– Да просто дед, на балду надет, нихера не петрит в людях, – с показным возмущением воскликнул Гапон. – Ты ж боец, Володя! А Мултан тебе лопату выдал.

– Нормальная работа, – сказал я как можно равнодушнее. – Другого и не умею.

– Старшим хоть был? – навязчиво недоумевал Гапон. – Бригадиром?

– Просто копарем.

– Но зато в свободное время и ёбарем! Ха-га-а!.. Слушай, я тут позавчера чуть не подпустил со смеху, когда узнал! Да, Иваныч? Всем офисом полдня угорали! Боялись, внизу услышат. Прикинь, в поминальном зале Моцарт “Лакримоза”, блять, “Сарабанда” Гендель, а у нас шапито! От души повеселил, родной!

– Это по поводу чего? – спросил я с нехорошим чувством.

– Ну, твоя с Никитой история! – пояснил радостно Гапон. – Жена профессора на хую у слесаря!

Я чуть скрипнул зубами от досады:

– Понятия не имею, о чём это вы.

– Красава, Володька! Тёлочку братову отбил! – восклицал Гапон. – Я, мужики, в бане с ним парился. Иваныч, веришь, у паренька от-такенный, – Гапон, как рыбак, изобразил какой-то циклопический размер.

– Нам-то чего? – хмыкнул Иваныч. – Это твоя, Аркаш, психотравма.

– Отвечаю, там реально хватит на полфёдора присунуть, и баба по шву треснет! – заливался Гапон. – Чего смущаешься, Володя?! Ему гордиться надо, а он стесняется!

Я молчал, не зная, куда спрятать немеющее от неловкости лицо.

Гапон продолжал:

– Слушай, ещё вопрос. А ты реально Никиту так отпиздил, что он две недели потом отлёживался? Он же бугаина здоровый! Чем-то специально занимался, Володя? Бокс-карате? Не?..

Я ошарашенно покачал головой.

– Восточные единоборства? – предположил Капустин.

И в тот же миг огрёб от Гапона:

– Ну, ты-то у нас известный инструктор по рукопашному сексу! Десятый дан, блять, не меньше!..

Скрипуче, как дерево на ветру, засмеялся Иваныч.

– И никакой не рукопашный, – без толики обиды ответил Капустин. – Я, Аркадий Зиновьевич, женатый человек.

– Воло-о-одя, – умильно тянул Гапон, – ну, поведай, как ты братеннику-то рога наставил. Поделись, ёпт, интересно же!..

– Я бы не хотел… – начал я, но конец фразы про “это обсуждать” потонул в гапоновском хохоте.

– Да понятно, что не хотел! Спонтанно вышло! Знаешь, как бывает? Хуй да пизда играли в поезда! Хуй спотыкнулся, в пизду воткнулся!..

Я не понимал, как остановить этот хохот, льющийся помойным потоком на моего бедного брата.

Гапон, однако, что-то заподозрил и резко сбавил градус глумления.

– Не подумай плохого, Володя, – произнёс он уже спокойнее, – Никиту я уважаю, несмотря на наши с ним разногласия. Но, бля, – снова гулко заухал, – это пиздец как смешно!..

Я чувствовал себя окаянным подлецом. Кромешный позор ситуации заключался в том, что со стороны всё так и было: молодой не поделил со старшим бабу, разругался вдрызг и теперь вынужденно собирается переметнуться на другую сторону баррикад. Возможно, Гапон действительно хотел на свой манер подбодрить меня и развлечь. Вспылив, я бы только показал, что несколько минут кряду позволял унижать себя наравне с Никитой. Недаром гаденько хихикал Иваныч, упиваясь моим незавидным положением.

Я, не подавая виду, зевнул и достал мобильник, чтоб демонстративно глянуть на часы.

– Неинтересная тема вообще… – сплюнул повыразительней и отвернулся. – Долго ещё идти?

– Почти пришли, – с притворным вздохом смирился Гапон. – Но мы за тебя все порадовались, честное слово! Ну, и поржали…



Аллея свернула вдоль каменного забора, врастающего в оштукатуренный, цвета плесени барак, который, в свою очередь, примыкал к старому особняку. Окна двух этажей закрывали ставни, но утопленные в землю зарешёченные амбразуры цоколя светились электричеством.

И без опознавательных табличек было понятно, что этот скорбного вида дом и есть морг. Он выглядел даже старше исторического корпуса с пилястрами, будто сначала возвели мёртвый приют, а уже потом всю остальную больницу.

Въезд во двор перекрывали ворота. Обшитые тёмно-зелёным стальным листом, они соединяли особняк с каким-то подсобным казематом, за которым снова продолжался кирпичный забор. Над чугунными пиками-штакетинами поднималась позолоченная маковка часовни, виднелись соседние крыши, стена с окнами-стеклопакетами. Под козырьком калитки на скотче держался ламинированный информационный лист:

Медицинское свидетельство о смерти выдается в регистратуре морга с 12 часов до 15 часов на следующий день после поступления умершего в морг.


Буквы на объявлении выцвели от времени и солнца.

Хоть калитка была открыта, Иваныч, а за ним Гапон с Капустиным пошагали прямиком к крыльцу. Наверняка в патологоанатомическом отделении царил такой же неписаный закон, как и на кладбище: отдельные входы для живых и мёртвых.

Крыльцо особняка было деревянным, но дверь – новой, стальной, с глазком и магнитным замком. Иваныч взбежал первым, дёрнул дверную ручку, порылся в кармане куртки, вытащил круглый брелок, приложил его.

Гапон ругливо взбирался по ступеням, поминая лёд и дворников. На пороге пошутил выдохшимся жалобным голосом:

– Если ключ подходит ко всем замкам – пиздатый ключ, а если к замку подходят разные ключи – хуёвый замок!..

