Она вынула из кармана и положила на стол круглый предмет. Сначала Фаулз принял его за моток черной изоляционной ленты, потом сообразил, что это лента для пишущей машинки.

Матильда подошла к этажерке, сняла с полки «Оливетти» и поставила на стол.

– Мне нужны полные признательные показания, Фаулз.

– Показания?..

– Прежде чем вас прикончить, я хочу, чтобы вы оставили письменный след.

– След чего?

– Я хочу, чтобы все узнали, что вы совершили. Хочу, чтобы все уяснили: Натан Фаулз – убийца. Поверьте, вам не выситься в будущем на почетном пьедестале!

Он покосился на пишущую машинку, поднял на нее глаза и попытался возразить:

– Будь я даже убийцей, против моих книг ты бессильна.

– Знаю, нынче очень модно разделять человека и художника: некто вытворял чудовищные вещи, но остается гениальным художником. Не обессудьте, но я рассуждаю по-другому.

– Здесь можно спорить до посинения. Сам художник, предположим, смертен, но произведение искусства тебе не убить.

– А по-моему, ваши книги переоценивают.

– Не в том дело. В глубине души ты сознаешь мою правоту.

– Из глубины моей души так и рвется желание всадить в вас пару пуль, Натан Фаулз.

Она вдруг нанесла ему жестокий удар прикладом в почки и заставила сесть. Фаулз упал в кресло и крепко стиснул зубы.

– Думаешь убить человека – это так просто? Думаешь, твои совпадающие улики наделяют тебя правом отправить меня на тот свет? Всего лишь потому, что тебе это взбрело в голову?

– Ваша правда, у вас есть право на защиту. Предоставляю вам возможность выступить в роли адвоката: валяйте, оправдывайтесь! Вы так любите повторять в интервью: «С детских лет я воевал одним и тем же оружием: старой погрызенной ручкой и блокнотом со страницами в клеточку». Я расширяю ваш арсенал: вот вам пишущая машинка, пачка бумаги и полчаса времени.

– Чего тебе, собственно, нужно?

Матильда прибегла к последнему доводу: приставила к виску писателя ствол.

– Правды! – крикнула она.

– Ты решила, что правда позволит тебе обнулить прошлое, перестать терзаться, все начать сначала? – бесстрашно проговорил он. – Как мне ни жаль, но это иллюзия.

– Сама разберусь.

– Правды не существует, Матильда! Вернее, она существует, но она подвижна, она живая, она непрерывно меняется.

– Мне осточертели ваши софизмы, Фаулз.

– Хочешь ты этого или нет, человечество неделимо. Мы находимся в серой, нестабильной зоне, где лучший из людей способен взять и совершить наихудшую гадость. Зачем тебе взваливать на себя такую ношу – правду, с которой ты не сумеешь жить? Тебе хочется брызнуть на открытую рану кислотой?

– Я не нуждаюсь в защите. Без вашей я, по крайней мере, обойдусь, – фыркнула она и указала на пишущую машинку. – За дело! Хватит тянуть. Изложите вашу версию: никаких завитушек, только голые факты. Без стилистических ухищрений, без поэзии, без отступлений, без напыщенности. Текст нужен мне через полчаса.

– Нет, я не…

От еще одного удара прикладом он сдался, скорчил от боли гримасу и медленно заправил ленту в машинку.

Что ж, если уже сегодня ему суждено умереть, пусть это будет смерть за пишущей машинкой. Здесь он был на своем месте. Здесь ему всегда было лучше всего. Спасать свою шкуру, щелкая по клавиатуре, – вызов, который он способен принять.

Для разогрева он настукал первое пришедшее в голову – фразу из Жоржа Сименона, своего учителя, показавшуюся ему наиболее соответствующей положению: «До чего меняется жизнь, когда сначала ее проживешь, а потом разберешь по косточкам».

От прикосновения пальцев к клавишам после двадцатилетнего перерыва его пробила дрожь. Ему очень этого не хватало, но он расстался с писательством не по своей воле. Воля бывает бессильна, когда к виску приставляют ствол.

«Я познакомился с Суазик Ле Гаррек весной 1996 года в самолете, летевшем из Нью-Йорка в Париж. Она сидела рядом со мной, у иллюминатора, погруженная в чтение моего романа».

Лиха беда начало! Он немного поколебался, бросил напоследок на Матильду взгляд, говоривший: «Еще есть время остановиться, не срывать чеку с гранаты, от взрыва которой погибнем мы оба».

