Я теребила крохотные пуговки на моих перчатках, изо всех сил борясь со слезами. Я злилась на отца за его слова, но больше всего мне не нравилось то, что он, вероятно, прав. Может быть, мама действительно презирала бы мою работу. С самого детства ей велели держаться подальше от всего пугающего из-за ее слабого сердца. Мои неподобающие занятия могли бы убить ее, если бы лихорадка не сделала этого первой. Но как насчет ее уверений, что я могу быть одновременно и сильной, и красивой? Отец наверняка ошибается.
Натаниэль отошел от дверного проема и прошел в комнату. Я не заметила, что он все еще стоял там, но по его потрясенному лицу поняла, что он слышал каждое слово. Мне хотелось сурово нахмурить брови, но у меня не хватало на это сил.
У меня слишком болело сердце.
– С этого момента ты будешь жить по правилам приличного общества, – продолжал отец, удовлетворенный моей покорностью. – Будешь улыбаться и вести беседы с каждым претендентом на твою руку, которого я сочту подходящим для тебя. Больше никаких разговоров о науке или о твоем свихнувшемся дяде, – он встал со стула и оказался передо мной так быстро, что я не смогла удержаться и отпрянула. – Если я еще раз обнаружу, что ты не подчинилась, тебя выставят на улицу. Я не потерплю, чтобы ты снова разнюхивала обстоятельства этого опасного дела. Я достаточно ясно выразился?
Я нахмурилась. Я не понимала того, что только что произошло. Отец и раньше сильно злился, достаточно, чтобы неделями не выпускать меня из дома, но он никогда не угрожал вышвырнуть меня на улицу.
Это противоречило той самой цели, ради которой он держал меня всю жизнь взаперти. Зачем привязывать меня к дому – только затем, чтобы выгнать меня из него?
Я моргала, сдерживая слезы, и пристально смотрела на узор из завитушек на ковре, потом медленно кивнула головой. Я не доверяла голосу. Мне не хотелось отвечать слабым голосом – хватит и того, что я выглядела достаточно слабой, а я знала, что мой голос задрожит под напором эмоций.
Должно быть, отец остался доволен, потому что его тень отодвинулась в сторону от меня, а потом и вовсе исчезла из комнаты. Я слушала, как его тяжелые шаги замирают в коридоре. Когда хлопнула дверь его кабинета, я позволила себе выдохнуть.
Одна-единственная слеза стекла по моей щеке, и я сердито смахнула ее. Я так долго держалась и не сломаюсь перед Натаниэлем. Ни за что.
Вместо того чтобы броситься ко мне, как я ожидала, Натаниэль стоял неподвижно на своем посту у двери, вытянув шею, и смотрел в коридор. Трудно было сказать, стремится ли он убежать или убеждает себя остаться.
– Что пообещал тебе отец за твое предательство? – Его спина окаменела, но он не обернулся. Я встала и подошла ближе. – Должно быть, нечто исключительное. Нечто такое, от чего ты не смог отказаться. Новый костюм? Дорогого коня?
Он покачал головой; его руки, висящие по бокам, задергались. В любое мгновение он готов был искать утешения у своего гребня. Стресс никогда не красил его. Я подобралась ближе, намеренно говорила вызывающим тоном. Я хотела, чтобы он почувствовал мою боль.
– Тогда большое наследство?
Серебряный гребень сверкнул в мигающем свете огня, когда брат провел им по волосам. Я хотел пройти мимо него, но он прошептал:
– Подожди.
Его тон заставил меня остановиться, когда мои шелковые туфельки уже переступали через порог. Его голос звучал не громче писка церковной мыши в огромном соборе.
Я вернулась обратно в комнату и ждала. Я позволю ему произнести свою реплику, а потом уйду. Я плюхнулась в кресло, измученная событиями этого дня, а Натаниэль выглянул, нет ли кого-нибудь в коридоре, а потом закрыл дверь.
Он мерил шагами гостиную, как это свойственно всем мужчинам семьи Уодсворт в минуты волнения; его окружала аура возбуждения и нервозности. Трудно было определить, какая эмоция берет в нем верх. Натаниэль прошел к буфету, взял хрустальный графин и такой же бокал. Он налил себе основательную порцию янтарной жидкости и выпил ее несколькими глотками.
Это было очень не похоже на Натаниэля. Я подалась вперед.
– В чем дело?
Брат покачал головой, все еще стоя перед графином, и налил себе снова.
– Не могу сообразить, с чего начать.
От его полного отвращения тона меня обдало холодом. У меня возникло впечатление, что мы говорим уже не о том, что он рассказал отцу о моем бегстве из дома сегодня утром. Мой гнев растаял. Неужели с отцом еще что-то случилось? Я не могла бы вынести еще одно эмоциональное потрясение. И так приходилось справляться слишком со многим.
– Люди обычно начинают с начала, – ответила я, надеясь не выдать страха и заставить голос звучать ровно. – Скажи мне, что тебя беспокоит. Пожалуйста. Позволь мне помочь.
Натаниэль уставился на хрустальный бокал в своей руке. Казалось, ему легче обращаться к нему и не встречаться с моим обеспокоенным взглядом.
– Я буду говорить быстро, надеюсь, тогда тебе будет не так больно, – он сделал глоток жидкости, набираясь смелости, потом еще глоток. – Мама была не последним пациентом, которого оперировал наш любящий дядя.
Я была признательна ему за то, что он сделал паузу, давая мне время осознать огромное значение его слов. Все в комнате замерло, в том числе мое сердце. Эту тему нам запретили обсуждать и дядя, и отец.
– Он… он пытался добиться успешной трансплантации и с тех пор, как они с отцом были молодыми людьми, – брат потер переносицу. – Отец, которого мучают собственные демоны, реагирует таким образом, потому что знает, что дядя держит кое-что в тайне от тебя.
– В тайне? Я все знаю о прошлых экспериментах дяди, – сказала я, выпрямившись на стуле. – О его попытках спасти жизнь мамы – прежде всего из-за них я начала учиться под его руководством.
– Спасти жизнь, вот как? – Натаниэль с жалостью взглянул на меня. – Ради благополучия Лондона его следовало держать под замком. Он никогда не прекращал свои эксперименты, Одри Роуз. Он только стал лучше их скрывать.
– Это неправда, – я покачала головой. Как мог брат такое подумать о дяде, это возмутительно! – Я бы знала о любых экспериментах.
– Даю слово, это правда. Я надеялся, что с возрастом у тебя пропадет желание учиться у него, и считал, что не нужно разглашать такие… деликатные вопросы, – Натаниэль взял меня за руки и нежно сжимал их, пока я не посмотрела ему в глаза. – Точно так же я не хочу слишком обременять тебя, сестра. Если тебе необходимо время…
– О, я вполне готова узнать правду. Всю правду, какой бы ужасной она ни была. Просвети меня дальше, и поскорее.
