А подрывник, усевшись на телегу среди пустых ящиков, тут же уснул. Почерневшая его кисть свешивалась с телеги. Вращались, вращались неутомимые колеса. Все дальше от егерей уходил обоз, оставляя на влажной земле глубокие росчерки колес.

Данешти подлетел к нам и уложил князя на каталку.

Из рассветных сумерек проступали обнаженные стылые деревья. Облетели за эту ночь и дубы. Пусто и светло стало в лесах.

– Аду докторул! Акум[23]! Быстро!

Холодный ветер гнул ветви и посвистывал по-особому, по-предзимнему, призывая снега.

Королевские гвардейцы вывезли Николае из комнаты, скрежет и визг каталки разнесся по коридору. Я рухнула на пол; я так устала, что ноги больше меня не держали. Томас опустился рядом со мной. Мой партнер в пути через Ад. Я готова была рассмеяться. Лиза снова была права – Томас действительно последовал за мной в недра Аида и даже бровью не повел. Разумеется, если не считать неприличных подмигиваний.

– Я должен знать, что происходит в этой академии, – выдавил Молдовеану. – Зачем вы двое, покрытые грязью и кровью, тащили князя по туннелям?

День десятый

Я подняла голову и уставилась на Томаса. Я не знала, с чего начать. Мы оставили Дачиану и Иляну в проходах. Они не хотели открываться кому бы то ни было. Я пережила несколько тяжелых минут, вспоминая историю, которую мы должны были изложить, но я немного выпрямилась, когда Томас помог мне убрать волосы с лица.

ПОСЛЕДНИЙ

1

– Это довольно длинная история, – сказала я. – Но если кратко, то Анастасия инсценировала свою смерть…

Река Сночь блестела под низко висящим солнцем. Это была река лесная, спокойная, но глубокая, очень глубокая — вода в ней казалась черной. Течение чуть заметно шевелило ивовые кусты, и плыли по густой воде узкие белые листья ивняка. На той стороне виднелся вросший в низкий берег остов сгоревшего баркаса.

Презрительная усмешка Молдовеану растаяла, когда я изложила подробности нашего поиска в туннелях. Сборник Poezii Despre Moarte и стихи, найденные в нем. Чертоги смерти, откуда мы едва сбежали. Родословная Анастасии и ее желание открыть охоту на князя Дракулу и сделать его своим женихом. Я ничего не пропустила из того, что касалось отравлений мышьяком или того, как она убивала очередную жертву. Слеза стекла по лицу директора, когда я рассказала историю настоящей смерти его подопечной. Я вытащила книгу стихов и отдала ему. Я надеялась больше никогда ее не увидеть.

— Ничего, — успокоил товарищей Андреев. — Бывает и ширше… Ничего река. Если б не телеги, запросто можно…

— Без телег нельзя, — серьезно сказал Левушкин. Тень командирской озабоченности легла на его лицо и провела две бороздки у углов рта.

Когда я закончила, Томас расправил плечи.

— Понимаю… Вот майор и соображал насчет плота, — ответил старик.

Он подошел к штабелю замшелых бревен, сложенному на высоком берегу, у самого откоса, и похлопал рукой по тяжелому комлю.

– Кажется, нам полагаются дополнительные баллы. Мы остановили убийцу и предотвратили уничтожение академии.

— Для сплава сложены… Какой сейчас сплав? Только что души на тот свет сплавляют… Столкнем вниз, там сплотим и свяжем внахлест, в три ряда. Выдержит!.. Вот у нас силенков хватит ли, командир?

— Должно хватить, — сказал Левушкин. — Должно!

Глаза Молдовеану мгновенно высохли. Они были проморожены до самого дна и мертвы.



Река Сночь, черная холодная река, несла последние ивовые листья. Зябко подрагивали кусты, опустившие в воду тонкие ветки. И посвистывал в долине, на просторе, северный ветер, гнал ватные зимние облака.

– Возвращайтесь в свои комнаты и немедленно соберите вещи. Я решу, что с вами делать, после праздника. Ваша карета будет готова на рассвете. Не показывайтесь здесь, пока я не скажу, что вы можете вернуться. Вполне возможно, никогда.

— Ну так, немного осталось, — сказал Левушкин. Он поглядел на реку глубоко ушедшими под надбровные дуги глазами и повернулся к подрывнику: — Ты как, дышишь, Бертолет?

— Дышу.

Не сказав даже простого «благодарю», директор вышел из морга, и мы услышали резкий звук его шагов, вторящий резким прощальным словам.

— И ладно!.. Ты дорогу сюда приметил, помнишь то место, где гать через болото?

Бертолет кивнул.

Томас подал мне руку.

— Другого пути для н и х нету… Бери свою взрывчатку с воза и иди. Задержишь. Как твой электровзрыватель?

— Главное, сумею ли велосипедной зубчаткой магнето раскрутить, — пробормотал Бертолет. — Мне для срыва искры нужно набрать две тысячи вольт. А сила тока может быть слабой, трех ампер хватит…

– Это только мне кажется, что мы начинаем ему нравиться, или тебе тоже?

— Ты по-человечески скажи.

— Взорву.

— И ладно! А мы со стариком и с лошадками попробуем стащить бревнышки вниз…

Глава сорок пятая

Бертолет с удивлением посмотрел на разведчика. Куда девались этот хмельной блеск в глазах, эта разудалость и ироническая самодовольная усмешечка — свидетельство осознанного превосходства? Высушили Левушкина последние походные дни, крепко высушили, обострилось и стало строже лицо, и появилось в нем странное, еще неясное для Бертолета выражение, в чем-то напоминающее майора Топоркова, — то ли это была привычка крепко сжимать губы, то ли привычка чуть клониться вперед при ходьбе.