Но ответный взгляд Матильды говорил одно: «Швырните наконец вашу гранату, Фаулз. Брызните вашей кислотой…»

13

Мисс Сараево

До чего меняется жизнь, когда сначала ее проживешь, а потом разберешь по косточкам! Жорж Сименон. Голубая комната
Я познакомился с Суазик Ле Гаррек весной 1996 года в самолете, летевшем из Нью-Йорка в Париж. Она сидела рядом со мной, у иллюминатора, погруженная в чтение моего романа. Это был только что вышедший «Американский городок», купленный в аэропорту. Я, не представляясь, поинтересовался, как ей книга, – она уже прочла сотню страниц. Там, над облаками, она преспокойно ответила, что книга ей совершенно не нравится и что она никак не поймет, чем вызвано повальное увлечение этим автором. Я заметил, что Натан Фаулз только что удостоился Пулитцеровской премии, на это она возразила, что ни во что не ставит литературные премии и что все эти триумфальные ленты поперек обложек только их уродуют, хотя задуманы как приманки. Я попробовал произвести на нее впечатление цитатой из Бергсона: «Мы не видим самих вещей, мы чаще всего ограничиваемся наклеенными на них этикетками»[15], но она осталась к ней равнодушна.

Немного попыхтев, я не выдержал и признался, что я и есть Натан Фаулз, но и это не пробило стену ее равнодушия. Что, правда, не помешало нам занять все шесть часов перелета дискуссией. Вернее, это я упорно отвлекал ее своими вопросами от чтения.

Суазик была 30-летним врачом. Мне было 32 года. Она урывками поведала мне свою историю. В 1992 году, отучившись, она подалась в Боснию, к своему тогдашнему бойфренду, оператору телеканала «Антенн‐2». Тогда как раз начиналась осада Сараево, самая протяженная в современных войнах. Ее дружок через несколько недель не то вернулся во Францию, не то поехал освещать другие конфликты. Суазик осталась, стала сотрудничать с работавшими там гуманитарными организациями. На протяжении четырех лет она разделяла тяготы трехсот пятидесяти тысяч горожан, посвящая все силы помощи осажденному городу.

Я не смогу прочесть тебе пространную лекцию, но если ты хочешь что-то понять во всем этом, в моей истории и – рикошетом – в истории твоей семьи, то изволь погрузиться в тогдашнюю реальность – распад Югославии в годы после падения Берлинской стены и исчезновения СССР. После войны маршал Тито объединил бывшее Югославское королевство в коммунистическую федерацию из шести балканских стран: Словении, Хорватии, Черногории, Боснии, Македонии и Сербии. После крушения коммунизма на Балканах произошел всплеск национализма. В условиях растущего напряжения Слободан Милошевич, сильный лидер, гальванизировал идею Великой Сербии, которая объединила бы все сербские меньшинства. Словения, Хорватия, Босния и Македония провозгласили друг за другом независимость, что повлекло череду кровавых конфликтов. На фоне этнических чисток и бессилия ООН война в Боснии вылилась в бойню, унесшую жизни более чем сотни тысяч человек.

К моменту знакомства со мной Суазик была физически и нравственно травмирована сараевской эпопеей, четырьмя годами ужаса, непрерывных бомбежек, голода, холода, свиста пуль, хирургических операций часто без анестезии. Суазик была из тех, кто не мог равнодушно пройти мимо человеческих страданий. Но все это не прошло для нее самой бесследно. Мучения мира – тяжкий груз, способный раздавить того, кто взваливает его себе на плечи.

* * *

Мы приземлились в Руаси в 7 утра, в гнетущем тумане. Попрощавшись, я встал в очередь на такси. Все приводило меня в отчаяние: невозможность снова с ней увидеться, промозглая сырость утра, теснившиеся в небе грязные тучи, которые я воспринимал как единственный горизонт своей жизни. Но какая-то сила заставила меня действовать. Знаешь греческое понятие «кайрос»? Это решающий момент, который нельзя пропустить. Какой бы беспросветной ни была жизнь, небо хотя бы раз предоставляет реальный шанс изменить свою судьбу. «Кайрос» – это способность ухватиться за такую протянутую жизнью соломинку. Вот только момент для этого обычно до обидного скоротечен. И повторных попыток жизнь не обещает. Словом, в то утро я понял, что должно произойти что-то крайне важное. Я ушел из очереди и стал искать Суазик по всему терминалу. В конце концов я нашел ее в очереди на автобус и сообщил, что приглашен на встречу с читателями на один средиземноморский остров. Не хочет ли она отправиться туда со мной? Так прямо и предложил. Порой «кайрос» настигает одновременно двоих: Суазик без колебания согласилась, и мы в тот же день отправились на остров Бомон.