Он кивнул.
– Ну, тогда хорошо. Вся правда заключается вот в чем: твой… друг, Томас Кресуэлл, он… – Натаниэль откинулся на спинку стула и сделал еще глоток из своего бокала. Я не поняла: эта пауза в рассказе была сделана ради меня, или ради него самого? Мой желудок скрутило в узлы, пока я ждала следующего ужасного откровения. – Ты уверена, что с тобой все в порядке? У тебя так потемнело лицо.
– Пожалуйста, договаривай до конца.
– Ну, тогда ладно. – У него вырвался прерывистый вздох. – Отец Томаса пришел к дяде после смерти мамы. Его жену мучили сильные боли в животе примерно в это же время. До него дошли слухи об исследованиях дяди, – Натаниэль сглотнул. – Мать Томаса скончалась вскоре после нашей мамы от болезни желчного пузыря. Дядя пытался спасти и ее тоже.
– Чудесно. И ты хочешь сказать, что дядя убил мать Томаса?
Натаниэль протянул ко мне руку, медленно покачал головой.
– Нет, не дядя. Томас с тех пор одержим поисками действенного средства от этой болезни. Он говорит только об этом на собраниях «Рыцарей Уайтчепела». Я буквально мог бы сам провести это научное исследование. Он слишком подробно о нем рассказывал.
– Мне он ни разу о нем не говорил, – ледяная дрожь запустила свои когти в мою спину и несколько раз провела ими сверху вниз. Это было не совсем правдой. Томас настоял, чтобы я удалила желчный пузырь у трупа, который он привез из некрополя. У меня промелькнуло воспоминание о месте самого последнего преступления – я была почти уверена, что у одной из жертв также был вырезан желчный пузырь. Меня сильно затошнило.
Неужели я была настолько слепа и так сильно ошиблась в Томасе?
Нет. Я не стану обвинять его в садистских убийствах просто потому, что он не похож на других людей в нашем недалеком обществе. Он вел себя намеренно холодно и отстраненно, когда работал над делом, и добивался блестящих результатов. Или, возможно, это была ложь, искусно внедренная в мое сознание. Он был, несомненно, достаточно хитер для этого. Но действительно ли он это сделал?
Слишком много вопросов вертелось в моей голове, чтобы в них разобраться.
Если Томас испытал те страдания, которые мучают человека, наблюдающего уход из жизни дорогого ему человека, тогда, возможно, он мог пойти на что угодно – даже на убийство, – чтобы найти ответы, которые искал. Но, с другой стороны, разве я не страдала так же, когда умерла мама? Полагаю, это была достаточно веская причина, чтобы заставить Джека воровать органы. Но был ли Томас, надменный, обаятельный парень, которого я знала вне стен лаборатории, действительно способен совершать такие зверские преступления во имя науки?
Я не верила, что он мог стать до такой степени холодным и отстраненным. И все-таки…
У меня голова шла кругом. Дамы за чаем считали его настолько странным, что предполагали в нем безумца, но это просто досужие сплетни. Я сжала кулаки. Я отказывалась верить, что мои инстинкты в отношении него настолько ошибочны, даже если имеются веские доказательства обратного.
Именно это стало причиной гибели жертв Потрошителя. Я обхватила голову руками. «Ох, Томас. Как мне разобраться еще и в этой путанице?»
Глава 22
Дерзкий Джек
Столовая резиденции Уодсвортов, Белгрейв-сквер 1 октября 1888 г.
Свет раннего утра падал косыми лучами сквозь огромные, как в соборе, окна нашей столовой. Мой завтрак остывал, но я не видела ничего, кроме двух улик, написанных почерком Джека-потрошителя.
Очевидно, те дни, когда он удерживался от своих ужасных деяний, миновали. Джек хотел, чтобы все знали, что именно он совершил эти кошмарные преступления. Он был похож на актера или короля, наслаждающегося вниманием обожающих его поклонников или подданных.
Как меня ни тревожило прошлое Томаса, я не могла всерьез думать о нем как о Джеке-потрошителе. Тот день, когда Томас Кресуэлл перестанет демонстрировать свой блестящий ум, станет днем, когда я заведу единорога в качестве домашнего любимца. Джеку нужно обожание. Томас наверняка бы уже совершил промах к этому времени.
С другой стороны, он действительно держал в тайне свою работу с дядей над трансплантацией все эти недели. Я проклинала свою слабость к нему. Мне необходимо было отрешиться от эмоций, но это оказалось труднее, чем я предполагала.
Я потерла виски и прочла газету еще раз. Меня не удивило проявление змеиной натуры мистера Дойла; то, что его газета заработает все возможные деньги на этой сенсации, было лишь вопросом времени.
– Если честно, – прошептала Лиза, разрезая сосиску за завтраком, – мне жаль, что мы уезжаем так ужасно рано. Никогда не видела этот город в таком волнении! Виктория устраивает бал-маскарад и подговаривает парней явиться в костюме Потрошителя. Высокий рост, черная одежда, абсолютно анонимно. Это ужасно интересно, ты не согласна?
Я украдкой взглянула на тетушку, которая наблюдала за мной, приподняв бровь. Это была проверка на хорошие манеры. Я вежливо улыбнулась.
– Несомненно, это ужасно.
– Ты права. Мне все равно, что говорят люди об этих женщинах; никто не заслуживает, чтобы его убили вот так. Вы просто обязаны остановить его, кем бы он ни был. – Лиза уставилась застывшим взглядом в сторону, потом встряхнулась и вернулась к действительности. – Мне тебя будет недоставать, кузина. Приезжай поскорее к нам и поживи у нас.
Я улыбнулась, сознавая, что мне тоже не терпится поскорее снова увидеть Лизу. Моя кузина умна, беззастенчиво женственна и благополучно играет по собственным жизненным правилам в обществе. Мне будет не хватать ее мудрых замечаний и жизнерадостности.
– Это было бы чудесно! Я обязательно приеду.
Я сделала глоток чая «Эрл Грей» и снова вернулась к газете, пока тетушка и кузина болтали о вчерашнем чаепитии, которое я пропустила.
То ли Блэкберн сдержал свое обещание разыскать редактора и заставить его напечатать письмо «любезнейшему Шефу», то ли мистер Дойл сам решил это сделать. Я больше не доверяла Блэкберну, поэтому склонялась к мысли, что редактор сам опубликовал все подробности.
Я еще раз перечитала письмо, пытаясь проникнуть в тайну личности убийцы. Вспоминая сцену убийства, я убеждалась, что имеется поразительное количество объединяющих убийства и письма деталей. Тем не менее почтовая открытка, изображенная на странице, представляла собой нечто новое. Она была датирована прошлой ночью, и понятно, что убийца отправил ее совсем недавно.