— Смотри, если не подорвешь, они нас зацапают, — сказал Левушкин, глядя, как Бертолет набивает «сидор» желтыми брусками тола и черными деревянными коробками, прихваченными им с минного поля.

Лебеди и волки

Наблюдательный разведчик, несомненно, мог отметить, что в облике сухощавого, сутулого Бертолета, в движениях рук, манере оборачиваться появилось нечто, неуловимо напоминающее сумрачного и деловитого майора Топоркова.

Резиденция цел Рэу-Крессуэлл

2

Бухарест, Румыния

Тяжеловозы, к валькам которых вместо телеги было прикреплено веревочной петлей бревно, медленно подошли к краю обрыва. Орудуя слегами, Андреев и Левушкин столкнули тяжелый сосновый ствол и он глухо ударил в прибрежный песок. Старик заглянул вниз.

24 декабря 1888 года

— Для плота хватит…

Он вытер окровавленные, с содранной кожей руки о жесткий дождевик.



— Вот на ту сторону придется веревку заводить, — сказал Андреев, не глядя на Левушкина. — Нешто попробовать? Бревна четыре связать — и шестом, а?

— Куда тебе с твоим ревматизмом, старый хрен, — буркнул разведчик. — Свалишься — не вынырнешь… Сам!

– О! Вы оба здесь!



Бертолет подсоединял желтый трофейный провод к своей загадочной подрывной машинке, состоявшей из велосипедной зубчатки и магнето, прикрепленных к доске. Провод уходил во влажную траву и терялся в ней. Прямо перед Бертолетом, за жиденькими кустами ольховника, лежала болотистая лощина, рассеченная надвое темной лентой дороги. В одном месте дорога была вымощена гатью и чуть горбатилась, приподнималась над ядовито-зеленой гладью.

Дачиана устремилась к нам по главной лестнице так быстро, как только позволяло ее расшитое платье. Странно было стоять здесь, в окружении таких прекрасных вещей. Даже мебель была отделана золотом и отражала сияние свечей. Это было просто потрясающе. Я присела в вежливом реверансе, когда она приблизилась к нам, и Дачиана сделала то же самое.

— Пожалуй, двести пятьдесят оборотов достаточно, — разговаривал Бертолет с самим собой. — Жалко, нет второй зубчатки изменить передаточное число…

Он перекусил провод крупными лопатообразными зубами и сморщился от резкой боли.

Гудели моторы за краем лощины, и глаза Бертолета округлились от ожидания. Рука его, лежавшая на шатуне велосипедной зубчатки, заметно дрожала.

– Замечательно видеть вас в более… цивилизованных обстоятельствах, – она расцеловала меня в обе щеки и крепко обняла брата. – Мне удалось добраться до миссис Харви, прежде чем она уехала в Лондон, но она наверху.

Темным резным силуэтом вырос мотоцикл и, ворча мотором на малых оборотах, спустился в лощину. За ним на фоне белесого хмурого неба выросли два грузовика. Они не спеша стали спускаться по неровной дороге, и колеса их ходили вверх-вниз под тяжелыми кузовами.

– Дремлет? – Губы Томаса дрогнули.

Облачко гари повисло над лощиной. Бертолет затаил дыхание и ужом распластался на земле. Неспокойная его рука сжала шатун.

Мотоциклист подъехал к гати, с разгона, резко подпрыгивая, проскочил бревна и остановился, любопытствуя, как преодолеет этот участок грузовик.

– Нет же, убожество, – сказала Дачиана. – Одевается к балу. Поторопитесь-ка и вы. Гости начнут прибывать меньше чем через час.

Бертолет что есть силы рванул шатун. Зубчатое колесо пришло в движение, и зажужжало, вращаясь, магнето.

Но взрыва не последовало. Тяжело переваливаясь, грузовик преодолевал гать.

После кошмарных событий в склепе бальное платье было, пожалуй, последним, о чем я думала. На самом деле я едва успела собрать вещи. Директор выставил нас из замка так быстро, что мы не смогли даже ни с кем попрощаться, что уж говорить о прогулке по магазинам. Я оставила Ною записку, но все-таки предпочла бы проститься лично. Мне будет не хватать его и его острого ума. Размышление о сокурснике вызвало к жизни другие, более мрачные воспоминания; я попыталась не вспоминать гибель Анастасии – и потерпела неудачу.

Забыв об осторожности, с перекошенным лицом, Бертолет привстал, тонкими дрожащими пальцами прижал свое подрывное устройство к груди и снова бешено крутнул зубчатку.





Дачиана осторожно протянула руку и вытащила меня из этих болезненных образов. Ее пожатие на миг стало крепче, и это придало мне сил.

Облако земли и дыма встало над машинами и закрыло их, побежала куда-то земля, дохнуло огнем, и Бертолета вместе с подрывным механизмом отбросило в сторону. Он приподнялся, ошалело глядя на лощину и выплевывая песок и траву.

Облако клубилось и взбухало над дорогой. Бертолет, наконец, пришел в себя и помчался прочь. Он путался в складках своего нелепого пальто и высоко подбрасывал длинные ноги.

– Скоро здесь будет кое-кто, кто поможет вам, – сказала она.

3

Стоя по колено в воде, они столкнули последнюю телегу с намокшего и отяжелевшего плота. Колеса громыхнули на бревнах, соскочили в вязкий песок, и Андреев подвел к оглобле двух блестевших влажной шерстью лошадей.

– Мне нечего надеть.

На той, оставленной партизанами стороне реки раздались крики, металлическое позвякивание, и партизаны увидели, как на краю обрыва появились несколько темных фигур. Бросив мотоциклы, к реке подбегали егеря. Они были полны ненависти и жажды мести.