Мы провели на острове две недели и влюбились в него, как влюбились друг в друга. Это было мгновение вне времени, из тех, что подбрасывает порой мерзавка-жизнь, чтобы заставить нас поверить в реальность счастья. Ожерелье из ослепительных, как жемчуг, моментов. Обезумев, я вложил в «Южный Крест» все, что заработал за десяток лет на авторских правах. Упиваясь нашими счастливыми деньками, я воображал, что нашел идеальное место, чтобы растить наших детей. Мне уже виделось, как я пишу здесь свои будущие романы. Но я ошибался.

* * *

Следующие два года мы вели жизнь безупречно гармоничной пары, хоть и не всегда были вместе. Встречаясь, мы отправлялись в Бретань – Суазик была оттуда родом, там жила ее семья, а потом в наше убежище, в «Южный Крест». Возрожденный этой новой любовью, я начал роман, назвав его «Непобедимое лето». Остальное время Суазик посвящала своей гуманитарной деятельности: возвращалась на дорогие ее сердцу Балканы, где сотрудничала с Красным Крестом.

Увы, в том углу мира еще не иссякли ужасы войны. В 1998 году запылало Косово. Извини, придется продолжить лекцию по истории, иначе ты не поймешь произошедшего. Косовская территория – это автономная провинция Сербии, населенная преимущественно албанцами. С конца 80-х годов Милошевич подтачивал ее автономию, потом Сербия решила снова завладеть ею, начав селить там сербов.

Часть косоваров оказалась изгнанной за границу. Организовалось сопротивление – сперва мирное, во главе с Ибрагимом Руговой, «Балканским Ганди», прославившимся отказом от насилия, а потом и вооруженное: возникла Армия освобождения Косово, чей тыл находился в Албании, где она, воспользовавшись крушением режима, завладела большим количеством оружия.

В этой косовской войне, в самом конце декабря 1998 года, погибла Суазик. Из сообщения МИДа, полученного ее родителями следовало, что она сопровождала английского военного фотографа, снимавшего репортаж в тридцати километрах от Приштины, и попала в засаду. Ее тело переправили во Францию и 31 декабря предали земле на маленьком бретонском кладбище Сен-Марин.

* * *

Смерть любимой меня сокрушила. Полгода я прожил затворником, пил запоем, сидел на таблетках. В июне 1999 года я объявил, что прекращаю писать, потому что больше не желаю, чтобы обо мне слышали.

Планета тем временем продолжала крутиться. Весной 1999 года, после нескончаемых проволочек, ООН решилась наконец на вмешательство в Косово, обернувшееся бомбардировками с воздуха. В начале следующего лета сербские силы ушли из Косова, ставшего международным протекторатом под мандатом ООН. В войне погибли пятнадцать тысяч человек, тысячи пропали без вести. Значительная их часть были мирными жителями. И все это творилось в двух часах лета от Парижа.

* * *

Осенью я решил сам побывать на Балканах: сначала в Сараево, потом в Косово. Хотел увидеть места, так много значившие для Суазик, посвятившей им последние годы жизни. Там еще тлели угли раздора. Я встречался с косоварами, босняками, сербами. Это были суровые люди, потерявшие ориентиры за десять лет, проведенных среди огня и хаоса, а теперь пытавшиеся кое-как восстановить нормальную жизнь. Я искал следы Суазик, мне виделся ее призрак то на углу улицы, то в саду, то в лазарете. Призрак не покидал меня, сопровождал мою боль. У меня разрывалось сердце, но иначе было не выжить.

Помимо воли, ведя там и сям разговоры, я накапливал сведения от людей, сталкивавшихся с Суазик накануне ее гибели. Чье-то признание вело к вопросу еще кому-то и так далее. Мало-помалу из разрозненных клочков сплелась паутина, и мой первоначальный скорбный путь превратился в нешуточное расследование обстоятельств, стоивших Суазик жизни. Я давно не выполнял ничьих заданий, но не утратил со времен участия в гуманитарных проектах рефлексы и хватку. Оставались кое-какие связи, а главное, я располагал временем.

* * *

Я бесконечно ломал голову над вопросом, что делала Суазик в компании молодого журналиста «Гардиан». Его звали Тимоти Меркурио. Мысль о любовной связи я решительно отметал, к тому же узнал потом, что Меркурио был открытым геем. Но и в то, что они очутились в таких опасных местах случайно, мне не верилось. Суазик владела сербско-хорватским. Вероятнее всего, журналист попросил ее помочь ему в беседах с местными жителями. До меня доходили слухи, что Меркурио расследовал деятельность «Дома дьявола», албанской фермы, превращенной в центр содержания заключенных и торговли человеческими органами.