Вчера ночью у меня возникали новые идеи и рос список подозреваемых. Я не знала, кто виновен, но мне в голову приходили некоторые воспоминания.
Считалось, что мисс Эмма Элизабет Смит знала своего убийцу, и намекали на двух возможных подозреваемых. Могли ли это быть дядя и Томас? В записях дяди сказано, что она рассказала следователям об одном нападавшем и что это был подросток. Дядя был с ней помолвлен… ясно, что это имело какое-то отношение к тому, что она стала проституткой.
Если Томас тоже в этом участвовал, это объяснило бы, почему убийства продолжались, когда дядя находился в сумасшедшем доме. Это также означало, что я, сама того не зная, работала вместе с Джеком-потрошителем и, возможно, сама попала под его влияние. Мой желудок свело судорогой.
Должно быть какое-то другое объяснение.
Я подумала о Торнли, вспомнила тот день, когда мы с Томасом узнали о связи дяди с мисс Эммой Элизабет. Его потрясение казалось достаточно искренним. Но не было ли все это фарсом? Возможно, Томас не менее талантливый актер, чем мастер включать и выключать свои эмоции. Если бы только я могла полностью выкинуть его из своего бедного сердца!
Надо было обдумать кое-что еще похуже.
Мой отец был связан почти со всеми жертвами. Возможно, опиум так затуманил его мозг, что горе после смерти матери сделало его жестоким. Но действительно ли отец способен на убийство? Мне хотелось это отрицать, бранить себя за такие ужасные мысли, но у отца действительно была привычка становиться другим человеком всякий раз, когда он боялся или находился под влиянием наркотика. Если отец действительно невиновен, тогда почему у меня так тяжелеет на сердце при этой мысли?
И еще вопрос с Блэкберном. Работает ли он вместе с отцом? Их связь скрывали от брата и от меня бог знает как долго. Что еще могли они утаивать? Убийства начались снова, когда отец вернулся домой… Я остановила свои мысли и не пустила их в этот темный переулок.
Я снова вернулась к почтовой открытке, напечатанной в газете.
Она была не слишком длинной, но ее текст внушал такой же ужас, как и первое письмо. И с точки зрения грамматики она была ужасной, но у меня возникло подозрение, что это уловка. Почерк Джека был слишком чистым и аккуратным для человека, не получившего образования. Это выглядело неудачной попыткой скрыть его истинное положение в обществе.
Но какое положение? Врач, лорд, суперинтендант или блестящий ученик?
«Я не шутил любезнейший старина Шеф когда давал вам подсказку, вы услышите о работе дерзкого Джеки завтра двойное событие на этот раз первая завизжала и я не смог прикончить ее сразу. не хватило времени отрезать уши для полицейских. спасибо что придержали последнее письмо до того как я опять приступил к работе.
Джек-потрошитель»
Открытка написана тем же почерком, что и первое письмо, петли у букв слишком похожи, это не могло быть совпадением. На лицевой стороне этого оскорбительного документа нашлось не больше улик, чем на предыдущем письме. Оно было отправлено по адресу «Центральный офис новостей, Лондон».
– Доброе утро, Амелия, Лиза. Думаю, ваш экипаж готов, – отец вошел в столовую со своей собственной газетой под мышкой, и на его лице отразилась озабоченность, когда он повернулся ко мне. – Заполняешь свою головку безопасными и подобающими девушке вещами? Или ты так быстро забыла о моих пожеланиях, Одри Роуз?
Я подняла голову и улыбнулась, хотя моя улыбка больше напоминала презрительную усмешку.
– Я не знала, что следить за ежедневными новостями – неподходящее занятие для девушки. Вероятно, я должна тратить свое время и твои деньги на новые корсеты, чтобы подавить ими свою волю, – любезно ответила я. – Ношение такой стесняющей движения одежды должно пережимать мои голосовые связки. Ты согласен?
Глаза отца предостерегающе сверкнули, но сегодня ему не удастся меня запугать. Я раскрою это дело Потрошителя, даже если это разбудит спящего зверя в том, в ком он затаился. Тот же самый зверь царапался и выл внутри меня, требуя выпустить его на волю. Я пообещала ему в должное время отпустить его, и это пока его усмирило.
– Ну ладно, – тетушка Амелия встала и жестом велела Лизе сделать то же самое. – Это был такой приятный визит. Спасибо, что приютил нас на время твоего отсутствия, дорогой брат. Ты должен провести некоторое время вне города и снова подышать нашим деревенским воздухом. – Она повернулась ко мне, поджав губы, осмотрела меня. – Это принесло бы большую пользу Одри Роуз, ей надо уехать ненадолго от этого безумия.
– Наверное, ты права, – отец открыл объятия сестре, быстро обнял ее, и она вышла из комнаты.
Лиза подбежала к тому месту за столом, где я сидела, наклонилась и неловко обняла.
– Ты должна мне писать. Я хочу узнать больше о Томасе Кресуэлле и обо всем, что касается печально известного Джека-потрошителя. Обещай, что будешь писать.
– Обещаю.
– Чудесно! – она поцеловала меня в щеку, потом обняла моего отца и выбежала в коридор. Мне было грустно, что она уезжает.
Отец прошел через комнату и сел в свое кресло, игнорируя меня, чтобы подчеркнуть свое недовольство моим поведением. Меня это вполне устраивало.
После того как Натаниэль рассказал мне правду о тайнах нашей семьи, я почти не могла смотреть на отца. Мать умирала от скарлатины, и отец знал о ее и так уже ослабленном сердце. Ему не следовало разрешать дяде делать ей операцию в тот момент, когда ее иммунная система подвергалась такому риску. Он знал, что дядя никогда раньше не добивался успеха.
Однако я не могла винить его за отчаянное желание спасти ее. Но я удивлялась, почему он так долго ждал и раньше не попросил дядю помочь. У меня было ложное представление, что дядя сделал ей операцию раньше, чем ее состояние ухудшилось. У меня вырвался вздох. Дяде следовало быть умнее, но как он мог отказать брату? Особенно когда лорд Уодсворт наконец-то сломался и попросил помощи? Трагедия, которая привела нас сюда, в эту разбитую скорлупу семьи, была ужасной, и я опасалась, что горе поглотит меня так же, как отца, если я буду слишком много думать о прошлом.
Я получила известие, что дядя вернулся домой вчера поздно вечером, поэтому я перееду к нему и посмотрю, что я смогу там узнать.
Я снова развернула свою газету; мне было безразлично, что скажет об этом отец.
– Тебе так не терпится закончить жизнь уличной женщиной?
Я сделала глоток чая, наслаждаясь богатым вкусом «Эрл Грея» на языке. Отец играл в опасную игру и не подозревал об этом.
– Ты должен кое-что знать об уличных женщинах.
Он стукнул руками по столу, чуть не сбросив свое чайное блюдце. Его лицо побледнело от гнева.