Это прозвучало вымученно, беззлобно, и я даже подумал, что понапрасну демонизировал Гапона. Никакой он не паук-стратег, прячущийся за матерщиной, а просто обычный вульгарный мужик, который зачем-то из последних сил тянет лямку “души компании”.



Пространство за дверью удивило неожиданным простором. Дом снаружи явно не соответствовал объёму внутри. Холл поднимался вверх метра на четыре, собираясь под потолком в подобие купола. Вместо современных люминесцентных трубок матовый, круглый, как щит, плафон сеял желтоватое марево.

Пол и стены на высоту человеческого роста были облицованы шахматным кафелем, только с коричневой клеткой. Было чисто и пусто. Гулко, как в пещере. Пахло скорее жизнью, чем смертью, – несвежим утренним дыханием.

Холл расходился перпендикуляром коридоров. Первый, короткий, заканчивался окном в стену забора, а второй был длинный, как туннель. Гапон остановился на углу, где пологий потолочный свод перетекал в люминесцентную глубину второго коридора. Поманил меня:

– Мы, когда для своих экскурсии по моргу устраиваем, показ начинаем отсюда. Не с секционных, не с холодильника. Вот, гляди!.. – Гапон широко, во весь рот, улыбнулся.

Я сделал ещё несколько шагов. Болотно-химический свет за спиной Гапона мешался с желтизной плафона и дневным бликом окна из тупичка. Ещё один источник – непонятного назначения настенная лампа в зарешёченном корпусе, похожем на собачий намордник, мощно тонировала всё это световое попурри ядовитым синим теплом, как из лечебного рефлектора, которым мать когда-то прогревала меня после воспаления лёгких.

Я остолбенел от увиденного. Растянутая улыбка Гапона зияла чернотой! И точно такой же беззубой дырой распахнулся оскал Капустина, подошедшего к нам. Гапон, насладившись жутким эффектом, вывалился из синего света, и во рту у него замерцали, проступили зубы. Рот Капустина тоже наполнился.

– Есть… – Гапон снова отступил назад: – И нет зубов. – Вышагнул: – Есть!.. Нет!.. – и чернорото заклохотал.

По куполу, стенам прокатилось эхо, от которого в моём левом галлюцинаторном ухе зашипела, посыпалась шумовым оползнем белая радиочастота.

Я невольно коснулся пальцем собственной щербины. Этот жест почему-то вызвал дополнительный гогот.

– Капустин, возьми на заметку! – надрывался Гапон. – Надо тут зеркало повесить, чтоб люди смотрели в этот момент на свои охуевшие щи! Володя! Ты б видел себя сейчас!.. Иваныч, иди сюда, покажи прикус.

– Вот ещё, – тот, наоборот, сжал губы поплотнее.

– Что это? – спросил я оторопело у Гапона.

– Проняло?! – вскричал он с восторгом. – Дэвид Копперфильд, блять! – и затрубил, как конферансье. – Оптический световой аттракцион “Шура́, или Беззубый коридор”! – и продолжил уже обычным голосом: – Только не спрашивай, как такое получается. В ночных клубах зубы белым светятся, а здесь, наоборот, пропадают. Чем эмаль светлее, тем эффект пизже. У Капустина зубьё жёлтое, поэтому с ним вообще палевно номер показывать.

Капустин, улыбаясь, приблизил ко мне лицо, и я тотчас разглядел тёмный силуэт его резцов, словно бы вымазанных сажей:

– Зато у вас, Аркадий Зиновьевич, голливудская улыбка, – похвалил он шефа.

– Ещё бы! Столько бабла на импланты эти ебучие угрохать! Иномарка, бляха, во рту! Иваныч! – повернулся Гапон. – У тебя есть, случаем, гипотеза, почему тут зубы пропадают?

– Понятия не имею, – ответил Иваныч, мельком показывая чёрную пустоту рта. Чего, видимо, и добивался Гапон.

– Ага-а! – загоготал. – Наёбка – друг чекиста! Видел, Володька, успел?

– Аркадий, тебе сколько лет? – негодовал Иваныч. – Детский сад…

Гапон проказливо рассмеялся:

– Сорок пять, Андрей Иванович. Да ладно тебе! Офицер – всегда ребёнок, разве что хер вырос и пистолет настоящий…



“Беззубый коридор” оставил тягостное впечатление. Я всё не мог отделаться от ощущения, что видел не цирковой трюк, а именно чудо, но только злое и нечистое, попутно лишившее меня какой-то важной внутренней опоры. И ещё я смутно чувствовал себя покорённым – не Гапону, разумеется, а ситуации вообще, может, тому, что называют судьбой. От этого мне сделалось особенно тревожно.

– Здание, как ты уже догадался, историческое, – показывал под костяной стук трости Гапон. – Есть старая секционная, там дореволюционные столы сохранились. В натуре, хоррор можно снимать! Будет возможность, комнату-музей открою…

– Так здесь только морг, – уточнил я, – или ещё патологоанатомическое отделение?

– Ну Воло-о-одя, – ласково укорил Гапон, – отделение и есть морг, а ещё лаборатории, архив. Конкретно трупохранилище у нас типа общее с СМО, хотя по уму должно быть два: судебно-медицинское и патологоанатомическое.

– А в чём разница?

– Один ебёт, другой дразниц-ца, – он похехекал. – Которые трупы с улицы, просто с подозрением на насильственную смерть, большинство домашних – все отправляются на судебно-медицинское заключение в СМО к Лешакову. Ты ж его видел, смурной такой дядька… И там уже компетентно решают, был криминал или нет. А в анатомичке устанавливают причину смерти больничных пациентов, ну, ещё различные экспертизы делают, биопсию…

– Гистологию, – вставил Капустин.

