому этак задушевно: «А ты знаешь, Петрович, при царе лучше жилось». Петрович на него глаза вылупил: «Михалыч, ты что, умом поехал? Ты ж участник революции девятьсот пятого года, Зимний брал, на всех фронтах Гражданской отметился, у тебя два Красных Знамени. И ты такое несешь?!» Отвечает ему Михалыч: «Да понимаешь, при царе девки каждый день давали, а сейчас одну за полгода уговоришь – уже подвиг».
Ольга захохотала.
Когда они подъехали к ее дому, уже стемнело. Алексей открыл перед ней дверцу и, не дожидаясь каких-то прощальных разговоров, положил ладони ей на руки чуть-чуть пониже плеч так, чтобы могла освободиться вмиг, если бы захотела.
Он посмотрел ей в глаза и спросил:
– Оля, а тебе не кажется, что нам уже пора в подъезде целоваться?
Она не пошевелилась, вывернуться не пыталась, сказала негромко, с той дразнящей интонацией, которую он уже великолепно знал:
– Надо подумать. Очень уж ответственное мероприятие. А ты хорошо умеешь это делать?
Он не нашелся, что бы ответить ей такое остроумное.
На его счастье, на втором этаже скрипнула балконная дверь, и послышался ехидный голосок Демона:
– А что это вы тут торчите? Почему в подъезд целоваться не идете? Там на первом этаже опять лампочка перегорела, темнотища интимнейшая.
– Убила бы, – тихонько сказала Ольга. – Своими руками.
– Не гони лошадей, сейчас разрулим, – произнес он так же тихо, не отпуская ее плеч, поднял голову и спросил уже громко: – Мадемуазель Евгения, а вы знаете, почему у крокодила хвост зеленый?
Как он и рассчитывал, сверху раздалось:
– Хамло новорусское!
Балконная дверь захлопнулась за ней со знакомым дребезжанием стекол.
– А правда, почему у крокодила хвост зеленый? – осведомилась Ольга.
– Понятия не имею, – признался Алексей. – Это я только что придумал. Подумал, что она будет ждать от меня очередной хамской подколки и слиняет. Как видишь, правильно рассчитал.
– Ты машину запер?
Каурый Черт, плохо кованый, полумертвый от усталости и бескормицы, заметно припадал на левую заднюю, но честно тянул разбитую подводу в гору.
– Нет.
— Сгубили коня, — вздыхал ездовой тяжелой батареи Алексеев. — Где ж это видано — кровного аргамака с-под седла да в оглобли!
– Запри, – сказала Оля спокойно.
Алексеев шел рядом с подводой, изредка «деликатно» встряхивая поводьями. Погонять Черта было ни к чему. Конь и так исходил паром, скользил сбитыми копытами по заиндевелым голышам, но от колонны не отставал. Выучка. Ходил этот конь под седлом еще третьего дня, носил молодого полковника Плошкина по длинной, как дорожка ипподрома, Арабатской стрелке. Да как носил! Коршуном налетал на серые шинели, что звались отчего-то красными, сбивал грудью, пропускал только справа — под шашку азартного в бою полковника. Ходил в атаку лавой на злых кобылиц, посадивших себе на спины людей с длинными пиками. «Ну, пронеси, Господи!» — кричал Плошкин, и Черт проносил его меж пиками в самую кобылиную гущу, и летели под копыта островерхие шлемы… А вот от красных пулеметов не унес. Обожгло обоих — коня и седока; Черта больно укусил свинцовый овод в ногу, а полковника — не больно, в голову. Лежит теперь Плошкин на мерзлом песке и глядит мертвыми глазами на мертвую зыбь Азовского моря, а раненый Черт тащит подводу с ранеными к берегу моря Черного. Жилы рвет конь, торопится вслед за колонной на трясущихся тонких ногах и словно бы уже и сам понимает, что к смерти своей спешит. На корабль ведь не возьмут, да и красным не оставят. Не скакать ему по степям лихим сумасшедшим галопом, как вон тот резвый да сытый полуэскадрон, что грохочет копытами навстречу!
Он просунулся в машину, щелкнул тумблерчиком секретки, потом запер на ключ.
Один из раненых откинул шинель, приподнялся на локтях.
Оля уже открыла дверь и придерживала ее.
— Что там, Алексеев?
На первом этаже и в самом деле стояла темнотища. Дверь за их спинами захлопнулась с мягким чмоканьем.
— Разведка прибегла, — сказал ездовой, — должно, с Феодосии… Разведчики, огибая колонну, взрыли придорожную грязь, чуть прикрытую ледком, и осадили у коляски командира дивизии. Один из них спешился, откинув башлык, приложил ладонь к козырьку измятой фуражки, тяжело шагнул на дорогу. Коляска остановилась, а вслед за ней и вся колонна, не дожидаясь приказа, встала. Еще не слыша доклада, все уже почуяли недоброе.
Никак нельзя сказать, что сердце его колотилось как бубен, но все же частило не по-обычному. Глаза Алексея чуточку привыкли к темноте, да и со второго этажа пробивалось немного света. Он видел, что Оля отступила к самой стене, стояла, уронив руки.