– Ты должна уважать меня в моем собственном доме!
Я встала, открыв его взгляду свой абсолютно черный костюм для верховой езды. Позволила себе сделать паузу почти в полминуты, чтобы отец разглядел мой мужской наряд; на его лице проступили изумление и шок. Натянула свои кожаные перчатки как можно более яростным движением, потом посмотрела на него свысока.
– Люди, заслуживающие уважения, получают его без усилий. Если человеку приходится требовать подобные вещи, он никогда по-настоящему их не получит. Я – ваша дочь, сэр, а не ваша лошадь.
Я сделал к нему несколько шагов, наслаждаясь тем, как отец отшатнулся от меня, словно только сейчас обнаружил, что кошка, даже дорогая и милая, обладает острыми коготками.
– Я лучше буду презираемой уличной женщиной, чем останусь жить в клетке. Нечего читать мне лекции о морали, если вы сами лишены этой добродетели.
Не ожидая его ответа, я выбежала из комнаты, и тишину нарушал только стук моих каблуков. Больше мне не придется сражаться с юбками и корсажами. Я покончила с вещами, которые меня стесняли.
Лаборатория дяди превратилась в руины, как и человек, обитавший в ней.
Вокруг разбросаны бумаги, столы и стулья перевернуты, а слуги нервно мыли полы, ползая на четвереньках, то занимаясь своим делом, то слушая дядины нескончаемые тирады. Я не могла определить, что его так расстроило: разорение его любимой лаборатории или пребывание на волоске от раскрытия его преступлений.
Но я не собиралась уйти отсюда, не выяснив это.
Никогда прежде не видела его в подобном состоянии. Полицейские вернули все материалы из хранилища улик, когда дядю выпустили из Бедлама, но небрежно побросали их в лаборатории. По-видимому, Блэкберн больше не стремился завоевать мое расположение.
– Что за злодеи! – еще один грохот раздался в маленькой комнатке возле главной лаборатории. – Пропали документы за много лет! Я почти решил поджечь Скотленд-Ярд. Что за животных они берут на службу?
Томас вошел в комнату, оценивая взглядом беспорядок. Он поставил на ножки один из перевернутых стульев, потом сел на него; его лицо выражало раздражение.
Я старательно игнорировала его, и он отвечал мне тем же. Ясно, его все еще злит наша ссора. Или, может быть, он почувствовал, что мое подозрение обретает форму и направлено на него.
Дядя почти ничего не помнил о времени, проведенном в сумасшедшем доме. Наркотики оказались слишком сильными, его мозг не смог бороться с ними – по крайней мере, так он утверждал. Он не помнил, как все время бормотал свое имя, не помнил никаких открытий, которые мог сделать, сидя в темноте.
– Не стой там просто так! – заорал дядя, бросая в лицо Томаса пачку бумаг. – Приведи все в порядок! Разбери весь этот чертов хаос! Я не могу работать в такой обстановке!
Не в силах смотреть на это продолжающееся безумие, я медленно подошла к дяде с поднятыми руками, будто он был доведенным до бешенства и загнанным в угол псом. Я представляла себе, что его нервы пришли в расстройство, когда наркотик, который ему давали, улетучился из его организма. Эпизодически случающиеся у дяди вспышки никогда прежде не были такими шумными и беспорядочными.
– Может быть, – я обвела рукой комнату, – нам лучше подождать наверху, пока служанки этим займутся?
У дяди был такой вид, будто он готов спорить, но я ему этого не позволила. Мое отсутствие терпимости теперь распространялось на всех мужчин семьи Уодсворт. Пусть он оказался невиновным в убийствах, совершенных Потрошителем, ему предстоит ответить за другие поступки.
Я указала ему на дверь, не допуская возражений. Может быть, дело было в моем новом наряде или в моих сурово сжатых губах, но дядя очень быстро утратил воинственность. Он вздохнул, плечи его опустились, словно он сдался (или почувствовал облегчение), и он стал подниматься по лестнице.
Мы уселись в гостиной с чашками чая; приятная музыка лилась из машины с паровым двигателем, стоящей в углу.
Томас сидел напротив меня, скрестив руки и сжав зубы. Мое сердце забилось, когда наши взгляды встретились, и от этого по моему телу пробежали искры. Мне хотелось накричать на него, потребовать ответа, почему он утаивал от меня правду, но я прикусила язык – момент был неподходящий.
К следующему пункту повестки дня перейти оказалось труднее. Между нами пролегла река лжи и обмана, которую необходимо преодолеть в самое короткое время.
Я взглянула на дядю. Он бушевал и швырял предметы с той минуты, как я вошла, и до этого самого момента. Даже сейчас его глаза казались слегка остекленевшими, будто видели что-то ужасное, чего больше никто не видел. Во мне разгорался новый гнев – я возмущалась тем, что Блэкберн с ним сделал.
Я хотела было спрятать руки в складках юбки, но остановилась, вспомнив, что теперь у меня нет юбок, в которых можно что бы то ни было прятать.
– Я знаю, что произошло с матерью Томаса.
Томас замер, не донеся чашку до рта, с широко открытыми глазами. Я повернулась к дяде. Туман в его взгляде мгновенно рассеялся, сменился жесткостью, которой я никогда в нем раньше не замечала.
– Что ты имеешь в виду?
Я твердо встретила его яростный взгляд.
– После ее смерти вы с Томасом начали работать вместе. Проводить тайные… эксперименты.
Томас нагнулся вперед, чуть не свалившись со стула. Он, как выслеживающий добычу ястреб, пристально смотрел на дядю и ждал ответа. Если бы я могла расшифровать его поступки!
Дядя изумленно рассмеялся, увидев мое серьезное лицо.
– И какое имеет значение, если это так? Мы не сделали ни одной операции почти за целый год. Все это не имеет отношения к нашему Потрошителю. Некоторых призраков следует оставить спокойно лежать в могиле, племянница.
– А некоторые призраки возвращаются и преследуют нас, дядя. Например, Эмма Элизабет.
Выражение лица дяди было таким же мрачным, как у моего отца, и я боялась, что он прогонит меня за то, что я вторгаюсь в его воспоминания.
Когда он откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки и сжав губы, заговорил Томас:
– Понимаю. Вы должны просто ей рассказать.
– Ты ничего не понимаешь, мальчик, – резко ответил дядя. – С твоей стороны будет умнее оставить все как есть.
Я пересекла комнату и с грохотом захлопнула дверь, чтобы обратить на себя их внимание.
– Если бы это не было необходимо для данного расследования, я бы оставила вас в покое. Но так как безумец бродит на свободе, режет женщин на куски и, предположительно, пытается использовать их органы так, как некоторые из присутствующих в этой комнате делали в прошлом, мы не можем позволить себе такой роскоши.