Я обменялась нервным взглядом с Томасом, но Дачиана только отмахнулась, заговорщическая улыбка осветила ее лицо.

Одним из первых бежал, неся на плече пулемет, огромный егерь, загорелые руки которого торчали из рукавов френча, как из детской курточки.

– Беспокоиться не о чем, – сказала она. – Просто несколько хороших друзей решили вместе насладиться Сочельником. Ничего экстравагантного. Твое лучшее платье должно подойти.

Андреев сделал было попытку снять из-за плеча свою снайперскую, но распухшие, иссадненные пальцы никак не могли захватить ремень. Старик вяло мотнул головой и принялся, помогая зубами, затягивать гужик на люшне пароконной своей упряжки. Бертолет и Левушкин, не обращая внимания на егерей, также продолжали возиться со сбруей. Они находились в той крайней степени изнеможения, когда человек не в состоянии реагировать даже на близкую опасность.



Загорелый егерь уже устанавливал на крутом берегу пулемет… Телега тронулась, и одновременно ударила первая, пристрелочная очередь

Комната, которую приготовила для меня Дачиана, была прекрасно обставлена. Столь изысканно украшенная обстановка не показалась бы неподобающей даже королю, не говоря уже о дочери лорда.

Левушкин словно очнулся. Подхватив топор, он нетвердыми шагами направился к плоту.

Пулеметчик перенес огонь на него, вскипела от пуль вода, щепки и куски коры полетели из мокрых бревен, но то ли егерь спешил, то ли река с ее влажным дыханием изменяла траекторию пуль: Левушкин не спеша перерубил толстую веревку, переброшенную на тот берег, чтобы удержать плот, и погрозил пулеметчику кулаком.

На несколько мгновений я замерла в дверях, впитывая это великолепие. В углу мягко потрескивал камин, и я не могла не подойти поближе, чтобы полюбоваться картинами, висящими над изысканной каминной полкой. Цветы, горы и виды Бухареста были запечатлены красками, сияющими, словно драгоценные камни. Я подошла еще ближе, с интересом их рассматривая. Вдоль нижнего края было изящной вязью начертано знакомое имя. Я сразу узнала почерк.

— Небось в холодную воду не полезешь, так тебя! — прохрипел Левушкин и скрылся в ивняке.

«Томас Джеймс Дорин цел Рэу Крессуэлл».

4

Наступили сумерки, и пошел снег, первый снег года. Он усыпал землю, репетируя долгий зимний спектакль, и сразу посветлело вокруг и четко, словно вырезанные из черного картона, обозначились фигуры лошадей — снег мгновенно таял на их горячей шкуре.

Улыбаясь про себя, я перебралась к большой кровати с шелковым пологом на столбиках – и остановилась. Поверх покрывала лежала знакомая коробка, перевязанная черной лентой. Я забыла открыть ее в академии и почти забыла даже день, когда Томас попытался тайком подбросить ее в мои покои. Я провела пальцами по петлям банта, восхищаясь гладким прохладным шелком.

Обоз стоял на пригорке, недалеко от леса. Партизаны сидели у телег недвижно, накрывшись попонами и кусками брезента.

— Егеря, наверно, на Вербилковский мост подались, — сказал Левушкин и взглянул на часы с треснутым стеклом. — Скоро ударят за нами…

Они помолчали. Не было ни сил, ни желания двигаться. Близок был финал их похода…

— Хоть бы дошел тот обоз, — вздохнул Андреев. — Хоть бы не зазря…

— Зазря не зазря, а приказ исполнить надо, — буркнул Левушкин из-под брезента. И слегка толкнул притихшего, замерзшего подрывника: — Слышь, Бертолет, как ты думаешь, вспомнят о нас после войны, если не доживем?

— Именно о нас с тобой?

— Да нет… Вообще… О майоре, о Гонте… Конечно, если и я загремлю, так хотелось бы, чтобы какая-нибудь всплакнула: мол, был такой Левушкин, хороший парень, хоть и дурак… Вот ведь б о л ь ш и м л ю д я м, ну, писателям, скажем, которые что-то сделали, дали другим, ну, изобрели, им везет — долго их помнят, почитают. А если человек отдал свою жизнь, все, что у него было, без остатка… вот как майор… мало ли это?.. Почему о них не помнят?

— Что память? — просипел Бертолет. — Вот пройдет много лет, сменятся поколения, и станет эта война историей… Много ли мы о войне 1812 года думаем?.. Нет, знаешь, самое главное, чтобы каждый делал свое дело, не заботясь о памяти. П а м я т ь — з а б о т а д р у г и х…

— Вот и пусть позаботятся, — сказал Левушкин сердито. — Пусть!..

— Так оно и будет, — успокоил разведчика мудрый Андреев. — Добрых людей не забывают…

После всего, что мы пережили, я едва могла поверить в то, что Томас не забыл упаковать и ее. Я медленно потянула за конец ленты, наблюдая, как распадается узел. Любопытство наконец взяло верх, я продралась через коричневую оберточную бумагу и подняла крышку. Шелковая бумага сморщилась и смялась с нежным шорохом, когда я коснулась роскошного одеяния, скрытого под ней.

Снежный порыв внезапно сник, небо расчистилось, и далеко внизу заиграли светлячки. Вскоре донесся и рев грузовика, буксовавшего на мокрой колее. Темное угловатое пятно с глазками-светлячками обозначилось на снежном склоне и стало медленно приближаться.

— Прибыли! — облегченно вздохнул Левушкин. — До чего настырная публика.

— Аккуратисты, — поддакнул Андреев. — Вынь да положь!