— Ваше превосходительство! Суда из Феодосии ушли, — негромко произнес разведчик.
Алексей подошел к ней вплотную, расстегнул ее куртку, распахнул, не встретив ни малейшего сопротивления. Он обнял девушку и притянул к себе, стараясь избежать малейшего намека на грубость.
— Ушли! — разом колыхнулась дивизия, вся, от передового дозора до обозного аргамака Черта.
— Ушли без нас!
Первый поцелуй получился у них быстрым и каким-то неуклюжим. Зато следующие оказались уже настоящими, долгими, влажными, жаркими. Оля закинула ему руки на шею, прижалась всем телом. Они целовались так, что дыхание перехватывало. В точности как у героя не раз читанного детектива, в нем бушевали откровенные страсти первобытного человека. Не оттого, что у него не один месяц не было настоящей девушки. Потому что это была Оля, чем-то неуловимо отличавшаяся от всех остальных.
— Что за черт?! Этого не может быть!
— Бросили! А как же штаб фронта?
Пещерного человека он, конечно, в себе задавил, но объятиями ограничиться не смог. Оля, не противясь, пустила его ладонь под водолазку, и некоторые вольности последовали невозбранно.
— Драпанул к чертям собачьим!
Но когда Алексей попытался расстегнуть блузку, она тихонечко, однако решительно сказала ему на ухо:
— Какого черта?!
– Не надо.
— Да стой ты, не дергай! — прикрикнул Алексеев на Черта, слышавшего свое имя со всех сторон.
Он и не стал. Это был тот самый женский тон, когда такие слова надо воспринимать буквально. Но продолжению прежних вольностей Оля не противилась.
— Сволочи! — раненый повалился на дно подводы и закрылся шинелью с головой.
С превеликим сожалением Алексей оставил интересные мысли касаемо молнии, пуговицы, а то и пряжки ремешка ее джинсов. Она двумя словами четко определила границы дозволенного. Ему нельзя было спугнуть ее тем, что девушка могла посчитать хотя бы намеком на чрезмерное нахальство. Снова долгие поцелуи, от которых перехватывало дыхание, ладонь под водолазкой, Олин тихий стон, совершеннейшее исчезновение хода времени, а то и его самого вообще.
Настал момент, когда она оторвалась от его губ, прижалась щекой к плечу и прошептала:
— Красные идут от Керчи, — продолжал докладывать разведчик, ротмистр Климович. — Возможно, они уже в Феодосии. Нам остается только Коктебельская бухта. Там могли остаться суда.
– Передохнем чуточку, ладно? У меня губы заболели.
Алексей ощутил сущий взрыв неясности, обхватил ее талию обеими руками, опустил лицо в пушистые волосы.
— Разве что чудом, — в мрачной задумчивости произнес генерал Суханов.
– Оля…
– Что?
Он вынул из кармана вскрытый конверт с приказом на эвакуацию.
– Это ведь шаг вперед в наших отношениях?
Дразнящий шепот ответил:
— По планам Генштаба — ни черта там нет…
– А у нас разве отношения? Говорят ведь нынче, что постель – еще не повод для знакомства. А у нас и ее не было.
– Язва, – сказал он ласково. – Но очаровательная.
– Я не язва, – прошептала она. – Мне хорошо, я не знаю, что говорить, как держаться, вот и несу чушь. Не вздумай обижаться, мне просто хорошо. Что ты вдруг дернулся?
— Я отрядил фелюгу из Феодосии, чтобы прошла морем до Судака. Если где-то на рейде еще есть корабли, их направят в Коктебель. На фелюге пулемет. — Климович сделал шаг к коляске, взялся за поручень и сказал совсем тихо: — Петр Арсентьевич! Коктебель — это последний шанс! А планы Генерального штаба… — он сморщился, будто хватил кислого, — нижним чинам на курево раздать… В порту о планах никто и не слыхал, осмелюсь доложить. Там, говорят, такое творилось… Генерала Осташко на трапе убили. Женщин бросали за борт…
Он тихонько проговорил именно то, что подумал:
– Страшно стало. На миг. Подумал, что мог и подольше посидеть в «Холостяках». Ты бы уехала…
…Через два часа колонна повернула на Коктебель. У перекрестка дорог на обочине осталась лишь развалившаяся подвода да труп лошади. Когда колесо подломилось, Черт не удержался и упал, храпя и захлебываясь пеной. Подняться уже не смог. Алексееву пришлось его пристрелить…
– Не надо про такое, а то мне тоже будет страшно, Лешенька.
Время еще дважды то ли исчезало неизвестно куда, то ли замирало. Ее язык оказывался у него во рту, и зубы сталкивались с зубами.
— Видите вон тот домик с белой трубой? Где аистиное гнездо…
В конце концов Оля отстранилась и тихо сказала:
– Я домой пойду, ладно? Не надо, чтобы в первый же раз было слишком много хорошего. Ты ведь меня отпустишь?