– С формальной точки зрения, мы никогда не пытались использовать органы, – возразил Томас, потом пожал плечами. – Состояние моей матери было слишком тяжелым для такой операции. Мы проверяли более мелкие теории, но, как сказал ваш дядя, мы уже год не делали никаких операций. И то мы просто пришили отрезанный палец, если вам нужны подробности.
– И вы считали правильным скрыть это от меня?
– Мы были немного заняты охотой за убийцей, Уодсворт, – резко ответил Томас. – Прошу прощения за то, что не обсуждал то, что считал… щекотливым. Кроме доктора Уодсворта и теперь вас, я не говорил о матери с тех пор, как она умерла. Особенно учитывая то, что отец счел приличным жениться опять еще до того, как ее тело остыло, а мою мачеху нельзя было обременять заботой о детях, которые не были ее собственными.
– Я… мне очень жаль, Томас.
Он снова пожал плечами и отвел глаза. Я села на бархатный диван. Я не могла в это поверить.
Вот почему Томас так искусно изображал эмоциональную отстраненность. Вот в чем корень его высокомерия. Лиза была права – за ним действительно скрывалась боль. Мое сердце стремительно билось. Мне хотелось прижать его к себе и исцелить его раны, и одновременно хотелось выведать все его тайны и немедленно сложить из них полную картину.
Однако прежде всего надо было выяснить, какие отношения связывали дядю с Эммой Элизабет. Сделав над собой большое усилие, я повернулась к дяде.
– Мне нужно знать, что случилось с твоей бывшей невестой. – Я видела, как в его голове вращаются шестеренки, пока он перебирает способы уйти от необходимости рассказать мне эту историю. – Пожалуйста. Расскажи мне, что случилось с Эммой Элизабет Смит.
Дядя высоко вскинул голову.
– По-видимому, я знаю меньше тебя.
– Так выполни мою просьбу.
– О, прекрасно. Она заставляла меня сделать выбор: или она, или наука. Когда я отказался, она разорвала со мной всякие отношения, сказав, что скорее лишится последнего пенни, чем одобрит такую нечестивую работу.
Дядя обхватил голову руками; он явно думал о своей бывшей возлюбленной, и это усугубляло его и без того плохое состояние. Потом стальная решимость, с которой я была хорошо знакома, вернулась к нему и будто омолодила его в одно мгновение.
Это снова был тот самый человек, который учил своих студентов, как отвлекаться от эмоционального аспекта ужасного события, чтобы идти вперед и узнавать факты, не позволяя чувствам ослепить себя.
Он сел прямее и один за другим перечислил факты.
– Эмма могла бы продолжать свою жизнь, но предпочла этого не делать. Сказала, что ей хочется причинить мне как можно больше страданий, думала, что это заставит меня уступить, – он покачал головой. – Последнее, что я о ней слышал, – она сняла комнату в Ист-Энде и отказалась брать деньги у своих родственников. Пошли слухи, как это обычно бывает, что она торгует собой, чтобы платить за жилье, – дядя снял очки и стал стирать со стекол воображаемые пятнышки. Я даже представить себе не могла, что́ он должен был чувствовать. Он уронил руки на колени. – У меня не хватило мужества выяснять, было ли это правдой. Я выбросил ее из головы, погрузился в свою работу и жил счастливо в течение последних нескольких лет.
– Что произошло в ту ночь, когда ты увидел ее тело? – тихо спросила я. – Это напоминает тебе последние убийства?
Дядя откинул назад голову, пораженный, потом стал крутить усы. Несколько секунд он, казалось, листал страницы заметок в уме.
– Полагаю, она могла стать одной из жертв Потрошителя, – дядя так сжал кожаный футляр для очков, что у него побелели костяшки пальцев. Потом он заговорил сквозь сжатые зубы: – Я должен вернуться к работе.
Томас поднял бровь, потом посмотрел на меня. По-видимому, остались еще тайны, которые предстояло раскрыть. Я не могла понять, посвящен он в них или нет, но твердо решила это выяснить.
Глава 23
Магическое искусство
Кладбище Литтл-Илфорд, Лондон 8 октября 1888 г.
Два каменных дракона стояли, как часовые, над нашим экипажем, когда мы проезжали по мощенной булыжником дороге под стрельчатой аркой самых больших из трех ворот, ведущих на кладбище Литтл-Илфорд.
Плотный туман накрыл маленькую кучку скорбящих, стоящих вокруг свежей могилы мисс Катерины Эддоуз, мертвое тело которой я осматривала на месте последнего двойного убийства; мгла окутала их, как одеялом, защищая от холодного дня.
Зима уже кусала осень за пятки, напоминая более мягкому времени года, что скоро придет сюда.
В знак уважения к покойнице я надела подобающее платье вместо костюма для верховой езды и бриджей, которые в последнее время обычно предпочитала носить. Мое простое черное платье поразительно напоминало то, которое было на мне в ночь убийства мисс Энни Чапмен. Я надеялась, что это не послужит предзнаменованием еще худших событий в будущем.
Я чувствовала странную связь с Катериной, возможно, потому что стояла тогда на коленях над ее телом и осматривала место, где ее нашли.
В газетах ее описывали как общительную женщину, когда она бывала трезвой, готовую спеть для любого, кто ее об этом попросит. В ту ночь, когда ее убили, она была пьяна, валялась на улице, а потом ее задержала полиция после часу ночи.
Потрошитель нашел ее вскоре после этого и навсегда оборвал ее песни.
Дядя остался у себя в лаборатории, беседуя с детективами о второй жертве той кровавой ночи. Он послал Томаса и меня в своем экипаже выведать все, что удастся, у тех, кто придет на похороны. Он верил, что убийца часто приходит на место своего преступления или участвует в расследовании, но, как и большинство его идей, это невозможно было доказать. Детективы-инспекторы недолго убеждали дядю в том, что его опыт крайне важен для расследования данного дела. Высшему руководству Скотленд-Ярда стоило лишь немного польстить самолюбию дяди, чтобы залечить его уязвленную гордость.
Я не могла удержаться, чтобы тайком не бросать взгляды на Томаса, гадая, не стоит ли рядом со мной то самое чудовище, на которое я охочусь. Хотя его рассказ о смерти матери и поспешной повторной женитьбе отца растрогал меня, но, может быть, это входило в его намерения. А пока надо следить за ним, но вести себя так, будто отношения между нами наладились.
Томас держал над нами зонтик и внимательно наблюдал за всеми собравшимися. Скорбящих было не так много, если честно, но никто не вызывал ни малейших подозрений – кроме одного бородатого мужчины, которые иногда через плечо поглядывал на нас. Что-то в его внешности меня настораживало.
– Прах есть, и вернешься в прах, – цитировал священник из Книги Бытия, воздевая руки к небу, – да упокоится твоя душа и да пребудет с миром, хоть и не мирно ты нас покинула, возлюбленная сестра.