– Глистологию! – передразнил его Гапон. – Блять, умник! Это ж и есть биопсия! Не позорился бы! Володе хоть простительно не знать, он человек новый, а ты…

– Я, Аркадий Зиновьевич, – печально возразил Капустин, – не медицинский работник, а ваш заместитель по “Элизиуму”.

Пока я досадливо перемалывал мысль, что Гапон со своими прибаутками тихой сапой добрался и до меня, люминесцентный туннель закончился и потянулся обычный больничный коридор: налево двери, направо забранные решётками окна во двор – пестрела неровная дорога, виднелась стена напротив, изнанка зелёных ворот. Створки медленно ползли назад, пропуская “скорую”. Она въезжала, переваливаясь по ледяным рытвинам.

Захлопотали голоса. Послышались быстрые липкие шаги – будто каждый раз отрывали от линолеума клейкую ленту. Санитар, молоденький и прыщавый, покатил к выходу пустую, на подпрыгивающих колёсиках каталку. Ему навстречу из пахнувшего холодом и табаком тамбура, соединяющего двор и отделение, показались двое: мужик под тридцать и возрастная бабёнка, оба в зелёных халатах, клеёнчатых передниках. Посторонились, пропуская каталку к стальному пандусу.

– Очень скользко! – прокуренными нотками предупредила бабёнка, приземистая, коротконогая и толстая, но с неожиданно красивым, чуть одутловатым лицом.

Из-за поворота вышел Лешаков. Уже в халате, на голове чепец, похожий на бахилу, на ногах круглоносые дырчатые сабо из литой резины (Тупицын бегал в таких по даче вместо тапочек).

– Сбежали от нас, Арсений Игоревич, – с лёгкой претензией высказал ему Гапон. – А мы гостю нашему “беззубый коридор” показывали.

– Да, да… – Лешаков нахмурился. – Прошу прощения… Наталья Георгиевна, – обратился к пришедшей с мороза врачихе, – можно на минутку?

– Ага, сейчас, – ответила бабёнка, преданно глядя на Гапона. Стянула шапочку, показывая мятое, блондинистое каре: – А я, Аркадий Зиновьевич, ебанулась вчера!

– В смысле? – оскалился Гапон.

– Постриглась же! – бабёнка кокетливо покрутила головой. – Не видно разве? Но я так думаю – волосы не зубы, отрастут!

– Ох, Наталья, – прищурился на неё Гапон. – Дай-ка приобниму тебя, королевну мою…

– Хороша королевна! – она с хрипотцой засмеялась. – Дра́зните пожилую, больную женщину, – и тотчас прильнула.

– Ну, ты не жмись-то ко мне! – Гапон шутливо отстранился. – Хоть отмылась от потрохов? – но при этом с неожиданно искренней нежностью погладил врачиху по спине. – Ну что? – проворковал. – Грустишь? Старой пизде плохо везде?!

– Ой, не говорите, Аркадий Зиновьевич, – врачиха хрюкнула. – Вы ж к себе не забираете, вот и худо мне, – добавила томно.

– Как муж новый?

Вздохнула:

– Слабенько-ой…

– Велика Россия… А ебаться не с кем! – засмеялся Гапон.

– Боится меня, говорит, что от моих рук смертью пахнет! – она продолжала ластиться и жаловаться. – Ну не дебил?

Её спутник посматривал на Гапона. Несвежий тёмный чуб выбивался из-под шапочки. Рот у него был брезгливый, а взгляд алчный и плутоватый, как у сантехника.

– Племяш мой, Владик, – сказал Гапон, не прекращая полапывать врачиху. – Тоже раздолбаем рос, пока ко мне не попал!

“Тоже”, видимо, адресовалось мне.

– Володя, зацени… – Гапон перекинул объятие с Натальи Георгиевны на стоящего рядом “племяша” и даже шутливо приложился щекой к его лицу. – Похожи?

В них действительно было много общего: рост, сочная губастость, крупные черты, хотя у племянника пропорции оказывались помельче.

– Наша Таня вся в отца! Хуй, залупа, два яйца! – с довольным видом подытожил Гапон. И оба, дядя и племянник, дуэтом расхохотались – до жути одинаково, как сиамские смеховые близнецы.

Краем уха я слышал, как Наталья Георгиевна докладывает местному сотруднику:

– Ебанулась вчера. Подстриглась…

Иваныч привалился к подоконнику – набивать смс или же играть во что-то вроде “Snake” – большой палец шустро бегал по кнопкам простенькой “нокии”. Он изредка поднимал глаза на Гапона.

Гапоновский родственник ухватил за рукав пятящегося с каталкой долговязого юнца-санитара. Движение было невесомое, рука взлетела легко, как от ветра, будто под одеждой племянник состоял из воздуха и был ещё вдобавок какой-то полупустой.

– Вот, Аркадий Зиновьевич. Устроил всем ёбаный стресс!

Казённая полуулыбка санитара поникла.

– А мы обыскались, блять! – исходил ядом племянник. – Куда кегля подевалась?

– Что ещё за кегля? – нахмурился Гапон.

– Ну, хляк, бомж дэтэпэшный! Я ж говорю – кегля!

– Нашёлся?

– Это мудило, – племянник резко тряхнул санитара, – отвезло его в наш кассетник!

Гапон поднял удивлённые брови, а парень промямлил куда-то вбок:

– Сказали, в холодильник, я и повёз.

– Серёжа, мать твою! – выговаривал племянник. – Холодильник – это не платный кассетник! По кегле вши ползали! Он, блять, педикулёзом всю клиентуру позаражать мог! Прокурорский батя на собственных похоронах мог оказаться со вшами в бороде!

– Просто сами же сказали, что теперь все трупы пойдут через “Элизиум”, – отвечал санитар с понурым вызовом.