Существование в Албании косовских центров содержания заключенных не было сенсацией. Албания служила тыловой базой для Армии освобождения Косово, устраивавшей там свои концентрационные лагеря. Но «Дом дьявола» был структурой иного рода. По слухам, туда свозили заключенных – в основном сербов, но также и албанцев, обвиненных в сотрудничестве с Сербией, – которых сортировали по медицинским критериям. После этой мрачной селекции некоторых убивали выстрелом в голову для изъятия органов. Поговаривали, что этим бесчеловечным бизнесом заправляет «Кучедра» – тайная мафиозная организация.

* * *

Я не знал, как относиться к этим слухам. Сперва они казались мне безумными, ведь тогда не переводились преувеличенные россказни, призванные дискредитировать ту или иную сторону. Тем не менее я решил сам довести до конца затеянное Меркурио и Суазик расследование – кому, как не мне, этим заняться? В то время в бывшей Югославии насчитывались десятки тысяч пропавших без вести. Доказательства быстро улетучивались, люди боялись открывать рот. Тем не менее я не собирался отступать, и чем дальше, тем меньше у меня оставалось сомнений в существовании «Дома дьявола».

Постепенно я очертил круг потенциальных свидетелей торговли человеческими органами, но стоило перейти к подробностям, как у них исчезала охота говорить. Многие, с кем я встречался, были крестьянами и мелкими ремесленниками, люди из «Кучедры» насмерть их запугали. Я уже тебе о ней рассказывал, помнишь? Это злобный рогатый дракон из албанского фольклора, дьяволица о девяти языках, с серебряными глазами, с длинным колючим туловищем и двумя огромными крыльями. В народе живет поверье, что Кучедре подавай человеческих жертвоприношений, иначе она изрыгнет огонь и залитую кровью землю пожрет пламя.

В конце концов мое упорство принесло плоды: я набрел на водителя, перевозившего заключенных в Албанию. Казалось, нашей торговле не будет конца, но в итоге он согласился отвезти меня в «Дом дьявола». Так я оказался на заброшенной ферме посреди леса. Я долго бродил там, не находя ничего, за что можно было бы зацепиться. Трудно было поверить, что раньше здесь занимались медицинскими манипуляциями. До ближайшей деревни было десять километров. Деревенские жители были настроены враждебно, стоило мне поднять эту тему, как люди проглатывали язык, настолько боялись мести «Кучедры». Чтобы я от них отвязался, они притворялись, что не могут связать по-английски двух слов.

Я провел там несколько дней. В конце концов жена дорожного рабочего, тронутая моим рассказом и пожалевшая меня, пересказала то, что слышала от мужа. «Дом дьявола» служил всего лишь транзитно-сортировочным пунктом, где заключенных подвергали всевозможным медицинским обследованиям, брали у них анализы крови. Затем выявленных таким способом будущих доноров отвозили в небольшую подпольную клинику «Феникс» в пригороде Истока.

* * *

Следуя указаниям доброй женщины, я нашел клинику «Феникс». Зимой 1999 года она превратилась в развалюху, откуда мародеры вынесли все, что смогли. Остались две-три ржавые койки, какая-то сломанная аппаратура, мусорные корзины, полные пластиковых пакетов, кучи пустых пузырьков из-под лекарств. Все решила встреча с прятавшимся там бродягой, конченым наркоманом. Он назвался Карстеном Кацем, анестезиологом из Австрии, раньше работавшим в клинике. Как позже выяснилось, он был известен под презрительными прозвищами Торговец Песком и Дежурный Аптекарь.

Я пристал к нему с вопросами о клинике, но он был не в том состоянии, чтобы толково отвечать. Он обильно потел, глаза бегали, он извивался от боли. Ради дозы этот безнадежный морфинист был на все готов. Я пообещал раздобыть для него желаемое, отправился в Приштину и стал рыскать там в поисках алкалоидов. Доллары отпирали любые двери, и я нагрузился морфием, как верблюд.

Я вернулся в клинику уже в темноте. Карстен был страшен, как зомби. Он превратил вентиляционный канал в дымоход и развел огонь, подкармливая его картонками. При виде ампул морфия он набросился на меня, как одержимый. Я сам сделал ему инъекцию и долго ждал, пока он хоть немного угомонится. А потом бывший анестезиолог сел за стол и все мне выложил.