Горстка скорбящих пробормотала хором «аминь», потом все разошлись. Унылая погода сдерживала их скорбь и делала молитвы по покойнице короткими. Через несколько минут небеса разверзлись и полил сильный дождь, заставив держащего зонтик Томаса придвинуться чуть ближе ко мне.
Или, может быть, он просто воспользовался этим предлогом. Он все время вертелся вокруг меня, словно я была солнцем в его вселенной, вращался вокруг с тех самых пор, как позволил мне проникнуть за один из его многочисленных эмоциональных барьеров. Надо будет потом поразмыслить над этим.
Я подошла к самодельному надгробию, опустилась на колени и провела кончиками пальцев в перчатке по грубому деревянному кресту. На меня нахлынула волна печали по женщине, которой я даже не знала. Лондон объединил усилия, чтобы обеспечить ей должное погребение и могилу. По-видимому, люди всегда готовы дать человеку после смерти то, в чем отказывали при жизни.
– Одри Роуз, – Томас прочистил горло. Я взглянула вверх и заметила бородача, который стоял в нескольких шагах от могилы и, казалось, колебался – подойти к нам или раствориться в сером утреннем тумане. Не в силах отделаться от ощущения, что он хочет сообщить нам нечто важное, я сделала знак Томасу следовать за мной.
– Если он не подходит к нам, – бросила я ему через плечо, – мы сами к нему подойдем. – Я остановилась перед ним, протягивая руку. – Доброе утро. Меня зовут…
– Мисс Одри Роуз Уодсворт. Дочь Малины и… как его имя? – спросил он, обращаясь к кому-то невидимому слева от него. Мы с Томасом обменялись озадаченными взглядами.
Он явно не в себе, если разговаривает с воздухом. Но он знал имя моей матери, и это меня нервировало. Он кивнул кому-то, кого мы не видели.
– Ах, да. Дочь Малины и Эдмунда. Ваша мать говорит, что вы можете взять то украшение, с фотографии. Медальон в форме сердца, по-моему. Да, да, – проговорил он, снова кивая головой. – Правильно. Тот, которым вы любовались в кабинете вашего отца. Он теперь служит в качестве закладки.
Он помолчал, глядя куда-то прищуренными глазами. Мое сердце чуть не выскочило из груди. Томас схватил меня за руку и поддержал, так как я покачнулась. Откуда этот человек может знать такие вещи? Воспоминание о том, как я прокралась в кабинет отца и смотрела на мамину фотографию, затмило все остальные чувства.
Я когда-то любовалась этим медальоном, гадала, где он спрятан…
Никто об этом не знал. Я и сама едва об этом вспомнила. Я сделала нетвердый шаг назад, испуганная и все еще подозревающая, что это какой-то обман. Какие-то манипуляции иллюзиониста с реальностью. Я читала в газетах о шарлатанах и мошенниках. О бессовестных обманщиках, зарабатывающих на том, что они показывали публике то, во что ей хотелось верить. Они как-то играли с зеркалами и дымом, но я ничего подобного не потерплю.
– Откуда вы знаете о таких вещах? – потребовала я ответа, взяв себя в руки.
Успокаивая свое все еще стремительно бьющееся сердце, я стремилась применить логику к этой ситуации. Этот человек – наверняка искусный лжец; он провел какое-то расследование, потом кое о чем догадался, будучи человеком образованным, и, в сущности, использовал тот же принцип, что и Томас, когда делал очевидные выводы.
Медальоны в форме сердца были популярны, их имели практически все женщины в Лондоне. Это была логичная догадка, ничего более. Насколько я знала, этот медальон покоится в какой-нибудь запретной шкатулке для украшений, а не служит дорогой закладкой.
Меня бы не удивило, если бы он работал на какую– нибудь жалкую газетенку. Возможно, мистер Дойл послал его шпионить за нами, стремясь собрать материал для еще одной публикации.
– Полегче, Уодсворт, – произнес Томас тихо, чтобы слышала только я. – Если вы еще чуть сильнее затрясетесь, то можете взлететь, погубив нас при этом. Хоть я и не боюсь смерти, через какое-то время нам может там немного надоесть. Все это божественное пение вскоре нас утомит, вы согласны со мной?
Я сделала медленный спокойный вдох. Он прав. Положение не станет лучше от моего волнения. Я дала себе время успокоиться, потом снова перевела сердитый взгляд на обманщика. Он поднял руки вверх, показывая, что не желает причинить зла, – вот только он уже его причинил.
– Позвольте мне начать сначала, мисс Уодсворт. Я часто забываю, каким странным должен казаться не-ясновидящим, – он протянул мне руку, ожидая, что отвечу ему тем же. Я нехотя позволила ему поцеловать свои пальцы в перчатке, потом снова опустила руки. – Мое имя – Роберт Джеймс Лиз. Я медиум. Я устанавливаю контакт с душами тех, кто покинул этот мир. И еще я проповедник-спиритуалист.
– О, славно. – Томас с облегченным видом вытер лоб. – А я-то решил, что вы просто безумец. Теперь гораздо лучше.
Я подавила улыбку, так как спиритуалист произнес, запинаясь:
– Д-да, да, ну, тогда ладно. Как я говорил, я разговариваю с дорогими ушедшими, и на этой неделе дух мисс Эддоуз почти каждую ночь являлся ко мне, начиная с той ночи, когда ее убили, – сказал он. – Мои духи-наставники сообщили мне, что здесь я найду того, кто мог бы остановить Джека-потрошителя раз и навсегда. Меня все время притягивало к вам, мисс. Именно тогда явилась ваша мать.
Я слушала его ухом опытного скептика. Мой разум был слишком погружен в науку, а не в фантазии и идеи бесед с покойниками.
Мистер Лиз выдохнул, снова кивая той же невидимой силе.
– Я так и думал. Достоверный источник сообщил мне, что вы из неверующих. – Он поднял руку, когда я открыла рот, собираясь возразить. – С этим я мирюсь почти каждый день своей жизни. Мой путь нелегок, но я не остановлюсь в своем путешествии. Если вы захотите пойти вместе со мной в мое жилище, я устрою для вас настоящий сеанс.
Мне отчасти хотелось ответить «да». Почувствовав мои колебания, он продолжал свои уговоры.
– Возьмите то, что пожелаете, из нашего сеанса и оставьте все, что вам не нужно. Я лишь прошу уделить мне несколько минут вашего времени, мисс Уодсворт, – говорил он. – Ничего более. В лучшем случае вы уйдете с информацией об убийстве. Самое меньшее – с забавной историей, которой можно будет потом поделиться с друзьями.
Он предложил невыгодную сделку, изложив ее такими словами.
– Если у вас есть информация о Джеке-потрошителе, – спросил Томас, скрестив на груди руки, – почему вы не обратились прямо в Скотленд-Ярд?