– Я-то сказал! Но ведь нетрудно и самому допетрить, что бесхоз не пихают в коммерческий холодильник, а везут, наверное, в подвал на ледник!

Гапон, внимательно следивший за разговором, хлопнул санитара по плечу:

– Да расслабься, паренёк! Знаешь, как в армии шутят? Если в роще заблужуся, кто-нибудь да выведет! Если в штабе окажуся, кто-нибудь да выебет!..

Санитар приободрился:

– Я ж не нарочно, Аркадий Зиновьевич. Хрен поймёшь, куда кого везти.

– Короче, дружок, – сказал Гапон. – Те, что через наш “Элизиум” хоронятся, тех в кассетник. Просто больничных – в холодильник анатомички. Лешаковских с экспертизы – туда же, только камеры не путай – это разные отделения. Понял? Ты у нас сколько работаешь?

– Неделю…

– Разберёшься скоро, – ободрил Гапон. – Медучилище?

– Колледж.

– Смирнова у вас директор? Вероника Сергеевна?

– Тут кто? – племянник бросил намётанный взгляд на каталку. Тело было закрыто оранжевой клеёнкой, скрадывающей человеческую форму. – Дед домашний или лешаковский?

– В смысле? – затупил санитар. – Его подвезли только что.

– Блять, врачебку кто оформляет, Лешаков или Логвинов?

– Александр Дмитриевич…

– Ну всё, значит, наш. Вези его в секционную, я подойду скоро!..

Санитары покатили каталку прочь по коридору. Взгляд Гапона, сосредоточенный на племяннике, стал неожиданно холодным:

– Отойдём, Влад?

Тот смущённо кашлянул. Гапон жёстко вцепился в него и, прихрамывая, повлёк в сторонку.

Иваныч всё тыкал в кнопки, Капустин кивал своему разговору:

– Знаете, Милена Николаевна, что сказал бы по такому поводу Аркадий Зиновьевич? В России как в гареме: отымеют по-любому, но только не ясно, когда именно!.. Ха-ха… Да, он бы, разумеется, выразился бы чуть жёстче…

– Владик, блять, совсем страх потерял? – донеслось.

– Да чё я сделал-то? – племянник беспокойно оглянулся.

– Ты год назад бирки на пальцы вешал! – с бешеной въедливостью выговаривал Гапон. – Что за охуевшее самоуправство?!

По факту я не мог слышать их разговора, несмотря даже на благоприятно-гулкую акустику. Однако ж бубнёж Гапона и виноватый, испитой голосина племянника звучали так отчётливо, словно они переругивались в полуметре от меня, а не в самом конце коридора.

– Второе, – шипел Гапон, – обещал, что сделаешь Гавриченкам лицо! А там пиздец был! Мать его чуть в обморок не хлопнулась в зале! Истерика с женой!

– “Космонавт” который? – торопливо оправдывался племянник. – Я подмалевал, где мог. Там, по-хорошему, не стандартный бальзачок, а хирургия нужна была, пластика, реставрация. А морды заново лепить только конченая умела…

– Ты ж год с ней работал! Божился, что всё освоил!..

– Ну, бальзачок стандартный, инъекционный. Тампонирование, глаза, рот. Обколоть, подкрасить – это пожалуйста!

– Почему у Ремчуковых франкенштейн в гробу лежал, а не старуха?!

– Бабке щёку раздуло, когда морду прокачивали…

– Влад, – придавил с угрозой Гапон, – ты бы до сих пор в Ставрополе своём сочинял про котлеты из трески с горбушей: “Хочешь – ешь, а хочешь – кушай!” Мерчендайзер хуев! Ты ж меня как мудак последний подставляешь! То шов протечёт, то глаз посреди прощания откроется! Байки из склепа, блять!..

– Не нравится вам зять, ебите дочку сами! – племянник окрысился в гапоновской манере. – Давай, увольняй! Верни конченую обратно! Она только рада будет, справедливость у тебя наведёт!..



Иваныч сунул телефон в карман куртки, посмотрел на меня и мотнул лицом на входную дверь: “Выйдем”. Я почему-то решил, что он тоже всё слышал.

Иваныч первым спустился во двор, сбежал по ступеням, а я для лихости съехал по скользкому пандусу, как с горки. Мы встали возле окна рядом с бетонным крыльцом. Под ногами звякали разбитые вдребезги сосульки. Я на всякий случай поглядел наверх, но карниз крыши был чистым, разве что с оползающей шапкой пористого снега.

“Скорой” и дух простыл, а зелёные створки ещё закрывались – медленно, словно нехотя, и всё никак не могли сомкнуться. Я посмотрел в противоположную от ворот сторону, где колдобистая дорога перетекала в асфальт. Дальше начиналась расчищенная тротуарная плитка, а кирпичный забор сменяла мощная чугунная решётка аж до проходной, которую когда-то штурмовали похоронщики из “Мемориал-авто” и “Городской похоронной”.

Часовня оказалась не самостоятельным объектом, а пристройкой к большому трёхэтажному новоделу, и была намного выше, чем представлялось по ту сторону морга. Она напоминала огромную керосиновую лампу, так много в ней присутствовало стекла, витражей в траурных тонах – синих, фиолетовых. Сам же новодел выглядел как помесь торгового павильона с молельным домом какой-нибудь религиозной организации, типа “Свидетелей Иеговы”. “Элизиум” с патологоанатомическим отделением соединяла длинная, с непрозрачными стеклопакетами галерея, чью белую стену я наблюдал из окна. Она тянулась через весь двор, и наверняка по ней и катили из холодильника морга гапоновских покойников…

– Есть у меня подозрение, – Иваныч выдержал проницательную сыскную паузу, – что ты здесь, чтоб постукивать Мултанчику. В эту мутотень с бабой и дракой я не верю!