– Ой…

— Ну, пора и нам, — сказал Левушкин и, кряхтя, тяжело поднялся. — Свое дело сделали… Да только хорошо бы их еще дальше заманить, а?

И вдруг вдали, за горизонтом, небо вспыхнуло, как вспыхивают пары бензина, и заиграло красными и белыми всполохами. Гулом отозвалась этому внезапному свету земля.

Я извлекла сверкающее платье из коробки, сражаясь с внезапным натиском эмоций, буквально душивших меня. Томас купил для меня толику солнечного сияния и мечты. Что-то, полное света, чтобы разогнать затяжные кошмары. Крошечные драгоценные камни будто подмигивали мне в свете свечей, когда я рассматривала платье, поворачивая его то одной стороной, то другой. Оно казалось еще прекраснее, чем в Брашове. Желтый цвет был таким нежным и сливочным, что мне захотелось попробовать его на вкус.

Зарево разрасталось, мигая и подсвечивая низкие плотные облака.

— Это там… под Деснянском, — прошептал Бертолет. — Значит, обоз с оружием добрался…

Это был один из самых великолепных нарядов, какие я когда-либо видела. Независимо от того, сколько смертей и ужаса встречается на пути, всегда остается красота, которую можно найти. Мое сердце забилось быстрее, когда я представила, как Томас крадется обратно в лавку и просит завернуть это платье. Не денежная сторона подарка, а то, что он купил его просто для того, чтобы порадовать меня, заставило меня задохнуться.

— Дошел! — сказал Левушкин. — Дошел!

Я обняла платье и протанцевала по комнате, позволяя тюлевым юбкам шелестеть, как будто я пребывала в объятиях восхищенного партнера. Я осознала, что не могу дождаться момента, когда покажусь Томасу, и, возможно, стану похожа на внезапный солнечный луч, чтобы тоже осветить его дух. Мистер Томас Крессуэлл мог не носить княжеского титула, но и так все было прекрасно. Для меня он всегда был королем моего сердца.

Они стояли, не в силах оторваться от красных бликов за горизонтом.

Затем Левушкин хлопнул товарища по плечу и сказал, смеясь и плача:



— Все, Бертолет!.. Все!.. Нет, что же мы наделали, а? Что же мы наделали, что даже самому страшно!.. Как же мы все это прошли, как сдюжили? Как мы им, а?

— Своя земля! — солидно объяснил Андреев.

Когда Дачиана затевала бал, это не было скромным событием. Это было событие, достойное королевы.

— Эге-ге-гей! — закричал Левушкин, приплясывая на пригорке, и этот хриплый восторженный вопль покатился вниз, к темному угловатому пятну, издававшему глухой рез на белом склоне.

Грузовик замер, как будто шофер услыхал крик Левушкина. Штырь натяжной антенны настороженно уставился в зимнее небо, ловя в эфире сигналы тревоги. Затем грузовик принялся разворачиваться.

Виктория и другие девушки наслаждались щедрым пиршеством из пирожных, выпечки, фруктов и прочих лакомств, сложенных в башни столь головокружительные, что даже остатками можно было бы накормить весь Брашов. Все эти дары и приношения были вылеплены в форме фантастических зверей, которых я не могла рассмотреть со своего места. Как бы я хотела, чтобы Лиза была здесь и могла вместе со мной полюбоваться ими! Я не получила ответного письма от нее, и теперь мне пришлось подавить нарастающее ощущение тревоги. Все было хорошо.

— Поздно, поздно! — закричал Левушкин и, вспомнив вдруг о своем командирском положении, вытер грязной ладонью лицо и насупился. — Ну, приказ мы выполнили, — сказал он. — В полном объеме. Теперь распоряжение такое: мне и Андрееву идти к Деснянску на соединение с нашей ударной группой. Им кони будут к месту… А ты, Бертолет, дуй к плоту… Возьми Галку и Степана под свою охрану. Доставишь в отряд… Хорошая она дивчина… И будь здоров!

Они поцеловались.

Я двинулась по круговому балкону, загипнотизированная действом, происходившим в центре бального зала. Танцовщицы были увенчаны алмазными диадемами с ослепительно белыми перьями по обе стороны головы, над серебряными висками, и это придавало им сходство с взлетающими лебедями.

— Дай, черт нескладный, я тебе тяжеловоза заседлаю, поедешь, как на печке…

— Прощай, Левушкин! — прошептал Бертолет.

Зарево в стороне Деснянска все разрасталось, оно пульсировало белым огнем, и чуть подрагивала под ногами партизан земля.

Лифы их платьев были полностью сделаны из перьев – белых, оттененных серым. Тем не менее, когда они порхали в танце, наибольшее внимание привлекали их перчатки. Плотные черные кружева начинались у самых кончиков пальцев, постепенно переходя в прозрачные дымчатые завитки газа, плотно закрученные над локтями.

— Аэродром подрывают, — констатировал Левушкин.



Я стояла очарованная, глядя, как они изящно перепрыгивают с ноги на ногу. Некоторые в толпе гостей наблюдали за танцем, но большинство было поглощено разговорами.

Уже съехав с пригорка, Бертолет остановил своего мерина. Вспомнив о блокноте, доставшемся ему от Топоркова, он похлопал по карманам, отыскал огрызок карандаша и сделал последнюю запись: «2 8 о к т я б р я. ПЕРЕПРАВИЛИСЬ ЧЕРЕЗ СНОЧЬ. ПРИКАЗ ВЫПОЛНЕН».

Когда Бертолет оглянулся, он увидел на белом пригорке, подсвеченном заревом, лишь телеги с пустыми ящиками…

– Какая жалость.