— Ну? — поручик Грызлов взялся за винтовку, впился глазами в черные жиденькие кущи, над которыми кое-где поднимались крыши коктебельских домиков.
– Иди, – сказал он хрипло. – А то я не знаю, что с тобой сделаю, прямо здесь и сейчас.
— Мы жили там чуть не каждое лето, — вздохнул юнкер Фогель, — с сестрой и с тетками.
Их глаза совсем привыкли к темноте.
Алексей аккуратно оправил на ней задравшуюся водолазку и произнес так же хрипло:
– Причешись. Я тебя совсем растрепал.
– Это я перед дверью сделаю. Спокойной ночи.
Поручик плюнул и снова улегся на солому.
– Спокойной ночи.
— Нашел время теток вспоминать! Ты еще дядьку вспомни!
Оля крепко поцеловала его в щеку, прижалась на секунду и застучала каблучками вверх по лестнице. На миг она мелькнула в полосе света, падавшего со второго этажа. Вся раскрасневшаяся, растрепанная, прекрасная, девушка глянула на него сверху вниз, прощально махнула рукой и пропала из вида.
— А какие там сливы были в саду! — продолжал Фогель мечтательно, — и шелковица, и урюк, и даже персики!
Он чуть повозился с замком, не сразу отыскал в темноте кнопку, пришлось подсветить телефоном. Наконец Алексей ее нашел, вышел в ночную прохладу, отпер дверцу машины, отодвинул сиденье назад до предела и блаженно вытянулся на нем. Нацелованные губы горели, душа пела и плясала.
Его снова прошиб мгновенный страх, на сей раз другой природы. Ведь по нынешним временам все это ровнешенько ничего не означало. А вдруг так и будет? Он не просто отогнал от себя этот страх, сапогом забил его глубоко в подсознание, чтобы ни за что назад не вылез, там и остался, а еще лучше – растаял напрочь к чертовой матери.
— Борща бы сейчас… — пробормотал Грызлов, поднимая воротник шинели, — что-то смена не идет…
Закурлыкал телефон. Кому еще не спится почти в полночь? Алексей взял его лениво, но тут же перехватил поудобнее и надавил кнопку так, что она едва не хрустнула. На экране высветилось «Оля».
– Ты уже едешь? – Голос у нее был тихий, словно она не хотела, чтобы ее подслушали.
— Вот у меня в Мелитополе была тетка, — прапорщик Шабалин перевернулся на спину, заложил руки за голову, — такой, доложу я вам, персик! Если б не путался под ногами дядька, так я бы…
– Да нет, – сказал он. – Все еще в машине сижу у твоего подъезда, таращусь тупо в пространство, потому что мне хорошо.
– А я в ванной заперлась.
— Дядя к нам тоже приезжал! — сказал юнкер. — У него в Севастополе была яхта, и он катал нас до Судака и обратно.
– Зачем?
Все трое, не сговариваясь, повернулись к морю. Узкое корытце бухты от вытянутого Хамелеона до вихрастой громады Карадага заполнял серый, подернутый пенкой бульон, в котором не плавало ни единой съедобной крохи — пароходика или баржи.
– Демон дразнится. У меня губы распухли, оказывается, да и причесалась я кое-как. Вот она и ехидничает.
– Ты, главное, не сдавайся, – сказал он. – Выйди, посмотри на нее свысока и скажи, что завидовать плохо. Так и сделай. Хоть разок ей зубки покажи.
— Яхта… — проскрежетал поручик. — Где она, та яхта? Помолчали. Что тут скажешь? Не появятся суда, и придется хлебать этот бульон до смертной сытости…
— М-да, — задумчиво произнес Шабалин. — Белеет парус одинокий… зачем-то в море голубом. Что ищет он в стране далекой, черт бы его побрал, когда он нужен позарез?
– Ее с одного раза не одолеешь. Но я выйду. Спокойной…
— Разве это море? — Грызлов обиженно дернул плечом и отвернулся от бухты. — Вот в Палермо, действительно, море. Яшмового цвета!
– Погоди минутку, – торопливо произнес Алексей. – Можешь мне ее номер скинуть?
— Неужели они не придут? — прошептал юнкер Фогель. — Не может этого быть!
– Сейчас. Вот. Пришло СМС?
— Под ним струя светлей лазури. От страху, видно, напустил… — продекламировал Шабалин.
– Ага.
— Да ну тебя, в самом деле! — вспыхнул юнкер. — Я за дивизию переживаю, за раненых! Одно дело драться, когда прикрываешь отход своих, а другое дело так — без позиции, без надежды… Пока всех не перебьют.
– Вот теперь спокойной ночи. Я пошла воевать.
Алексей открыл сообщение, набрал номер и услышал:
— Да, позиция, конечно… — прокряхтел поручик, устраиваясь поудобнее на соломе. — Всё перегруппировывались! Последним стратегическим шедевром русской армии будет план обороны Карадага…
– Да?
Фогель впился несчастными глазами в каменную громаду, будто понял вдруг: забавный петушиный гребень из его детства все эти годы готовил страшную казнь…
– Слушай, Демон, – сказал он как мог убедительнее. – Будешь доставать Ольгу, я тебя поймаю и изнасилую.