– Ну, не верьте, ваше право, – ответил я рассудительно.

– И если узнаю… А я узнаю, уж поверь, – цедил дальше Иваныч. – Накажу!

Я пожал плечами. Глянул на входную дверь, но Гапон задерживался.

– Не знаю, что там Аркадию Зиновьевичу про тебя напели, но как по мне, – закончил Иваныч на выпяченной презрительной губе, – ты здесь нахуй не нужен! Понял?

– Да только вот твоего мнения никто не спросил, да? – отозвался я тыкающей издёвкой. Уставился в его жёлтые волчьи радужки. – И знаешь почему? Потому что кое-кто с заданием не справился и дорогу к СМО просрал!..

Я не успел насладиться злословием. И взглядами пободаться тоже не довелось. Вальяжный Иваныч неожиданно психанул:

– Ты чё, бля?! – и по-дворовому взбрыкнул руками – толкнул.

Получилось забавно. Я, отшатнувшись, наступил со всего маху на ледяной плинтус под стеной, поскользнулся на нём же, съехал ногами вперёд, попутно подсекая и тяжёлого Иваныча. Рухнули в итоге оба. При этом Иванычу основательно досталось от меня локтем по рёбрам, так что он болезненно хекнул. Но ответить ударом не успел. Или не решился.

– Оставил, бля, без присмотра! – прозвучал с крыльца раскатистый голос Гапона. Рядом Капустин поддерживал шефа под локоть. – Чего не поделили?

Мы яростно отпихнули друг друга, я и Иваныч. Встали, брезгливо отряхиваясь от снежной, с тёмной бензиновой гнильцой каши.

Гапон изучал меня с каким-то обновлённым любопытством:

– А ты, Володя, я погляжу, просто чёрт, а не ребёнок: молоко выпил и соску на хуй надел!.. Пяти минут не прошло, а ты уже моего начальника службы безопасности в снегу извалял…

– Да кто, блять, извалял?! – взбеленился окончательно Иваныч. Остервенело зарылся рукой под мышку, точно вылавливал назойливую блоху.

– Вот чего ты там шаришь? – сказал я чуть оглохшим после удара об землю голосом. – Ствол, типа, ищешь? И чё, если найдёшь, реально выстрелишь? Вот мент, как есть!

– Аркадий! – Иваныч после моих слов тотчас сделал вид, что не хватался показушно за пистолет, а лишь поправлял кобуру. – Тебе стукача впаривают! Крота! А ты не врубаешься! Он Мултанчику на тебя стучать будет! Ты ещё не понял?! Это ж всё галимая разводка про тёрки с братом!..

– Пф-ф-ф… – Гапон длинно, на улыбочке, выдохнул. – Успокойся, Андрей Иванович, всё под контролем.

– Хуя! Под контролем… Но я тебя предупредил! – Иваныч умывающим жестом вытер мокрые ладони о куртку. Прошипел на меня: – Баклан, ёб твою!

– Обмудок старый! – огрызнулся и я на Иваныча, обидевшись в основном за “крота”. Хотя позже до меня дошло, что он вряд ли имел в виду мою фамилию.

– Андрей Иванович, – мягко пожурил его Гапон. – А вот культурный человек сказал бы не “ёб твою мать”, а “я вам в отцы гожусь!”… Цыц! – вдруг вскричал.

В повисшей тишине стало слышно, как из кармана Гапоновского пальто набирает громкость “Одинокий пастух”. Я не мог поверить ушам, но второй раз за сегодня звучала пан-флейта. Вот только посыл был уже другой, точно утреннюю “мелодию моего сердца” теперь насвистывал сидящий на корточках гопник.

– Тихо, бля! – снова потребовал Гапон. – Моя Вагина Клиторовна меня домогается… – прижал указательный палец ко рту. – Алё?! Приве-е-ет, котинька… – пропел с фальшивой умильностью. – Да, всё хорошо… Да…

Капустин тем временем вытащил из кармана куртки вязаную шапочку, натянул, подоткнув под края свои белёсые волосы. Затем со вздохом подобрал чёрную, размером со старую “моторолу” рацию, которая, оказывается, слетела с пояса Иваныча во время падения. Протянул ему. Иваныч хмурым кивком поблагодарил. Прицепил щелчком к поясу.

– И тебя тоже, родная… Пока, цём-цём! – Гапон, продолжая улыбаться, спрятал мобильник. Затем поманил меня и Иваныча: – Мужики, серьёзно говорю, харе́ конфликтовать! А не то палкой вас наебну!.. – и, посмеиваясь, погрозил тростью.

Мы, точно нашкодившие школьники, исподлобья переглянулись. И промолчали.

– Мирись-мирись… О-ох!.. – Гапон с хрустом потянулся. – А в жопу не ебись!

Все, как по команде, облегчённо заулыбались: Капустин, Иваныч, я сам. Не потому, что это было так уж смешно. Просто Гапоновское шутовство по факту было единственным, вокруг чего можно было хоть как-то временно примириться.

– О чём это я. Что пора и дела обсудить! – сказал Гапон. И прибавил персонально: – Тебе в качестве информации для размышления, Володя. В “Элизиуме” под началом Андрея Ивановича с десяток человек охраны. Слыхал поговорку про зайцев?

– Смотря какую.

– За тремя зайцами погонишься…

– Ни одного не поймаешь?

– Нет. Они тебе пиздюлей дадут! Ха-га!..

Поржать за компанию оказалось не так уж трудно. Теперь мне даже было интересно, ради чего Гапон около часа играл в радушного хозяина, заливался шутками, льстил, обидно подначивал верного, безропотного Капустина, подозрительного Иваныча…

*****

– Как этот хер из Москвы выразился? – Гапон пощёлкал пальцами. – Красиво ещё так завернул?…

– В нашем “Прощальном доме” чувствуется храмовость! – подсказал Капустин. – А это он не видел вечерней подсветки!