Аркадий Вайнер, Георгий Вайнер

Я обернулась и обнаружила Иляну, кивающую на людей внизу. Я не смогла сдержать вздоха, сорвавшегося с моих губ. Вышитый наряд горничной и крестьянская одежда остались в прошлом. Передо мной была ослепительная молодая женщина в платье, достаточно элегантном для принцессы.

ОЩУПЬЮ В ПОЛДЕНЬ





Аппликация-бабочка расправляла крылья на ее пышной груди, притягивая взгляды и вынуждая их стекать с ее плеч вместе со шлейфом. Он был почти таким же ошеломляющим, как и та, что носила его. Я не могла не восхищаться этой молодой женщиной и всем, что она сделала для своей любимой земли. Она воплощала тот вид дворянства, в котором нуждался мир. Тех, кто не побоится отправиться в пугающее странствие ради благополучия своих людей.





Неудивительно, что Дачиана была влюблена в нее. Трудно было не восхищаться ее мужеством и энергией.

— Нет, махорочка, что ни говори, штука стоящая. Возьми вот сигареты нынешние, особенно с фильтром. Крепости в них никакой — кислота одна. Изжога потом. Кислотность у меня очень нервная: чуть что не по ней, сразу так запаливает — соды не хватает. А из махры к концу дня свернешь «козу», пару раз затянешься — мигом мозги прочищает…

Шарапов говорит медленно, не спеша оглаживая и ровняя слова языком, лениво проталкивает их между губами.

Она кивнула в сторону толпы.

— Ну и как, прочистило сейчас?

– Они никогда не останавливаются, чтобы полюбоваться окружающим волшебством.

— Трудно сказать…

Тихонов нетерпеливо барабанит пальцами по спинке стула и бормочет:

– Я не ожидала, что будет так много людей, – призналась я. – Когда Дачиана сказала, что это будет небольшой бал для близких друзей…

— Непонятно, неприятно все это…

Иляна усмехнулась, и я осеклась.

Шарапов спокоен:

— Поищем, подумаем, найдем.

– У Крессуэллов, безусловно, есть драматический талант. По крайней мере, я знаю, что он наследственный. Хотя мне кажется, что Томас немного больше склонен к театральным эффектам.

— А если не найдем?

— Это вряд ли. И не таких находили…

– Дачиана тоже не упускает своего.

— Тогда давай думать, черт возьми, а не тянуть баланду про махорку!

Шарапов протягивает руку и снимает с электрической плитки закипевший чайничек.

Мы немного постояли в молчании. Оставался еще один вопрос, с которым я еще не разобралась до конца. Я посмотрела Иляне в глаза.

— Ты, Тихонов, грубый и невыдержанный человек. И молодой. А я старый и деликатный. Кроме того, я твой начальник. Таких, как ты, у меня тридцать. И думать я с вами со всеми должен. Поэтому думать мне надо медленно. Знаешь ведь — в каком деле поспешность потребна? А тут много непонятного. Ты кофе пить будешь?

— Не хочу.

– Это вы с Дачианой были той ночью в коридоре, вы унесли тело из морга в башне, правда? Вы пели…

— Как знаешь.

Шарапов достает из ящика большой хрустальный фужер с отбитым краем. Долго, задумчиво протирает его листом бумаги, насыпает сахар и кофе. Потом наливает из эмалированного чайничка кипяток, смотрит, как закипает желтой пеной коричнево-черная жидкость. Делает он все спокойно, истово, почти торжественно. Тихонов хорошо знает этот дурацкий фужер. Откинувшись на спинку стула, он сидит, закрыв глаза. Он слышит, как Шарапов со вкусом причмокивает, довольно кряхтит, приговаривает: «Эх, хорошо…» Потом фужер с легким звоном стукается о мрамор письменного прибора, и Шарапов говорит негромко:

Иляна медленно кивнула.

— Подъем, сынок. Поехали с самого начала… Тихонов открывает глаза и перелистывает первую страницу картонной папки, надписанной аккуратным канцелярским почерком: «Уголовное дело № 2834 по факту убийства гр-ки Т. С. Аксеновой. Начато — 14 февраля 1966 года. Окончено…»

– Раду упомянул, что Орден совершал погребальные обряды в лесу. Вы действительно это делали? Вы знали о жертве в поезде?

– Да, – взгляд Иляны застыл, обращенный к толпе, но смотрела она в себя. – Это был мой брат. Когда я узнала, что Молдовеану собирается устроить посмертное бдение в его честь… – Она с трудом сглотнула. – Это противоречит нашим убеждениям. Дачиана помогла мне забрать его тело.

– Значит, в лесу действительно есть место собраний?

Мгновения шли, и я предположила, что Иляна взвешивает свои слова, решая, что может рассказать мне.

– Есть священное место, его охраняют волки. Большинство людей даже близко не подходят к нему благодаря фольклорным историям и случайно найденной кости. – Едва заметная улыбка тенью скользнула по ее лицу. – Мы кормим волков мясом крупных животных. Кости они разбрасывают сами. Это создает хорошую почву для суеверий и страшных историй. Никто не хочет растревожить неупокоенную душу Влада Дракулы.

– Хорошая маскировка, – заметила я. – Мне жаль, что так вышло с твоим братом. Потерять брата ужасно.

– Это так. Но мы можем хранить память о тех, кого потеряли, и черпать из нее силу. – Иляна схватила мою руку, затянутую в перчатку, и нежно пожала. – Ам невое де аэр. Если увидите Дачиану, скажите, что я буду на крыше. Здесь, – она сморщила нос, – слишком душно для меня.

Помахав ей на прощание, я подошла ближе к лестнице, заставляя тревогу опустить голову.