Начал он с подтверждения функции «Дома дьявола» как сортировочного пункта, откуда часть заключенных отвозили в клинику «Феникс». Здесь их убивали выстрелом в голову, а органы – чаще всего почки – вырезали для трансплантации. Я не удивился, услышав, что реципиентами были богатые иностранцы, готовые заплатить за операцию 50–100 тысяч долларов. «Бизнес был хорошо отлажен», – продолжил Карстен. Он утверждал, что знает поименно и в лицо боевиков «Кучедры», и троицу их главарей: косовского вояку, албанского мафиози и французского хирурга Александра Вернея. Первые два командовали поимкой и перевозкой заключенных, а твой отец, Матильда, отвечал за всю медицину. Кроме Карстена, он завербовал группу медиков: двух хирургов, турка и румына, и санитара грека. Эти типы были профессионалами, но их верность клятве Гиппократа вызывала сильные сомнения.

По словам Карстена, в клинике «Феникс» провели с полсотни диких операций. Бывало, что почки для пересадки отправляли самолетом за границу. Я выжал австрийца досуха, соблазняя его все новыми ампулами морфия. Торговец Песком настаивал на своем: истинный мозг всего предприятия – Александр Верней, это он все придумал и организовал. Хуже того, Косово было не первой площадкой, где орудовал твой папаша, здесь всего лишь получила развитие хорошо освоенная схема, проверенная им в ходе прежних гуманитарных миссий. Благодаря своей сети информаторов и высокому положению Верней имел доступ к базам данных многих стран. Так он устанавливал контакты с родителями тяжелобольных людей, готовыми платить за органы любые деньги. Все оплачивалось, конечно, наличными или путем банковских переводов в офшоры.

Я достал из кармана пальто очередные две ампулы морфия. Бедняга впился в них безумным взглядом.

«Теперь я хочу, чтобы ты рассказал мне про Тимоти Меркурио».

«Парень из «Гардиан»? – сразу вспомнил он. – Он выслеживал нас не одну неделю. Его вывел на нас информатор, косовский санитар, сотрудничавший с нами на первых порах».

Австриец свернул самокрутку и затянулся так отчаянно, словно от этого зависела его жизнь.

«Боевики «Кучедры» много раз запугивали Меркурио, чтобы заставить его бросить расследование, но журналисту хотелось погеройствовать. Однажды вечером охрана засекла его прямо здесь с камерой наготове. Неосторожность, за которую он жестоко поплатился».

«Он был не один?»

«Нет, при нем была блондинка, ассистентка-переводчица».

«Вы их прикончили?»

«Не мы, сам Верней. Другого выхода не было».

«Как поступили с телами?»

«Отправили в Приштину, чтобы все подумали, что эта парочка попала в засаду. Грустная история, но плакать по ним я не стану. Меркурио хорошо знал, как сильно рискует, если решит сюда сунуться».

* * *

Ты требовала правды, Матильда, ну так получай: твой отец не был блестящим и благородным врачом, за которого себя выдавал. Он был преступником, убийцей, чудовищем с десятками трупов на совести. Он собственными руками убил единственную женщину, которую я любил.

* * *

Я вернулся во Францию с твердым решением расправиться с Александром Вернеем. Но сначала я расшифровал и припрятал все привезенные с Балкан показания. Я проявил и рассортировал все кадры, которые сделал, просмотрел и отредактировал все видеозаписи, долго расследовал прежние преступления твоего отца. Так сформировалось полное, убедительное досье. Я хотел не только убить Вернея, но и предъявить миру доказательства его деяний. Это то самое, что ты собиралась сделать в отношении меня.

Когда была закончена вся подготовительная работа, когда настало время приступить к главному, я стал за ним следить, практически не спуская с него глаз. Я плохо понимал, как делается такая работа. Мне хотелось продлить его мучения, хотелось, чтобы он испил чашу до дна. Но с течением времени я осознал очевидное: задуманная мною месть была слишком милосердной. Убив Вернея, я рисковал представить его жертвой, слишком быстро снять его с Голгофы. Нужно было растянуть его муки.

11 июня 2000 года я пришел в ресторан «Dome» на бульваре Монпарнас, излюбленное место твоего отца, и отдал метрдотелю фотокопию обвинительного досье на Вернея с просьбой вручить его ему. После этого я ускользнул, не замеченный твоим отцом. Мой план состоял в том, чтобы назавтра передать все собранные данные полиции и прессе. Просто я не устоял перед искушением до рвоты его напугать и дать ему несколько часов – пусть успеет представить во всех подробностях свою незавидную дальнейшую участь. Пусть помучается, пусть постепенно поймет, какой силы цунами переломает кости ему самому, погубит жизнь его жене, детям, родителям.

Эти несколько часов я пробездельничал дома. Меня не оставляло ощущение, что Суазик умерла во второй раз.

* * *

– ЗИДАН – ПРЕЗИДЕНТ! ЗИДАН – ПРЕЗИДЕНТ!