– Хра-мо-вость, – смакуя, повторил Гапон. – Но зацени, Володя, я ж по сути просто офицер в отставке. Харьковское высшее военное училище тыла МВД СССР, выпуск восемьдесят пятого года. Никакого специального архитектурного образования, всё на голой, как баба в бане, интуиции. Дизайн, интерьеры! От вестибюля, салона-магазина, залов прощания и до последнего, блять, сортира! Ну, не сам, понятно, рисовал, проектировал и строил – специалисты делали, но решения-то я принимал, как должно всё выглядеть.

– А я предложил светопрозрачный фасад у часовни, – похвастался Капустин.

Гапон смерил его убийственным взглядом.

– “Я” – сам знаешь головка от чего! Ладно, ладно, – сжалился. – Твоя идея была, Капустин. Но я тоже дохера ценных мыслишек подкинул по оформлению. Туда, блять, кладём керамогранит, сюда облицовочный кирпич, здесь мозаику, там хуяику! Просто весь комплекс больше тысячи квадратных метров общей площади – не хило?! Вот считай: два ритуальных зала прощания – на пятидесят и сто квадратов – раз!..

– С возможностью увеличения или уменьшения площади, – быстро вставил Капустин. – Подвижная планировка, ширмы всякие, перегородки.

– Салон-магазин ритуальных принадлежностей – два!..

– Похоронный супермаркет, Аркадий Зиновьевич, – поправил его Капустин. – Не принижайте наш уровень.

– Володь, ты ведь копал на втором, верно? Значит, видел там магаз Мултанчика “Городской похоронной службы”. А у нас двести метров с выставочным залом! Придём, я тебе покажу. Не в обиду Никите, заодно заценишь и памятнички из литьевого мрамора, которые “Пигмалион” делает. Открыли своё производство гробов. Это тебе тоже не сову на “Гробус”, – он довольно хохотнул. – Натуральное дерево, ламинированная ДСП.

– Сухое прессование смолами, – просуфлировал Капустин.

– Саркофаги премиум-класса стали делать с двумя крышками по итальянской технологии!

– Историческая серия “Фараон”. Гробы “Рамзес” и “Клеопатра”, – подсказал Капустин. – Очень эстетичные, и спрос оказался большой.

– Так, а чё я ещё не назвал?.. – Гапон задумался. – Пункт приёма заказов на ритуальные услуги! Бюро, регистратура, комната руководителя похоронного обряда!..

– Цере-моний-мейстера!

– Тилимилитрямдия! – ласково передразнил Гапон. – Зал ожидания, гардероб, комната для провожающих! Медпункт, бухгалтерия, кабинет директора – мой кабинет то есть. Я ещё не считаю технические помещения. Холодильник немецкий кассетного типа на двадцать мест!..

– Пантеон! – тихо, но решительно возразил Капустин. – Холодильник – в анатомичке, а у нас, Аркадий Зиновьевич, пантеон – элитное трупохранилище!

– Бля, ну ты перегибаешь со своим пафосом, – сказал довольным голосом Гапон. – А ещё я про буфет забыл! Два поминальных зала и своя столовая…



Мы прошли через мощёный двор. Как и предупреждал Гапон, нам повстречался наряд охраны из двух человек – в бушлатах, пухлых утеплённых штанах, берцах-крокодилах, с дубинками на поясе. Один из охранников хоть и выглядел немолодо, был могучего сложения, с усами, как у борца Поддубного. Возле шлагбаума маячил ещё один в чёрном, да и в сторожевой будке тоже кто-то сидел. Мужики обменялись короткими кивками с Иванычем, а тот не преминул поглядеть на меня с кривым, злобным торжеством – мол, что тебе говорили, нас тут много.

– Чё на щеке? – спросил его Гапон. – Помада, что ли? Наташку зажал, пока я не видел, охальник?

Иваныч самодовольно улыбнулся:

– Вроде не припомню такого, – мазнул рукой. – Всё? Вытер?

След действительно напоминал помаду – две бледно-алых полоски. Когда мы рухнули, я зацепил Иваныча по лицу пальцами, а подушечки у меня были шершавыми, как пятки. Алина всегда жаловалась, когда я её гладил, подсовывала мне всякие кремы.

Я подумал, что, если Гапон разглядит, что это не помада, а ссадины, наверняка спровоцирует обидной шуткой Иваныча на какую-то резкость, которая закончится для меня плачевно. Я насчитал уже четверых, когда на крылечко, где галерея смыкалась со зданием, вышел пятый охранник. А сколько их было ещё?

– А почему “Элизиум”? – спросил я погромче. – Вы тоже придумали?

– Пиздец название, да? – Гапон огорчился. – Просто мы не с нуля начинали, а перестраивали старое помещение – похоронное бюро и магазин ритуальных услуг. Бывший учредитель брал у больницы участок в субаренду на пять лет, но мы с пацанами уже нормально оформили в собственность. Вот он название это конченое придумал – “Элизиум”! Лизь-лизь! Куннилингус какой-то, котёнок с улицы Лизюкова, блять!..

Капустин мягко возразил:

– Зря вы так, Аркадий Зиновьевич, хорошее название. У всех “Грусть-скорбь”, а у нас обитель блаженных душ.

Меня почему-то неприятно поразило, что Гапон, как тень, неуловимо следует Никите. В харизме, хотя у Гапона она была принципиально другой; в балагурстве, хотя Никита шутил иначе; в житейских фактах – оказывается, тоже позарился на чужой бизнес, отнял. Я б не удивился, узнав, что Гапоновская “Вагина Клиторовна” как-то навыворот напоминает Алину, может, покрыта сверху донизу пирсингом. Даже в том, что Гапон подтянул “племяша” из провинции, мне виделась какая-то пародийная параллель моих отношений с Никитой.