Я стояла, прижавшись бедром к перилам, мое внимание было приковано к толпе красочно одетых гостей. Женщины были одеты в зеленое, и золото, и все оттенки красного, от самых глубоких тонов хвойной древесины до оттенков глинтвейна.

Я провела руками по моему мерцающему лифу. Бледно-желтые и золотые камни были тщательно подобраны и вшиты в изысканную ткань, создавая эффект солнечного света на снегу. Я не смогла бы отрицать, скажи кто-нибудь, что я восхищаюсь платьем и чувствую себя принцессой. Эта мысль повлекла за собой приятные воспоминания о временах, когда бабушка закутывала меня в драгоценные сари.

Я оглядела сверкающий зал, уделяя внимание каждой новой блестящей безделушке. Над окнами и каминами висели еловые ветви, буквально пылая светом. Я заметила ловко вплетенную среди них омелу и успокоилась.

Может быть, я и побалую себя более свободным поведением. Всего на одну ночь. Пронзатель остановлен, академия спасена от гибели, настало время сидеть сложа руки и наслаждаться победой – по крайней мере, пока мы не узнаем, достаточно ли хорошо мы прошли пробный курс. Письма уже недолго оставалось ждать, а с ним и решения нашей судьбы на следующий семестр.

Молодой человек пересек комнату, словно тень. Я следила за тем, как он пробирался мимо танцующих пар; его цель придавала ему уверенности, так что он даже прихватил два бокала пунша с подноса проходящего слуги. Он остановился у подножия лестницы и поймал мой взгляд.

Томас выглядел с ног до головы так царственно, как то предполагало его происхождение, и неважно, сколь далеко он стоял от трона. Мое сердце снова забилось быстрее, когда он пригубил пунш в своем бокале, но пил жадными глотками меня.

Я подобрала бесконечные слои юбок и спустилась по ступенькам, едва уделяя внимание тому, чтобы не посыпаться вниз. Для того, кто едва ли не клялся, что праздники проводит наедине с миссис Харви, вокруг вилось слишком много гостей. Дачиана посрамила бы тетушку Амелию, случись им состязаться в гостеприимстве. Казалось, что на балу присутствовала едва ли не половина жителей Бухареста, и каждую минуту прибывали новые гости. Небольшой тихий вечер с ближайшими друзьями, как же, как же.

Когда я добралась до нижней ступеньки лестницы, я заметила миссис Харви, танцующую с самого края толпы; ее щеки приятно раскраснелись.

– Ты сводишь всех с ума сегодня вечером, Уодсворт. Твоя танцевальная книжечка войдет в легенды, – сказал Томас, подавая мне бокал с той самой полуулыбкой, которую я просто обожала.

Я отпила немного, решив, что мне не помешает выпить для храбрости. Пузырьки щекотно танцевали у меня в горле. Я быстро сделала новый глоток.

– На самом деле большую часть вечера я собираюсь стоять под омелой.

– Может быть, этот план стоит пересмотреть, Уодсворт. Ты же знаешь, омела – паразит, – усмехнулся Томас. – Конечно, я проверю потенциальных женихов, если пожелаешь. Не хотелось бы, чтобы кто-то из них чересчур увлекся. Ведь именно для этого и нужны друзья, верно?

Молодые женщины несомненно должны были увиваться вокруг него. Его темно-каштановые волосы были искусно уложены, его костюм идеально очерчивал худощавую фигуру, и его кожаные туфли сияли, словно само совершенство.

Он был душераздирающе прекрасен.

Часть первая

– Ты выглядишь… довольно обычно, Крессуэлл, – сказала я, почти удачно удерживая честное лицо, потому что он наблюдал за мной, стремясь уловить каждую мелочь.

ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ АБСОЛЮТНОГО

Уголки его рта дрогнули.

Понедельник

– Я, пожалуй, ожидала большего. Чего-то немного… княжеского. Я разочарована, ты ведь даже не напудрил парик.

Ветер успокоился, и снег пошел еще сильнее. Было удивительно тихо, и эту вязкую, холодную тишину внезапно распорол пронзительный скрипучий вопль. Потом еще раз, и еще, как будто кто-то рядом разрывал огромные листы жести. И смолкло.

— Что это? — спросил Тихонов постового милиционера.

– Врушка.

— Павлины проклятущие. Их тут, в Ботаническом саду, в клетке держат. Прямо удивление берет — такая птица важная, а голос у нее — вроде в насмешку.

Не обращая больше на него внимания, я прикончила свой пунш и поставила бокал на проплывающий мимо поднос. Моя голова, казалось, плыла в волнах жидкого тепла, текущего по моим венам, подобно бензину, ждущему только искры, чтобы загореться. Томас откинул голову назад и с удивительной скоростью опустошил свой стакан. Я смотрела, как он снова пьет не столько пунш, сколько меня, несколько вольно разглядывая и оценивая каждый изгиб, который обрисовывало мое платье. Я все еще не могла поверить, что он добыл его для меня.

Он подошел ближе, обвил мою талию рукой и увлек меня в вальс, как только заиграла музыка.

— Ладно. Дайте-ка фонарь.

– Мы обещали друг другу, помнишь?

Тихонов нажал кнопку, и струя света вырубила в серебристой черни зимней ночи желтый вспыхивающий на снегу круг, перечеркнутый пополам человеческим телом. Тихонов подумал, что в цирке так освещают воздушных гимнастов. Он опустился на колени прямо в сугроб и увидел, Что снежинки, застрявшие в длинных ресницах, в волосах, уже не тают. Большие глаза были открыты, казалось, что женщина сейчас прищурится от яркого света фонаря, снежинки слетят с ресниц и она скажет: «Некстати меня угораздило здесь задремать».

– Хммм?