Ближе к 11 вечера меня – потного, с раскалывающейся головой – разбудили крики футбольных болельщиков, праздновавших победу французской команды. Я пил несколько часов и теперь плохо соображал. Я мучился тревогой. Какой окажется реакция Вернея, явно одержимого субъекта? На то, что он будет сидеть сложа руки, надежды практически не было. Я сделал шаг, не подумав о последствиях, не позаботившись об участи его жены и двоих детей.

Недоброе предчувствие выгнало меня из дому. Я сразу перешел с шага на бег. Добежав до паркинга Монталамбер, я сел в свою машину, переехал через Сену и помчался к саду Ренела. На бульваре Босежур, перед домом твоих родителей, я сразу понял, что дела плохи. Электрические ворота подземного гаража были открыты. Я заехал внутрь и выскочил из «Порше».

События резко ускорились. Пока я ждал лифта, сверху донеслось два выстрела. Я помчался по лестнице на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки. Дверь вашей квартиры была приоткрыта, я вошел и напоролся на твоего отца, вооруженного помповым ружьем. Пол и стены прихожей были забрызганы кровью. Я увидел в коридоре два трупа: твоей матери и брата. Следующей в его списке была ты. Как многих других до него, твоего отца обуяла жажда убивать: он расправлялся со своей семьей, прежде чем убить себя. Я набросился на него, пытаясь разоружить. Мы дрались на полу, раздался выстрел, пуля размозжила ему голову.

Так, сам того не зная, я спас тебе жизнь.

14

Двое беглецов из небытия

Ад пуст, все дьяволы сюда слетелись. Уильям Шекспир. Буря
1

Комнату озарили ослепительные вспышки молнии, за ними последовали громовые раскаты. Матильда, сидя за столом в гостиной, завершала чтение признаний Натана Фаулза. После этого мучительного испытания ей казалось, что она больше не сможет дышать, как будто из комнаты выкачали весь кислород и ей грозит удушье.

В подтверждение написанного Фаулз вынул из шкафа три пухлые папки, громоздившиеся теперь рядом с машинописными страницами.

Перед глазами Матильды лежали неопровержимые доказательства чудовищных злодеяний ее отца. Она требовала правды, но правда оказалась настолько невыносимой, что пол у нее под ногами встал дыбом, сердце колотилось с такой скоростью, что едва не лопались сосуды. Фаулз предупреждал, что кислота будет очень едкой. Он не только сдержал слово, но и плеснул кислотой прямо ей в глаза.

Весь ее гнев был направлен на саму себя. Как она могла прожить столько лет совершенно слепой? Ни в юности, ни позже, после смерти родителей, она всерьез не интересовалась происхождением семейных денег. Квартира площадью 200 квадратных метров на бульваре Босежур, шале в Валь д’Изер, летний дом на мысе Антиб, отцовская коллекция часов, материнские наряды, не помещавшиеся в гардеробной размером с немаленькую квартиру… Она, журналистка, расследовавшая делишки политиков, заподозренных в растрате общественных средств, случаи уклонения от уплаты налогов, аморальные поступки крупных безнесменов, – она ни разу не сообразила покопаться у себя под носом! Вечная история про соломинку в чужом глазу и про бревно в собственном!

Она увидела через окно стоящего на балконе Фаулза. Защищенный от дождя деревянными планками козырька, он неподвижно смотрел на горизонт. Рядом с ним нес караул верный Бранко. Матильда потянулась за помповым ружьем, которое положила на время чтения на стол. Приклад из орешника, страшная рогатая Кучедра на стальном цевье… Теперь она знала, что это то самое ружье, расстрелявшее ее родных.

«Что дальше?» – спросила себя Матильда.

Для завершения картины напрашивалась пуля в висок. Сейчас это воспринималось как облегчение, избавление. Бесчисленное количество раз она винила себя за то, что не умерла вместе с братом. Еще можно было бы застрелить Фаулза, спалить его признания и собранное им досье, любой ценой уберечь память Вернеев от поругания. Семейная тайна такого рода – несмываемое пятно, позор, отбивающий желание заводить детей. Став публичным, позор вроде этого на долгие годы отравит жизнь вашим потомкам. Было и третье решение – убить Фаулза, а потом покончить с собой, чтобы у всей этой истории не осталось свидетелей. Решительно выкорчевать проказу «дела Вернеев».