Я внимательно смотрела на Томаса. Его вопрос прозвучал абсолютно искренне – если только он не отводил от себя подозрение. Мистер Лиз печально улыбнулся.
– Они не раз отказывались от моих услуг, – ответил он. – Легче считать меня сумасшедшим, чем серьезно рассмотреть любые улики, которые я мог бы найти.
Я постукивала пальцами по своим предплечьям, обдумывая его предложение.
Если хочешь быть хорошим ученым, главное – изучить все переменные, ни одной не отвергая, даже если они кажутся непонятными. Я проявила бы узость мышления, если бы отказалась от какой-то возможности, не изучив ее, просто потому что она не вписывается в уже придуманную теорию.
Дело не сдвигалось с мертвой точки. Скотленд-Ярд поступил глупо, отвергая его. Велика вероятность, что он окажется жуликом, но даже самого незначительного процента вероятности, что он прав, должно хватить, чтобы по крайней мере его выслушать.
Я понимала, что надежда поговорить с мамой проникла в мои мысли и в душу и повлияла на мое суждение. Я внутренне боролась с собой.
Возможно, когда-нибудь я захочу найти мистера Лиза, когда буду готова разобраться в этом эмоциональном хаосе. Теперь, в присутствии Томаса, мне нужно было сохранить ясность мышления.
Я глубоко вздохнула, понимая, что это может оказаться огромной потерей времени, но мне было все равно. Если бы мне пришлось махать куриными лапками на каждого ворона, которого увижу, во время полнолуния, чтобы остановить этого убийцу и отомстить за всех замученных женщин, я бы это сделала. Кроме того, так или иначе, может быть, это устранит все мои сомнения насчет Томаса.
– Ну хорошо, – сказала я. – Ослепите нас своим магическим искусством, мистер Лиз.
Томас бросил на меня нетерпеливый взгляд, сидя напротив за крохотным потрепанным столиком для спиритических сеансов в гостиной мистера Лиза; он так быстро качал ногой, что легкий как перышко столик вибрировал при каждом его движении.
Поджав губы, я ответила ему взглядом, полным невысказанной угрозы. Все-таки я научилась у тетушки Амелии кое-чему полезному. Томас перестал качать ногой, потом начал нервно барабанить пальцами по своим предплечьям. Если честно, он вел себя так, будто я тащила его по вымощенной гвоздями улице во время зимней бури. Это выдает молодого человека, у которого есть тайны, или это просто признак скуки? Если мистер Лиз – настоящий маг, я, возможно, вскоре получу ответ.
Я осмотрелась вокруг, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение лица, но это было трудно. Серый свет просачивался сквозь пыльные шторы, освещая каждую пылинку в этой маленькой квартирке, от чего у меня зачесалось в носу.
Инструменты, используемые для беседы с духами, ютились по углам и торчали из шкафов, почти все поверхности покрывала пыль. Здесь не помешало бы слегка навести порядок. Возможно, у мистера Лиза появилось бы больше клиентов, если бы он немного прибрался.
Однако я допускаю, что у человека, беседующего с духами в любое время дня и ночи, остается мало времени на уборку. Если его способности настоящие, я бы сравнила его жизнь с пребыванием на вечеринке круглые сутки. Мысль о необходимости так долго слушать чьи-то разговоры привела меня в ужас.
Мое внимание привлекла труба в форме рога, стоящая на шаткой на вид тумбочке. Это был один из немногих предметов в комнате, который выглядел новым и сверкающим.
– Это «рупор духов», – сказал мистер Лиз, указывая подбородком в сторону трубы. – Он усиливает шепот духов. По правде говоря, мне с ней не везло, но в наше время это последний писк моды. Я решил ее попробовать. А это грифельная доска духов.
Так называемая грифельная доска духов представляла собой всего лишь две школьные доски, связанные вместе обрезком веревки. Я предположила, что это еще один инструмент, который покойники могут использовать для общения с живыми.
По-видимому, люди не меньше хотят, чтобы их развлекали всякими хитроумными приспособлениями, чем поговорить со своими любимыми. Потусторонняя атмосфера была подготовлена к началу такой беседы для богатых клиентов, ничего не знающих о бедности.
Томас кашлем замаскировал смех, что привлекло к нему мое внимание. Он незаметно указал на мою ногу, тоже выбивающую тревожную дробь о стол, а увидев мой мрачный взгляд, закашлялся еще сильнее. Я была рада, что ему так весело; хотя бы один из нас развлекается.
– Ну хорошо, – мистер Лиз встал посередине. – Я прошу вас обоих положить ладони на стол, вот так.
Он продемонстрировал, как именно, положив свои большие руки ладонями вниз так, чтобы большие пальцы соприкасались.
– Расставьте пальцы так, чтобы они касались пальцев соседа. Отлично. Идеально. Теперь закройте глаза и освободите от мыслей свой мозг.
Хорошо, что столик был такой маленький, иначе мы бы не смогли дотянуться до рук соседа. Томас все время отдергивал свои кисти рук прочь от моих, поэтому я незаметно передвинула ногу под столом и дала ему легкого пинка. Не успел он мне отомстить, как мистер Лиз закрыл глаза и испустил глубокий вздох. «Сосредоточься», – упрекнула я себя. Если я собираюсь участвовать в этом сеансе, я должна участвовать в нем на все сто процентов.
– Я прошу моих духов-наставников явиться и помочь мне в этом духовном путешествии по жизни после смерти. Любой, кто связан с Томасом или Одри Роуз, сейчас может появиться здесь.
Я подглядывала сквозь опущенные ресницы. Томас вел себя честно: сидел с закрытыми глазами и прямой как трость спиной. Мистер Лиз выглядел так, будто он спит, сидя очень прямо. Его глаза под веками двигались, бакенбарды и борода дергались в такт ритму какой-то музыки, которую слышал только он один.
Я смотрела на морщинки вокруг его глаз. Ему не могло быть больше сорока лет, но выглядел он так, будто повидал не меньше, чем человек в два раза старше. Его волосы поседели на висках, и их граница отступила назад ото лба, как океан от берега.
Он глубоко вздохнул, лицо его замерло.
– Назови себя, дух.
Я снова перевела взгляд на Томаса, но на его лице не было ни следа улыбки, а глаза не моргали – он вежливо подыгрывал нашему хозяину, общающемуся с духами. Теперь он явно перестал нервничать. Я одновременно надеялась на еще одну скорую встречу с мамой и страшилась ее. Конечно, если можно верить словам медиума, сказанным на кладбище.
Мистер Лиз кивнул головой.
– Мы приветствуем вас, мисс Эддоуз.
Он помолчал, чтобы выиграть время для фальсификации или чтобы «услышать», что скажет дух; его лицо сосредоточенно нахмурилось.
– Да, да, я ей сейчас передам.
О, хорошо. Значит, мы перейдем прямо к делу. Как глупо. Он поерзал на стуле, не прерывая контакта с нашими руками.