— Ну, кхм, мы еще повоюем… — он покашлял, закрывшись рукавом, свирепо потерся лбом о сукно. — Патронов, жаль, маловато…
– А посадят?
– Я новый русский, у меня все схвачено, откуплюсь.
— Маловато! — хмыкнул Шабалин. — Патронов просто нету! На батареях — по полтора снаряда на орудие. А у красных — екатеринодарские склады ломятся, катера, аэропланы — всего в достатке!
Женька сказала ангельским голоском:
— И что же ты, Миша, предлагаешь? — не оборачиваясь, спросил Грызлов. — Сдаваться?
– Алешенька, милый, а вдруг это моя заветная девичья мечта – чтобы ты меня изнасиловал? Зверски! Я…
— Помилуй Бог! Разве я сказал — сдаваться? — прапорщик приподнялся на локте. — Ты, ваше благородие, за идиота меня принимаешь?
Он сердито нажал отбой. Глупо поступил, не стоило с соплячкой связываться, да еще с такой примитивной подколкой. Некоторое оправдание этому есть. Он на краткое время малость поглупел из-за провалов времени, случившихся только что в подъезде.
Некоторое время он укоризненно смотрел Грызлову в спину, потом снова лег.
Алексей посмотрел на себя в зеркальце заднего вида и пригладил волосы пятерней. Оля его тоже немного разлохматила. Правда, прическа у него всегда была короткая, чуть ли не армейская, так что и расчески не требовалось.
— Нет, братцы, мужичкам я не дамся, пока жив. Они, сволочи, того и ждут, чтобы мы лапки подняли! Только я еще в Джанкое видел, что они с офицерами делают, спасибо! Уж лучше залезть на гору повыше, оттолкнуться и улететь к едрене-фене, прямо в небеса, иде же несть ни стогна, ни воздыхания, но жизнь бесконечная!
Он включил зажигание, не спеша выехал со двора, уже привычно свернул направо и недовольно поморщился. Алексей никогда в жизни такого не испытывал. Сегодня ему впервые не особенно-то хотелось возвращаться в пустую квартиру.
Тяжелый пушечный удар прокатился по бухте, перевалив откуда-то из-за Хамелеона.
— Аминь, — произнес Грызлов. — Вот и мужички…
Лист 5
— Идут! — всполошился вдруг Фогель. — Там, за кустами! Он вскинул винтовку и тоненьким голоском прокричал:
Алексей без труда нашел себе хорошее местечко на краю обширной университетской парковки. Она уже была пуста наполовину. От нечего делать он наблюдал за девочками, выезжающими оттуда. Жизнь в который раз опровергала анекдоты. Совсем юная блондинка на красной «хондочке» выскочила из крайнего ряда задом, лихим полицейским разворотом, и поехала к трассе очень даже уверенно, да еще и ловко закурила на ходу. Зато темноволосая фемина на пару лет постарше выводила белый двухдверный «равчик» так неуклюже, что Алексей какое-то время всерьез ждал, что она крепенько поцелует какую-нибудь соседнюю машину.
— Огонь!
Наконец-то он радостно встрепенулся – показалась Оля. Она явно углядела его машину и заулыбалась издали так, что вчерашние опасения, основанные на дурацкой поговорке о том, что постель еще не есть повод для знакомства, сразу показались ему жуткой ерундой. Все было хорошо.
Прапорщик Шабалин толкнул его в плечо. Выстрел грохнул, пугнув галок из соседнего сада.
Когда он открывал ей дверцу, три девицы, проходившие к остановке, покосились на них как-то очень уж пристально.
Оля уже вполне привычно устроилась на сиденье, аккуратно захлопнула дверцу, перехватила его взгляд и с ухмылкой пояснила:
— Ты чего палишь, дура? Ошалел со страху?
– Одногруппницы.
– Я тебя, часом, не скомпрометировал? – поинтересовался он, ухмыляясь во весь рот.
Над низенькой можжевеловой изгородью показались две отчаянно размахивающие руки.
– Шутишь ведь, господин старший сержант? Нынче такое для приличной девушки никакой не компромат. В двадцать первом веке живем. Просто стопудово завистливые шепотки пойдут. Мол, Камышеву после занятий шикарный черный «Лексус» подхватывает.
– Тебя такое напрягает?
— Не стреляйте, господа! Свои!
– Вот уж ни капельки! – Оля придвинулась, подставила ему щеку. – Ну и что ты сидишь? Я думаю, что мы теперь должны встречаться и расставаться непременно с поцелуями, раз уж, как ты вчера изящно выразился, сделали шаг вперед.
— Кто там? — крикнул Грызлов. — А ну, выходи!
Он охотно поцеловал ее в щеку и спросил:
– Как дома?
Над кустами поднялся могучего роста человек с густой седеющей шевелюрой, буйно торчащей во все стороны, и такой же всклокоченной бородой. Он был без пальто и без шапки, среди голых, почерневших стволов сада его косоворотка беленого льна сияла, как электрический фонарь.
— Кто такой? — спросил поручик.