Она все время видела мысленным взором Тео. Ее не оставляли щемящие счастливые воспоминания. Дышащая добротой веселая мордашка брата, дырка между передними зубами. Тео был сильно привязан к сестре, безоглядно ей доверял. Часто, когда он чего-то пугался – темноты, сказочных чудовищ, хулиганов на год старше его, грозивших поколотить его на переменке, – она возвращала ему уверенность, твердила, что беспокоиться не о чем, обещала, что всегда будет рядом в случае необходимости. Все эти обещания не стоили выеденного яйца, потому что в тот единственный раз, когда она действительно ему понадобилась, она не смогла ему помочь. Хуже того, спряталась в своей комнате, помышляя только о собственном спасении. Эта мысль была невыносимой, с ней нельзя было жить.

Фаулз тем временем спустился под дождем по каменной лестнице на мысок, где была привязана его Riva Aquarama. Ей показалось, что он собирается отчалить, но в следующий момент она вспомнила, что ключ от катера остался на крючке у двери.

У нее пылали уши, кипели мозги. Она металась от мысли к мысли, от эмоции к эмоции. Сказать, что она вообще никогда не задавалась вопросами о своей семье, было бы неверно. С десятилетнего возраста – а то и раньше – безоблачные периоды чередовались у нее с мрачными. Порой ее мучила тревога, пожирала тоска неведомой природы. Потом стали случаться приступы анорексии, из-за которых ее дважды помещали на лечение в Дом подростка.

Теперь она понимала, что уже тогда ее подтачивала плесень отцовской двойной жизни, начавшая распространяться и на брата. Некоторые особенности их жизни озарило вдруг новым светом: грусть Тео, его астма, жестокие ночные кошмары, утрата уверенности в себе, плохие отметки в школе. Тайна разъедала их с раннего детства, как яд замедленного действия. Под лаком образцовой семьи брат и сестра видели теневые зоны, ощущали запах падали. Все это не выходило за пределы подсознания. Подобно телепатам, они, наверное, ловили на лету загадочные слова, гримасы, молчание, непроизнесенные мысли, поселявшие в них тягостное беспокойство.

Что знала их мать о преступлениях мужа? Наверное, немного; а может, София без особенного труда, не задавая лишних вопросов, привыкла к ситуации, когда деньги текли неиссякаемым потоком?

Матильда чувствовала, что тонет в пучине: в считаные минуты она утратила все ориентиры, все вехи и маяки, издавна определявшие ее самосознание. Уже готовая приставить дуло к виску и спустить курок, она последним усилием воли попыталась зацепиться хотя бы за что-то, и этим «чем-то» стала вдруг всплывшая в памяти одна деталь рассказа Фаулза: очередность падения мертвых тел. Секунда – и версия писателя стала для Матильды сомнительной. Страшное потрясение швырнуло ее в яму беспамятства, но потом память вернулась, причем с поразительной четкостью. Она была уверена, что ее отец погиб первым.

2

Дом содрогнулся от такого сильного удара грома, что чуть не съехал со скалы в море. Сжимая в руках ружье, Матильда пересекла веранду и спустилась по лестнице вниз, к Фаулзу, застывшему перед причалом со своей собакой.

Теперь она стояла на широкой каменной площадке на уровне цокольного этажа. Писатель укрывался от дождя под навесом, у стены из ноздреватого песчаника с круглыми окнами из мутного непрозрачного стекла. Впервые увидев эти иллюминаторы, Матильда сильно удивилась. Теперь она решила, что внутри должен находиться ангар для катера, хотя в шторм сюда могли докатываться волны.

– В вашем рассказе есть одна неточность.

Фаулз утомленно потер затылок.

– Я про очередность падения тел, – не отставала Матильда. – У вас получается, что мой отец перед смертью застрелил мою мать и брата…

– Так и было.

– А мне запомнилось по-другому. Меня разбудил первый выстрел, я выбежала из комнаты и увидела в коридоре труп отца. Уже после этого я стала свидетельницей убийства матери, потом брата.

– Ты ДУМАЕШЬ, что запомнила такую последовательность. На самом деле это ложная память, самовнушение.

– Я знаю, что видела именно это!

Фаулз, похоже, хорошо владел предметом.

– Воспоминания, возвращающиеся через десятилетия после беспамятства, кажутся четкими, но доверять им нельзя. Они не безнадежно ложные, но нужно понимать, что они восстановлены после повреждения.

– Разве вы невролог?

– Нет, романист, просто начитанный. Трав-матическая память порой сильно подводит, это очевидно. В США споры о так называемых ложных воспоминаниях бурлили не один год. Было даже специальное понятие – «война за воспоминания».

Матильда атаковала его с другого фланга:

– Почему вы вели расследование в Косово в одиночку?

– Я уже туда попал, а главное, ни у кого не спрашивал разрешения.

– Если эта торговля органами имело место, она не могла не оставить следов. Власти не сумели бы замести подобное дело под ковер.