– Мисс Эддоуз говорит, что вы присутствовали в тот день, когда нашли ее тело. Она утверждает, что с вами был человек со светлыми волосами.
У меня перехватило дыхание, надежда получить весточку от мамы мгновенно отошла на второй план. Может ли это быть правдой? Могла ли мисс Катерина Эддоуз говорить через этого толстого неопрятного человека? Все это очень странно, но я не обязана ни секунды в это верить.
Любой, присутствовавший на месте преступления в то утро, увидел бы меня вместе с суперинтендантом Блэкберном. Не зная, как правильно вести себя в такой ситуации, я прошептала:
– Это правда.
Я бросила взгляд на Томаса, но он сидел по-прежнему тихо, с закрытыми глазами. Тем не менее теперь его губы были крепко сжаты в прямую линию. Я снова посмотрела на нашего медиума.
– Угу, – произнес мистер Лиз понимающим тоном. Я не знала, обращается ли он ко мне или к духу, который предположительно парил где-то рядом, поэтому я ждала, сжав губы.
– Мисс Эддоуз просит передать вам это сообщение, чтобы помочь вам поверить. Она говорит, что на ее теле есть особая отметина, и вы сразу же поймете, о чем она говорит.
На несколько секунд меня охватило желание отдернуть руки и уйти из этого притона лжи. Я точно знала, о чем она говорит.
На ее левом предплечье имелась татуировка – инициалы ТК. Это едва ли представляло собой тайну. Опять-таки, любой мог увидеть ее руку, проходя мимо. Я вздохнула, разочарованная тем, что это оказалось безумием. Не успела я произнести хоть слово или разорвать контакт с Томасом или мистером Лизом, как он поспешно продолжил.
– Она сказала, что Джек тоже был там в тот день. Что он вас видел, – он закрыл рот, снова кивнул, будто переводчик, передающий слова иностранца. – Он подходил к вам близко… даже разговаривал с вами. Вы на него рассердились…
Мистер Лиз качался на стуле, его закрытые глаза двигались, как вспугнутые голуби, прыгающие взад и вперед перед скамейкой в парке.
Леденящий ужас сковал мои конечности и лишил мозг способности рассуждать. Моими собеседниками, на которых я сердилась тогда, были суперинтендант Блэкберн и мой отец. Дядя все еще находился в сумасшедшем доме, а с Томасом я не разговаривала.
Если этот человек действительно общался с покойницей, это освобождало их от подозрения. Но отец и Блэкберн…
Не желая слушать дальше, я выдернула руку, но Томас схватил ее и положил рядом со своей рукой. Его ободряющий взгляд говорил, что мы должны выдержать это вместе, и в тот момент он меня успокоил.
Наш медиум раскачивался на своем стуле, его движения становились все быстрее и резче. Дерево угрожающе потрескивало, и мой пульс бился в беспорядочном ритме. Мистер Лиз вскочил так внезапно, что его стул с грохотом упал на пол.
Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться, и, когда его взгляд прояснился, он уставился на меня, словно я превратилась в самого Сатану.
– Мистер Лиз, вы поделитесь с нами тем, что вас встревожило, – спросил Томас, – или вы собираетесь умолчать о том, что вам сказали духи?
Мистер Лиз дрожал и тряс головой, чтобы прогнать то, что он услышал или увидел. Когда он наконец заговорил, его тон был таким же зловещим, как его слова.
– Уезжайте из Лондона сейчас же, мисс Уодсворт. Я ошибался, я не могу вам помочь. Уходите! – закричал он так, что мы вздрогнули. И повернулся к Томасу. – Вы должны охранять ее. Она отмечена знаком смерти и должна умереть.
Томас прищурился.
– Если это какой-то фокус…
– Уезжайте! Уезжайте немедленно, пока еще не поздно. – Мистер Лиз проводил нас к двери и швырнул мне мое пальто, словно оно горело. – Джек жаждет вашей крови, мисс Уодсворт. Да поможет вам Бог.
Глава 24
Из ада
Библиотека доктора Джонатана Уодсворта, Хайгейт 16 октября 1888 г.
– Я вижу, вы устроили еще один праздник жалости к самой себе, – произнес Томас, вбегая в плохо освещенную дядину библиотеку. Подняв голову от книги, я увидела, что он одет в исключительно стильную одежду, не подходящую для вскрытия трупов. Его красиво отстроченная куртка идеально сидела на фигуре. Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся. – Вы забыли разослать приглашения, Уодсворт. Это невежливо, вы не находите?
Я не обратила внимания на него и на его замечание, хоть и понимала, что он пытается как-то облегчить наше общение. Прошло восемь дней после нашего разговора с мистером Лизом и еще больше времени с тех пор, как я в последний раз видела отца.
Хотя я и не могла полагаться только на показания духа мистера Лиза, Томас с каждым днем отодвигался к концу списка подозреваемых лиц. Он корпел над заметками и деталями днем и ночью. Я не думала, что состояние стресса, которое он старался скрыть, было притворством.
Томас так же сильно хотел раскрыть это дело, как и я. В один особенно тревожный вечер я поделилась с ним своими страхами относительно отца. Он открыл было рот, потом закрыл его. На том все и закончилось. Его реакция меня совсем не успокоила.
Верный своему слову, отец не пытался найти меня, оставаясь равнодушным к моему местонахождению. Это было так на него не похоже – выпустить меня из поля зрения на много дней, – но он стал для меня чужим человеком, и я не могла предсказать его следующие шаги.
Мне очень не нравилось так думать, но его поведение совпадало с несколькими характерными особенностями Потрошителя: он присутствовал при каждом преступлении и отсутствовал тогда, когда Джек, казалось, исчез на три с половиной недели в сентябре.
Как мне ни хотелось узнать мнение Натаниэля, я скрывала от него эти размышления. Не было необходимости его беспокоить до тех пор, пока я не получу точных доказательств, что отец – действительно Джек.
Я листала страницы медицинского тома, в котором вычитала некоторые новые идеи из области человеческой психологии и преступлений. Несомненно, у отца возникли проблемы из-за его горя и была масса причин желать, чтобы трансплантация органов прошла успешно. Это объяснило бы пропажу органов.
Однако я не понимала, чем это могло теперь помочь маме. Потом я вспомнила его любимое лекарство: опиум мог служить убедительным объяснением этого заблуждения.
– Вы не должны тратить драгоценную энергию на такую чепуху, Уодсворт, – сказал Томас, заглянув в книгу через мое плечо. – Несомненно, вы способны выдвигать свои собственные гипотезы. Вы ведь ученый, не так ли? Или вы предоставляете мне самому возможность делать блестящие открытия?
Томас улыбнулся, увидев, как я закатила глаза, раздул грудную клетку и встал, гордо поставив на стул одну ногу, словно позировал для портрета.