– А что дома? – Оля пожала плечами. – Не случилось же ничего сногсшибательного, прежде невиданного. Папенька по причине отгула водочку легонько кушал в кухне да слушал шлягеры своей юности, как и всегда. Врубил плеер, наушники воткнул и ушел в нирвану. Ему в таких случаях слона приводи – не заметит. Мама, по своему обыкновению, была на высоте. Она же хладнокровная как удав, ты ее очень удачно адмиралом назвал. Вышла в халатике, обозрела меня и посоветовала: «Возьми в холодильнике лимон, откуси. А то у тебя на мордашке блаженство зашкаливает». Она всегда такая была. Когда я в шестнадцать первый раз заявилась за полночь, вся обцелованная и с оторванной пуговицей на блузке, эмоций и нотаций не было. Я просто услышала короткую лекцию на тему о том, как должна вести себя порядочная девушка.
— Местный житель, — пользуясь громадой роста, человек легко перешагнул через изгородь. — Доктор Горошин Максим Андреевич.
– Помогло? – с любопытством спросил Алексей.
— Хорош доктор! — хмыкнул Шабалин. — Такому бы молотом махать…
– А ты знаешь, помогло, сначала немножко, а потом и множко… Ой! – спохватилась она. – Может, тебе неприятно было слушать про оторванную пуговицу, да и вообще?
— Доктор? А почему не в армии? — допрашивал Грызлов.
– Да ну, глупости, – ответил Алексей. – Скажу тебе по секрету: я, вообще-то, мужик ревнивый. Не так чтобы люто, как у кавказцев или там сицилийцев, но все же имеет место быть. Вот только к прошлому ревновать – занятие самое дурацкое. Я ведь понимаю, что ты не с Марса ко мне упала, на грешной земле жила, не в монастыре. Как и я сам.
— Комиссован по ранению в девятнадцатом.
– Молодец, вот и правильно. – Оля поцеловала его в щеку. – Ну а Демон… Я тебе еще вчера говорила. С ходу начала подкалывать. Мол, в твоем возрасте целоваться по подъездам уже несолидно.
— Документы есть?
– А ты ей сказала, как я учил?
— Все есть, поручик! Времени нет! Прошу вас немедленно проводить меня к командиру дивизии. Я имею сообщить сведения чрезвычайной важности. Дело идет о спасении ваших жизней, господа!
– Сказанула. Только с нее как с гуся вода. Задрала носик и заявила, что завистью не мается, а потом добавила с многозначительной такой рожицей, что у нее самой все прелестно. Ей вовсе незачем мне завидовать. Я сплетничать не люблю, но о Демоне сам бог велел. Сколько она из меня крови выпила!.. Знаешь, тут так. С одной стороны, она не врет, кто-то у нее определенно есть. Мой стол у окна стоит, а окно на улицу выходит. Три раза за последний месяц видела, когда сидела и занималась, как Женька из синего минивэнчика выпрыгивала и ослепительную улыбочку посылала водителю. Конспирацию блюдут, во двор не заезжают. А может, и чаще было, чем три раза, я ж не слежу специально. Чуточку интересно, что у них там. Может, все уже и по-взрослому. Ей шестнадцать с маленьким хвостиком. Сам знаешь, в наше время многие девочки в ее возрасте успевают пару-тройку любовников сменить.
– А сама она не хвасталась?
– Отделывалась исключительно туманными намеками вроде вчерашнего. Да я особенно и не стараюсь допытаться, мне как-то фиолетово, уже или еще нет. Лишь бы не связалась с каким-нибудь козлом. Сестренка все-таки, я ее люблю на свой манер, хоть она и попила из меня кровушки. Ну а с другой стороны, Женечка стопудово свистит, что не завидует. Она мне всю жизнь завидовала. В рамках, без злости или там неприязни. У меня грудь уже есть, а у нее еще нету. Меня мальчики зовут в кино или на дискотеку, а она еще маленькая. В таком вот ключе. Я привыкла. Вот и сейчас, к бабке не ходи, опять завидует. Тот минивэнчик против твоего «лекса» никак не пляшет. – Она мечтательно протянула: – Пошпионить бы за ней из чистого любопытства, да неудобно как-то. Возьмись она за нами приглядывать, я бы не на шутку рассердилась. Ой, да ну ее, нашли тему. – Оля с любопытством спросила: – А что мы сегодня делаем? Ты чего-нибудь оригинального опять не выдумал? У тебя здорово получается.
— Страшное дело, — сокрушался вестовой Гущин, — сколько же эта чугуняка дров жрет! Только перегорело — уже холодная!
– Увы, увы, Ольга Петровна, – сказал он грустно. – Все как раз наоборот. У меня сегодня весь вечер занят, как это ни прискорбно.
– На объектах что-то? – понимающе спросила она.
— Топи, знай! — фельдфебель Похлебеев, согревая чернильницу в руке, выводил на бумаге нарочито корявыми буквами: «Мандат. Даден товарищу Похлебееву в том, что он является интендантом по заготовке фуража Смертоносной революционной бригады имени товарища Энгельса…»
– Да нет. Тренер из отпуска вышел, так что опять пойдут занятия. Ты уж пойми меня правильно и не обижайся. По вторникам и пятницам абонент недоступен.