Но она лежала неподвижно, широко разбросав руки и с удивленной улыбкой смотрела сквозь свет в низкое, запеленатое снегопадом небо. А снег шел, шел, шел, будто хотел совсем запорошить ее каменеющее лицо. Тихонов легко, едва коснувшись, провел по ее лицу ладонью, погасил фонарь, встал. Коротко бросил:

Было очень трудно сосредоточиться на чем-то, кроме его уверенных шагов, ведущих меня по залу, – один опьяняющий круг за другим. Сложно сказать, виноват ли был в этом пунш или целиком и полностью молодой джентльмен передо мной. Я положила одну руку ему на плечо, а другую в ладонь, позволив волшебству музыки и фантастической атмосфере подхватить и понести меня. Это была зимняя страна чудес, полная противоположность тому аду, который мы прошли.

— В морг…

– Когда мы еще были в Лондоне, – Томас почти касался губами моего уха, громко шепча и разжигая пламя в моей крови, – мы обещали. Никогда не лгать друг другу.



Он прижал меня к себе так тесно, что между нами не осталось расстояния, требуемого правилами приличия. Я обнаружила, что совершенно не против, когда он закружил меня в вихре юбок. Толпа танцоров походила на гобелен с праздничным сюжетом. Остальная часть комнаты растворилась во сне, на который можно было не обращать внимания. Это было прекраснее мечты или сна, что-то более ощутимое лежало в моих руках. Мне нужно было только протянуть руку и успокоиться, зная, что он надежен. Он не был призраком из прошлого.

Тихонов держал сумку осторожно, за углы, медленно поворачивая ее под косым лучом настольной лампы. Черная кожа, блестящий желтый замок в тепле сразу же покрылись матовой испариной. Комочек снега, забившийся в боковой сгиб, растаял и упал на стол двумя тяжелыми каплями.

Стас щелкнул замком и перевернул сумку над листом белой бумаги. Сигареты «Ява», блокнот, шариковый карандаш, коробочка с тушью для ресниц, десятирублевка, мелочь, пудреница, белый платочек со следами губной помады. Из-за этого платка Стас почувствовал себя скверно, как будто без разрешения вошел он в чужую жизнь и подсмотрел что-то очень интимное. Даже не в жизнь — сюда он опоздал. Он пришел в чужую смерть и, уже не спрашивая согласия участников всего свершившегося, будет смотреть и разбираться — до самого конца.

– Хочешь правды, Крессуэлл?

Из бокового кармашка сумки Тихонов вынул удостоверение и конверт. В коричневой книжечке с золотым тиснением написано: «Аксенова Татьяна Сергеевна является специальным корреспондентом газеты «Страна Советов» И сбоку — фото: лицо с большими удивленными глазами и улыбкой в уголках губ. Тихонов подумал, что обычно фотографии на документах почему-то удивительно не похожи на людей, личность которых они удостоверяют. А эта — похожа. Даже после смерти. Конверт был без марки, со штампом «доплатное» и московскими штемпелями отправки и получения. Внутри лежал лист бумаги, неаккуратно вырванный из ученической тетрадки «в три косых». Размашистым почерком: «Вы скверная и подлая женщина. Если вы не оставите его в покое, то очень скоро вам будет плохо. Вы поставите себя в весьма опасное положение». Тихонов покачал головой: «Неплохой ангажемент». «Москва, Теплый переулок, д. 67, кв. 12. Аксеновой Т. С.» Снял трубку:

— Адресное? Тихонов из МУРа. Дайте справку на Аксенову Татьяну Сергеевну, журналистку. Так, так. Все правильно. Нет, это я не вам. Спасибо.

Я обвила руками его шею, пока наши тела окончательно не постигло смущение. Единственная мысль, поглотившая мой разум, состояла в том, чтобы прижаться к нему еще теснее, чтобы он тоже загорелся. Никто, казалось, не заметил моего неблаговидного поведения, но даже если бы было иначе, в тот момент мне это было безразлично.

Обратного адреса на конверте нет. Письмо было получено два дня назад.

– Скажи мне, – Томас склонился опасно близко ко мне. Он провел руками по моей спине, успокаивая и дразня одновременно. – Пожалуйста.

В блокноте исписаны только первые две страницы. Собственно, не исписаны, а изрисованы. Какие-то фигурки, половина человеческого корпуса, потом незаконченный набросок одутловатого мужского лица. И отдельные короткие фразы, слова между рисунками: «Корчится бес», «Белые от злобы глаза», «Старик Одуванчик», «Страх растворяет в трусах все человеческое», «Ужасно, что все еще…»

Я не заметила, как мы оказались в нише между папоротниками в кадках. Их огромные веерообразные листья надежно заслонили нас от празднества, бушующего снаружи. Мы были одни, вдали от посторонних глаз, вдали от правил и ограничений общества.

Тихонов проборматал себе под нос:

— Как жаль, что я не владею дедуктивным методом…

Томас заправил мне за ухо прядь волос; его лицо было немного грустным для того места, где мы расположились.

– Моя мама обожала бы тебя. Она всегда говорила, что мне нужен партнер. Равный. Тот, кто в роли мужа никогда не будет ни самодовольным собственником, ни подкаблучником.


«…3 а к л ю ч е н и е
Я, судебно-медицинский эксперт Сорокин, на основании изучения обстоятельства дела и данных судебно-медицинского исследования… с учетом:
1) характера раневого канала, направленного сзади вперед, сверху вниз, несколько слева направо и слепо заканчивающегося на внутренней поверхности четвертого левого ребра;
2) особенностей краев раны — круглой формы, ровных, без осаднения;
3) наличия в левой лопаточной кости округлого отверстия, повторяющего форму оружия, диаметр которого соответствует размеру раны;
4) отсутствия поясков осаднения и ожога —
прихожу к заключению, что смерть Аксеновой наступила в результате проникающего ранения левого легкого и сквозного ранения сердца, с последующей тампонадой его, причиненного длинным (не менее 17–18 см) остроконечным орудием, действующим по направлению своей продольной оси, вероятнее всего, толстым шилом…»


Он оглянулся на толпу, его глаза затуманились.