– Тут зайдём, – Гапон ступил на щетинистую, серого цвета дорожку, ведущую к крыльцу. – Я тебе парадный после покажу, когда уходить будем, а щас добро пожаловать в “Элизиум” через шоколадный, хе-е-е! Не знаешь поговорку? Два в парадный, один в шоколадный? Бля, ещё скажи, что ебельку не смотришь. Нет? Чистый ты человек, Володя, а я старое порнокопытное! – он засмеялся и притопнул протезом, сбивая с подошвы снег. – Порно… Копытное, – повторил.

– Наговариваете на себя! – плачуще сказал Капустин.

Гапон осторожно попробовал ногой ступеньку:

– Я ж просил железки на ступени поклеить! Поубиваемся тут нахуй!

Капустин выхватил из кармана блокнот, чиркнул пометку:

– Абразивные полоски… Записал, Аркадий Зиновьевич, завтра будут!

Охранник раболепно посторонился, придерживая дверь. Лицо у него было простое и полудетское, точно у деревянного сказочного человечка. Я даже не понял, что произошло раньше: я подумал об этом или прочёл на бейдже – “Пинокин”.

Мы зашли в вестибюль, выложенный кремовой плиткой. Справа от двери были стол и полдюжины чёрно-белых мониторов с изображением двора и нескольких помещений. За мониторами наблюдал ещё один охранник, крепкий, лысый, с косматой шеей. Этот выглядел до комичного человекообразно, словно заплутавшая эволюционная ветвь.

Когда мы прошли по короткому коридору и остановились возле двери лифта, Гапон высказал Иванычу:

– Планета обезьян! Где ты их набрал?

– У Димона и погремуха подходящая – Шрек, – с веской улыбкой согласился Иваныч. – Но мужик весьма толковый.

– На входе вообще букварь какой-то! Тоже из новых? Он читать хоть умеет?

– А нужно? Главное, чтоб с работой справлялся.



Холл украшали садового вида мраморные поделки: тумбы, белые, как искусственные зубы, и статуи – наверняка не натуральные, а из того самого литьевого полимера, которым похвалялся Гапон. Скорбящая женская фигура, которую мне удалось вблизи рассмотреть, была сглаженной, словно побывавший во рту леденец. Зато растения в горшках выглядели настоящими – с длинными, как водоросли, вялыми листьями, тронутыми какой-то растительной порчей.

Горшки с точно такими же бессильными цветами стояли в коридорах моей рыбнинской школы. Кстати, фигуры гипсовых школяров на входе, многократно окрашенные олифой кремового цвета, чтобы скрыть следы ежегодного осквернения (девочке всегда подмалёвывали менструацию), на мой взгляд, выглядели куда печальней и эстетичней гапоновского производства.

Грузовой лифт мелодично распахнул нутро, сверкающее оцинкованной чистотой. В нём отсутствовали зеркала и по ощущению было много холоднее, чем в коридоре, словно лифт вынырнул из-под земли. Мне показалось, что оттуда пахнуло холодным паром, как бывает, если открыть термос с азотом или морозильную камеру.

– Два зала прощания на первом и втором этажах, – пояснил Гапон, – а холодильник, то бишь пантеон в цоколе. Оттуда и поднимаем.

Стройная концепция, что похоронщики не следуют без причины маршрутами мертвецов, терпела фиаско.

Мы вышли на третьем этаже – административном, с невысокими, скошенными потолками. Иваныч ещё в лифте начал рассказывать про охранника Шрека. Он раньше был опером, и его уволили лет пять назад за превышение каких-то там полномочий.

– Коммерса взламывали на предмет спизженного. Он в несознанке, типа ничё не знаю, буду жаловаться в Европейский суд по правам человека. А Шрек такой достаёт из сейфа киянку и папочку. Раскрывает и говорит, мол, тут все счета, выписки до копейки – партнёры тебя сдали. И ты сейчас будешь называть цифры, чисто для проформы. За каждое наебалово – по ноге киянкой!

– Ты вот порно не жалуешь, – прогремел мне в другое ухо Гапон. – А я недавно дивидишку америкосовскую прикупил. Там тёлочка-блондинка у ниггеров сосёт. Ну, они сначала сгрудились хуй к хую, и она так мордочкой туда-сюда водит, будто на дудках играет, и мелодия эта звучит: та-да-да!.. – он выдул первые ноты “Пастуха”.

– И что коммерс? – с вежливым любопытством спросил Капустин.

– Обосрался! – радостно доложил Иваныч. – Шрек мне листочек передал, а сам кияночкой, – показал как, – по ладони похлопывает: “Ну, что там у нас по «Ренессанс-капиталу»?” А коммерс называет. Шрек заглядывает в листочек и говорит: “Правильно. А что у нас по «Башинвест»?” Тот называет и сразу же исправляется. Шрек ему: “Правильно”…

– И в чём цимес? – обернулся к Иванычу Гапон. – Закошмарить молотком много ума не надо. Особенно с таким еблетом.

– Не было у нас никаких банковских выписок! Какие-то левые протоколы из другого дела! – Иваныч засмеялся. – Это ж актёрская работа на “Оскар”! Шрек, он с виду реально страшный, ночью такого в переулке встретишь, кирпичами наложишь. А мужик душевный. И мозги есть, и хватка оперативная была…

– Я не против, – отмахнулся Гапон. – Пусть работает.

А я подумал, что больше никогда не смогу нормально слушать опозоренного “Пастуха”.