– Ну я ж не дура, чтобы сердиться, – заверила его Оля. – Должно быть у тебя что-то чисто твое. Ты же не сердился, когда у меня два раза вечерами семинары были. Ну вот. – Она помолчала и спросила с любопытством: – А что за тренировки?
— Товарища… — вздохнул было фельдфебель, но тут же умолк, спохватившись, и опасливо покосился на вестового.
– Боевое самбо. Три года уже. Чтобы форму не терять. Во многих делах постоянные тренировки нужны.
– Ого! Это там, где узлом друг друга завязывают?
Тот шуровал в печке и вздоха фельдфебеля не слышал.
– Ну, не узлом, но примерно так.
Оля прищурилась и спросила с безобидной подначкой:
Вроде ничего бумага получилась, подумал Похлебеев, пряча листок. Одна беда — товарищи-то сплошь неграмотные…
– А это не есть ли опять «синдром повара»? Как с пистолетом?
В сенях заскрипели половицы, щелкнули каблуки, послышались голоса.
– Вот уж точно нет, – уверенно ответил он. – Просто-напросто отличная вещь. Она необходима для того, чтобы мужик мог защитить себя, свою женщину или друга. Очень полезная для жизни. Серьезные дядьки из НКВД ее в свое время придумали. Хвастать не буду, но хороший боевой самбист иного каратиста на раз сделает. Не всякого, конечно, но многих. О! Вот тебе и экзотическое свидание. Хочешь, возьму посмотреть в следующий раз?
— Сам! — Гущин метнулся за занавеску, звякнул там стеклом, мелко застучал ножом.
– А меня пустят?
Дверь раскрылась, на пороге появился генерал Суханов.
– Пускают иногда родных и близких. Не в массовом порядке, но с тренером, особенно с нашим, договориться можно. Сегодня уже не получится, надо заранее, этикет такой. Но во вторник устрою. Ничего, если я совру, что ты моя жена? – Он нахмурился и, явно подражая кому-то, басом выговорил: – Водить посмотреть кошерно только тех, с кем вы в серьезных отношениях. А каждую случайную подружку таскать не стоит, тут не цирк с кордебалетом.
— Смир-рна! — гаркнул сам себе Похлебеев, вытягиваясь. — Ваш превосходит-ство…
– Ну, соври, – чуть подумав, разрешила Оля. – Легонькая ложь получится, не ради чего дурного.
– А вот на завтра, на субботу то бишь, планы есть. Не такие уж и экзотические, правда.
Генерал махнул рукой, молча шагнул к печке, стягивая перчатки. Из-за занавески появился Гущин с подносом: на маленьком блюдце — тонко нарезанное сало и соленый огурец. Рядом стаканчик водки и черный хлеб. Суханов молча выпил, отщипнул хлеба и кивнул вестовому — уноси.
– Какие именно?
— От Климовича ничего не было?
– Мы всей командой на шашлыки собрались. Вшестером – потому что ты особо приглашена. Коньячку хорошего прихватим, гитару. Поводов два. И кран надо обмыть, чтобы не сломался, и покупаем мы наконец-то ту самую столярку. Денег туда вольем, Костю управляющим оставим, расширим дело. Очень полезное подразделение будет.
– А меня и правда пригласили?
— Никак нет! — Похлебеев остановился, прикидывая, продолжать или нет, и все-таки сказал: — Дозорные приводили одного. Просился к вам лично.
– Зачем бы я тебе врал, если ты команде глянулась? Маринка так и сказала, чтобы я без тебя не появлялся. Гитару возьмем. Там специальное место есть, чтобы еще и костерчик развести. Природа бардзо живописная, столько раз там были.
— Кто такой?
– А кто у вас играет?
— Говорит, доктор… Горошин. Генерал пожал плечами.
– Я, – признался он отчего-то чуть смущенно. – И Маринка, даже лучше меня. У Пашки с Максом как-то с самого начала не пошло, хотя не раз пробовали.
— Так послали бы его в лазарет. Пусть помогает.
– А главный спец по шашлыкам не ты ли? С твоим-то поварским прошлым.
– Я самый и есть, – подтвердил он. – Вот и сравнишь мое творчество с ресторанным. Мне интересно будет.
— Я так и хотел. Говорит, срочное дело.
— Ну и где он?
— У начальника разведки.
— Черт знает что! Раненые умирают, а у него срочное дело! Вот они, лекаря! Социаль-демократы, мать их…
Генерал прошел во вторую, маленькую комнату, расстегнул шинель и, не сняв, сел на кровать, застланную узорным покрывалом, с высоченной стопкой подушек под тюлевой накидушкой.
Кажется, кончено. Если суда для эвакуации каким-то чудом не отыщутся, произойдет катастрофа. Дивизия прижата к морю. На ком вина? Определенно, на командире. Для чего задержался в Осман-Букеше? Для чего поверил мерзавцам из Генштаба? Бежать надо было! В Феодосию — и к черту, на пароход.