Тихонов даже присвистнул:

— Ничего себе! Шилом! Прямо пещера Лейхтвейса какая-то!

– Быть здесь… сложно. Гораздо сложнее, чем я думал. Я вижу ее буквально во всем. Это глупо… но я часто задаюсь вопросом, будет ли она гордиться мною. Независимо от того, что говорят обо мне другие. Я не знаю, что она могла бы подумать.

Шарапов еще раз внимательно просмотрел акт экспертизы.

— Да-а, дела…

У Шарапова привычка такая: «да» он говорит врастяжку, будто обдумывая следующее слово.

Я провела рукой по его груди, увлекая Томаса глубже в нишу. Темнота придавала мне уверенности и создавала уют, как это никогда не удавалось свету.

— Шилом. Надо же! Так что у тебя есть, Стас?

– Она гордилась бы, – сказала я. Томас поерзал в своем костюме, пристально глядя в пол. – Хочешь узнать, что я думаю? Правда?

— Вот смотри, Владимир Иваныч: план, составленный по обмеру, и показаниям очевидиц — Евстигнеевой и Лапиной — на месте убийства. Длина тропинки — сто восемнадцать метров. Тело Аксеновой лежало на расстоянии двадцати четырех метров от дома шестнадцать. Обе свидетельницы утверждают, что молодой парень, высокий, в черном пальто, обогнал Аксенову метров за десять-двенадцать от этого места. Это-то и непонятно. После того как он ударил ее шилом в спину — больше ведь и некому, — она сделала еще около двадцати шагов и упала, даже не вскрикнув.

— Ладно, поехали на место…

– Да, – он без тени смущения посмотрел мне в глаза. – Даже если это будет скандально. Это чуточку слишком серьезно, как по мне.



Все длилась эта бесконечная ночь. Снегопад немного стих, и прожектор с оперативной машины просвечивал почти всю тропинку — от дома шестнадцать до корпусов гостиницы «Байкал».

– Ты выглядишь довольно…

Шарапов сказал:

— Здесь она упала. Ему осталось пройти всего метров десять, потом он исчез в тени от дома шестнадцать. Видишь, дом заслоняет свет фонарей на шоссе. Поэтому Лапина его и не видела.

Мое сердце затрепетало. Томас смотрел на меня так пристально, как будто пытался разгадать какую-то тайну, которую и я все еще только могла бы открыть для себя. Я вглядывалась в его золотистые глаза и видела в них отражение собственных эмоций. Больше никаких стен и никаких игр.

— Может быть, — сказал Тихонов. — Но что-то здесь не то…

Он махнул рукой, и прожектор на оперативной машине погас.

Мгла непроницаемая, прошитая белесыми стежками снегопада, повисла над пустырем.

– Ты выглядишь так, словно собираешься перестать обещать, что поцелуешь меня, князь Дракула.

— Земля была безвидна и пуста, и тьма царила над бездной, — грустно сказал Шарапов.

Они прошли по тропинке до шоссе, где ветер на столбах с визгом раскачивал фонари. Последней дорогой Тани Аксеновой, которую она не прошла до конца. Здесь снегопад сатанел совершенно, липнул к лицу, лез в рукава и за шиворот. Хлопнула сухо, как затвор, дверца машины, и Шарапов сказал:

Он вздрогнул, словно мои слова ужалили его. Я потянулась и заставила его снова повернуться ко мне.

— На Петровку…

Вторник

– Просто уже сделай это, Крессуэлл.

Ключ слегка заедало в замке, и, чтобы открыть дверь, его надо было быстро покрутить несколько раз налево-направо, дергать туда и обратно Тихонов чертыхнулся, но ключ повернул все-таки нежно, дверь открылась. В кабинете было сине от утренних зимних сумерек и холодно. «Хозяйственнички… — меланхолично подумал Стас, — окна, наверное, заклеют к Первомаю». Стекло покрылось толстой узорной изморозью. Не снимая пальто, Тихонов подошел к столу и включил электрическую плитку. Медленно, лениво завишневела спираль, теплые струйки воздуха стали ласкаться о покрасневшие, замерзшие пальцы. «Перчатки на меху надо купить», — так же безразлично подумал Стас и сразу забыл об этом. Снял пальто, толстый мохеровый шарф бросил на спинку стула. После вчерашней ночи он чувствовал себя разбитым. От теплого воздуха плитки его снова потянуло в сон. «Хорошо бы пойти в ночные сторожа. Сидишь себе в тулупе, в валенках, в малахае на свежем воздухе. И спишь. Красота! А утром сменился — и снова спишь. Лафа!» — Стас засмеялся тихонько, вспомнив это слово. Во время войны у всех мальчишек высшую меру блаженства обозначало слово «лафа». А потом, так же неожиданно, как и появилось, оно исчезло бесследно.

Вспышка понимания озарила все его черты, и его губы наконец без стеснения коснулись моих. Мы уперлись в стену, и во весь его рост меня окутало тепло. Его руки скользнули по моему телу и запутались в волосах, когда поцелуй стал глубже. Мир, затянутый в корсет, рухнул. Рамки и правила были путами прошлого.

Тихонов встал, походил по кабинету. «Начнем обзванивать автобусное хозяйство». Звякает диск телефонного аппарата.