*****

Директорский кабинет был отделан деревянным массивом в тёмных тонах на высоту подоконника, так что создавалось ощущение корабельных бортов. В цвет дереву стояли пара столов – рабочий и для заседаний, и сейф, наверняка стальной внутри, но снаружи облицованный морёной доской.

На стене сбоку от похожего на клавесин секретера висели застеклённые дипломы и грамоты – унылые, но почему-то внушающие доверие. Половина была от местной епархии: две с портретом какого-то благообразного митрополита и красная, как советская десятирублёвка, грамота из Рязани с благодарственным текстом Гапону: “В благословении за усердные труды во славу Святой Православной Церкви”.

Красовалась отдельно в латунной рамке любительская фотография рукопожатия Гапона и гладкого военного чинуши на фоне трибуны с двуглавым орлом: Гапон был в полевой форме, из расстёгнутого ворота молодецки выглядывала тельняшка. Выглядел он браво, точно постановочный десантник, и лет на десять свежее себя нынешнего.

– Девяносто шестой год. Аркадия Зиновьевича награждают орденом Мужества, – подсказал Капустин.

– Посмертно!.. – шуточно шмыгнул носом Гапон и сунул в подставку трость. Сделал приглашающий жест, указав мне на стул: – Что, парни, кофейку? Или покрепче чего?

Капустин прошагал к тумбе с кофеваркой, которую я сначала принял за образец похоронной продукции – очень стильную урну для праха. Иваныч по-хозяйски уселся в глубокое кожаное кресло и взял с коротконогого стеклянного столика журнал:

– Мне экспрессо…

– Чё?! Какой экспрессо, блять?! – взвыл Гапон. – Еврейский паровоз! Невский эспрессо! Кампучино!..

– Я и говорю – эспрессо, – невозмутимо поправился Иваныч. – Чё не так?

– Иваныч, ты лучше американо в другой раз проси, вдруг за образованного сойдёшь!.. Пиздец, Володя, у меня сотруднички!

Я думал, Иваныч разобидится, но он только засмеялся.

У стены напротив окон стояла средних размеров картина в громоздкой деревянной раме. Судя по равномерному глянцу, это была типографская репродукция. Притом чего-то ужасно знакомого, из русской пейзажной классики, которую обычно помещали в конце учебника по литературе – вроде прилетевших грачей.

Больше половины картинного пространства занимало летнее пасмурное небо в облаках: целая армада сизых грозовых, ниспадающих ливневым сумраком до горизонта, белых кучевых, похожих на океанские льды; ближнее облако напоминало дымчатый обрывок жгута или же морского змея. Где-то в перистой вышине пряталось солнце, невидимое, пробивающееся охровыми, бледно-золотистыми, белыми, голубыми бликами. В этом бесконечном, величественном небе не было никакой ярости стихий, а лишь неторопливая воздушная вечность. Внизу зеленел могучий обрыв с ветхой церквушкой в одну маковку – бревенчатый домишко из трёх пристроек с покатыми мшисто-серыми крышами. За дощатой стеной невидимый ветер трепал тощие дерева и кустарник, буйный, словно заросли крапивы. Сразу же за деревьями начинался погост, стекал валкими крестами вниз по склону. Внизу открывалась вода – почти такая же огромная, как и небесный мир над ней, с травянистыми берегами, с облаком-островом впереди. Немногочисленные трухлявые кресты напоминали скворечники без стен – столбики с кровлей. И сама церквушка, землистая и одинокая, чем-то походила на такой же могильный крест-скворечник, в котором каким-то чудом теплилась едва различимая оранжевая искра – окошко или же просто случайный отблеск чьей-то веры.

– Узнаешь кисть? – самодовольно спросил Гапон. – Не? Исаак Левитан. Называется “Над вечным покоем”. Заебись живопи́сь, да?! Капустин! – он откинул назад голову. – Как этот хер московский сказал?

– Что это самое что ни на есть русское мементо мори! – звонко отозвался Капустин. – Даром что Исаак Ильич.

– Напрасно ты москвича херами кроешь, – произнёс недовольным тоном Иваныч. – Мужик очень непростой. У меня чуйка на таких!

– Скажи какая важная, – с беспечной улыбкой ответил Гапон, – хуета бумажная!

– Точно говорю, за ним не ГУП “Ритуал”, а люди куда посерьёзнее. Боюсь даже предположить, какого уровня. Ты бы поосторожнее при посторонних, – он посмотрел на меня, – выражался.

Впечатление от картины портила рама тяжёлого самоварного цвета с вычурными виньетками, похожими на столярные завитушки. Из-за неё всё выглядело так, будто чужую негромкую мудрость произносил дурак.

– Копия? – спросил я зачем-то.

– Не, бля, оригинал! – съязвил Гапон под кашель-смешок Иваныча. – Печать на холсте. Я на пробу заказал, чтоб коридоры чуть оживить. А увидел, решил, что у меня в кабинете будет висеть! Нравится? – спросил похохатывая. – Любишь вообще изобразительное искусство?

– Да, – сказал я. И, уязвлённый Гапоновской иронией, зачем-то добавил тоном эксперта: – Сюда бы ещё “Остров мёртвых” подошёл!

– Не слыхал про такой, – сказал Гапон. – Это что?

– Арнольд Бёклин, – я с досадой чувствовал, что говорю лишнее, но меня потащило какое-то полупьяное бахвальство. – Знаменитый швейцарский художник.

– Мы люди тёмные, из Арнольдов только Шварценеггера знаем! – со смехом воскликнул Гапон. – И “Остров сокровищ”. Капустин, ты отметь у себя про “Остров мёртвых”.

– Один из вариантов этой картины у Гитлера в кабинете висел, – добавил я убито.

– Ещё бы! – хмыкнул из кресла Иваныч. – И тот Адольф, и этот Адольф!