— Нет! — Суханов отчаянно ткнул кулаком в подушку. — Я сделал все, что мог! И я не побегу…
В дверь поскреблись, просунулась голова фельдфебеля.
— Ваше превосходительство! Прибыл ротмистр Климович.
— Зовите! Зовите! — генерал вскочил с кровати, развалив подушечную башню, и сделал несколько нетерпеливых шагов от стены к стене комнатки.
Климович, исполняющий обязанности начальника разведки дивизии взамен убитого полковника Волынского, вошел бодро, козырнул, но ничего сразу не сказал, кашлянул, будто в сомнении.
— Ну что там, Григорий Сергеевич? — Суханов не мог понять по глазам ротмистра, чего ожидать от доклада, а ведь это было самое важное сейчас. — Суда… есть?
— Ну… как бы вам сказать… Суханов топнул раздраженно.
— Не узнаю вас, ротмистр! Вы солдат или баба? Или меня принимаете за институтку? Рапортуйте! Есть суда?
– Еду, – сказала Оля с энтузиазмом. – Раз особо приглашают. И пейзажи, и костер, и твои шашлыки попробовать будет интересно.
– Только вот что, Оля. Это с ночевкой запланировано.
— Никак нет, ваше превосходительство! — вытянулся Климович. — Судов нет!
– Что, палатку берете? Тогда это будет вообще романтика.
«Господи, в руки твоя…» — подумал Суханов, серея лицом.
– Да нет, – осторожно сказал он. – На тридцатом километре Новосибирского тракта, если свернуть направо, есть гостиничка, маленькая, на пять номеров, но уютная. – Алексей помедлил. – Оля, расклад такой, что нам с тобой в одном номере ночевать придется. Кроватей там две, так что в смысле комфорта все нормально. А в других отношениях я тебе полную безопасность гарантирую. Слово пограничника. Я бы себе отдельный номер заказал, деньги не космические, но у них только три были свободны. Мы туда всегда с ночевкой ездили. Раньше трех часов выбраться не получится, а посидеть хорошо допоздна и потом тащиться назад в Шантарск тридцать верст – некомфортно как-то. Гораздо приятнее будет утром позавтракать, кофейку попить, еще по стопочке принять и ехать в город светлым днем. Такой вот расклад получается. Мне показалось или у тебя в глазах легонькая тревога промелькнула? Оля, я тебе слово пограничника даю. Полная безопасность. Мама тебя наверняка отпустит. Ты сама говорила, что раньше она так и делала, разве что с неким неизменным присловьем.
— Но есть кое-что другое, — неожиданно добавил разведчик.
– Конечно, отпустит, – сказала Оля. – С присловьем, разумеется. – Она улыбнулась и добавила чуть сердито: – А насчет тревоги в глазах, это у тебя глюки. Я тебе доверяю. Давно уже, товарищ старший сержант. Солдат ребенка не обидит, так что никаких тревог.
— Что же? Корыта? Кадушки?
Ну и как можно было после этого ее не поцеловать, уже не в щечку?
— Кхм… — Климович переминался с ноги на ногу. — Местный житель доктор Горошин утверждает, что обнаружил в пещере под Карадагом тайный склад транспортных средств…
Оля чувствовала себя так уютно и покойно, как довольно давно уж не случалось. Она сидела, откинувшись на спинку скамейки. Здешний стол под навесом, конечно, уступал тем, которые стояли в «Золотом шампуре», но в целом выглядел вполне прилично.
— Ну и что там? Паровозы? Автомобили?
Перед ней стояло овальное фарфоровое блюдо, почти такое же, как в «Шампуре», только вместо тамошнего логотипа оно было украшено витиеватой надписью «Приют путников», по названию гостинички. Полностью разделаться со своими двумя шампурами она так и не смогла, не помещалось больше. Хотя шашлык Алексей сделал отличный. Отменная баранина была на совесть вымочена в простокваше. Куски мяса перемежались с дольками помидоров, сладким перцем и луком. Так что и после нескольких стопок коньяка она себя пьяной не чувствовала, так, под легким хмельком, ничуть не более того.
— Никак нет, ваше превосходительство. Летательные аппараты.
Ей приходилось пару раз бывать в незнакомых, спевшихся компаниях, и она чувствовала себя откровенно неуютно. Разговоры вертелись вокруг пусть и веселых, но незнакомых ей и оттого непонятных событий. Шутки в основном тоже адресовались только своим. Она, новый человек, чувствовала себя прямо-таки иностранкой, угодившей к аборигенам, чей язык был ей едва известен.
А вот здесь не было ничего подобного. Она как-то сразу вписалась в общее веселье. Ничего непонятного, предназначенного лишь для старичков. А главное состояло в том, что компания оставалась, можно так выразиться, в разуме, хотя и выпито было немало. Ни бессмысленного пьяного гомона, когда никто никого не слушает, ни осоловелых лиц. Команда умела гулеванить весело и не терять соображения. Ольга это оценила. Эти люди нравились ей еще и потому, что приняли ее легко и непринужденно, словно старую знакомую.
Места, как Алексей и говорил, оказались очень красивыми. Широкая ложбина, окруженная сопками, поросшими сосняком, небольшое, почти круглое озеро, в котором сейчас отражалась полная луна.
Поручик Грызлов первым выбрался на простор из теснин подземного коридора. Заключительный участок пути пришлось преодолевать ползком, поэтому сначала он не увидел ничего, кроме мерцания зеленоватой мглы, затянувшей все вокруг. Но, едва поднявшись на ноги, Грызлов будто из облака вынырнул. Он оглядел открывшееся перед ним пространство огромной пещеры и медленно стянул с головы шапку.
Гостиничка «Приют путника» больше всего походила на английские домики, которые Оля видела по телевизору. Красивое кирпичное зданьице под островерхой зеленой крышей. К каждому из пяти номеров, обозначенных большими бронзовыми цифрами, ведет свое крылечко с фигурными перилами и треугольным фасонным козырьком над входной дверью. Выстроились они в ряд. Даже и не похоже на гостиницу.
— Миша! Мишка! Где ты там?
Поблизости еще один домик, явно для обслуги. Гараж, склад, маленькая котельная, сейчас старательно дымившая. Все в едином стиле – красный кирпич и зеленые крыши.
Прапорщик Шабалин вынырнул рядом, крутнул туда-сюда головой и только тихо присвистнул.
— Что же это такое, господа? — подал голос Фогель. — Неужели спасение?
Оля и знать не знала, что совсем неподалеку от Шантарска разместилось такое красивое и уютное местечко, к которому вела асфальтированная двухрядка.
Под навесом висели две большие круглые лампы, но их с самого начала не включали. Рядом, на старательно устроенной кирпичной площадке с бортиком, жарко горел не самый маленький костер, за которым присматривал Паша.
— Хотел бы я знать, как можно спастись посредством этих… этих… — Грызлов поднял указующий палец, но сейчас же опустил, чтобы скрыть дрожь.
— Доктор говорил, они летают, — юнкер обводил пещеру большими детскими глазами.
– Пашка – уникальный экземпляр, – весело объяснил Ольге Макс, когда стемнело и решено было зажечь огонь. – Вот представь себе: непогода, ветер хлыщет, а он набрал охапку сучочков, сухой коры, лег, прикрыл собой. Тут же из-под пуза дымок пополз, а там и огоньки заплясали, только подкармливай, уже не погаснет. Он пару раз на спор разжигал костер не спичками, а искрами из кремней. Талант такой у человека, как у Лешки к шашлыкам.
— Куда летают?! — Поручик вытер шапкой потное лицо. — Из пушки на Луну?
Марина добавила:
— Да хоть бы и на Луну! — голос Фогеля звенел восторгом. — Какое нам дело?
— В самом деле, — едва слышно прошептал Шабалин. — Теперь уж нам без разницы…
– Будь в наличии машина времени, свободно можно было бы его к первобытным людям забрасывать. Он был бы у них главным костровым. Племя его уважало бы, с охоты лучшие кусочки приносило…
В сумерках к тому самому месту, где целый день лежал на соломе секретный дозор поручика Грызлова, подъехали всадники. Никто не мешал им открыто гарцевать в виду моря и скал, никто не открывал беглого огня, не частили пулеметы, завидев красные звезды на шлемах всадников и на папахе их усатого командира.
– Ага, и лучших девушек приводило бы, – с ухмылкой добавил Макс.
Но не радовало красного командира молчание пулеметов. Сердит был товарищ Кирпотин, комбриг Первой Конной. За восемь лет походов хорошо выучил Степан Анисимыч хитрую военную азбуку: если прижатый к стенке противник молчит, не огрызается, — значит, не ты его прижал, а он тебя. Это и Яшке-ординарцу понятно. То-то он, пострел, хмурит белобрысые брови и следом за командиром шарит беспокойными глазами по морю впереди и по горам в тылу.
– Я бы ему показала девушек! – с наигранной угрозой пообещала Марина. – В каменном веке дубин хватало.
— А ну, Яша, побеги до Тищенки, — сказал комбриг. — Пускай он, сукин сын, явится!
Паша усмехнулся в бороду и пробубнил:
— Да вон он сам бегит! — отвечал глазастый Яшка.
– А знали бы вы, сколько раз меня в детстве за эти костерчики хворостиной драли. Хоть я в жизни ничего не поджег.
Из-за белых домиков, еле видных в гуще черных ветвей, показались, один за другим, пятеро верховых.
– Оля?..
Яшка свистнул в четыре пальца и, приподнявшись на стременах, помахал шапкой. Верховые взяли в галоп, подлетели на махах. Кони заплясали на месте, не желая стоять смирно.
Она очнулась от блаженной нирваны. Макс вопросительно держал над ее стопкой бутылку «Багратиона».
– Да, пожалуй, – сказала она весело. – Я и не пьяная совсем. Это чей коньяк? Никогда такого не пила.
— Товарищу комбриг… — начал было Тищенко, командир развед-эскадрона.