Фаулз грустно усмехнулся.

– Тебе ведь не доводилось бывать ни в зоне военных действий, ни вообще на Балканах?

– Не доводилось, но…

– Попытки что-то выяснить имели место, – перебил он ее, – но приоритетом было тогда восстановить подобие правового государства, а не расчесывать старые раны. К тому же с точки зрения управления там царил форменный кавардак. Миссия ООН, управлявшая тогда Косово, и албанские власти только и делали, что перебрасывали друг другу мяч ответственности. Тем же самым занимались Международный суд по бывшей Югославии и Европейская юридическая миссия по Косово. Их возможности вести расследование были крайне ограничены. Я уже объяснял тебе, как трудно было добиться многочисленных и совпадающих свидетельских показаний и как быстро в делах такого рода исчезают улики. Я уж не говорю о языковом барьере.

У Фаулза на все был ответ, но как писатель он – в этом Матильда не заблуждалась – был профессиональным лжецом.

– Почему вечером 11 июня 2000 года ворота гаража в доме моих родителей остались открытыми?

Фаулз пожал плечами.

– Думаю, их взломали Карим и Аполлин, чтобы попасть к своим пенсионерам. Лучше бы ты задала этот вопрос двум пыточных дел мастерам, своим дедушкам.

– Значит, в тот вечер вы, услышав два выстрела, быстро поднялись в нашу квартиру? – спросила она, продолжая разбор рассказа Фаулза.

– Да, твой отец не запер дверь.

– Это показалось вам логичным?

– В поведении человека, вздумавшего расправиться со своей семьей, нет вообще никакой логики!

– Кое о чем вы все-таки забыли – о деньгах.

– Что еще за деньги?

– Вы утверждаете, что часть денег, вырученных за органы убитых, поступала на один или несколько офшорных счетов.

– Да, так мне сказал Карстен Кац.

– Что же приключилось с этими счетами? Я, единственная наследница своего отца, никогда о них не слышала.

– В этом заключается, кажется, принцип банковской тайны и непроницаемости такого рода структур.

– В то время так и было, но с тех пор с налоговым раем немного разобрались.

– Наверное, до поры до времени эти деньги где-то спят.

– А письма Суазик?

– Что с ними?

– Как они попали в гардеробную моей матери?

– Думаю, твой отец нашел их на теле Суазик.

– Но ведь это улика. Зачем было так рисковать, зачем было их хранить?

Но Фаулз крепко держался в седле.

– Уж больно они хороши! Настоящий шедевр эпистолярного жанра.

– Скромности вам, гляжу, не занимать.

– Как и вам – приверженности истине.

– Объясните, зачем было отдавать их моей матери, ничего не знавшей про его двойную жизнь?

Фаулз запнулся, поняв, что дал слабину. Матильда смело ринулась в открывшуюся брешь.

3

Гроза, способная побудить к саморазрушению, вплоть до самоубийства, прошла. Матильда снова стала собой. Вернее, той Матильдой, которая ее устраивала. Сотканной из живого огня, непробиваемой, с самого детства любой ценой торжествовавшей над любыми преградами. Оказалось, что она никуда не делась и по-прежнему готова броситься в бой. Для победы ей оставалось немного – выбить неприятеля с занимаемой территории.

– По-моему, вы не говорите мне правды, Натан. Я уверена, что увидела в коридоре труп отца до того, как погибли мать и Тео.

Теперь ее воспоминания приобрели окончательную отчетливость, безупречную надежность.

Дождь почти перестал. Фаулз покинул свое укрытие и прошелся по пристани, засунув руки в карманы. В небе кружили с устрашающими криками бакланы и чайки.

– Почему вы мне лжете? – спросила Матильда, подойдя к нему вплотную.

Фаулз посмотрел ей в глаза. Он остался непобежденным, просто смирился с неизбежностью.

– Ты права. Первый прогремевший тем вечером выстрел действительно уложил человека, которого ты увидела в коридоре. Но это был не твой отец.

– Это был именно он!

Он покачал головой и прищурился.

– Твой отец был слишком осторожен, слишком аккуратен, чтобы всего этого не предвидеть. Натворив таких злодейств, он почти не сомневался, что рано или поздно его жизнь пойдет под откос. Чтобы оградить себя от этого крушения, он заранее подготовился к побегу.

Матильда застыла на месте.

– Где он собирался скрыться?

– Александр Верней рассчитывал начать новую жизнь под другим именем. По этой причине офшорные счета были заведены не на его имя, а на имя подставного лица.

– О ком это вы, Натан? Чей труп лежал в коридоре?

– Труп Дариуша Корбаса, бездомного поляка, жившего на улице со своей собакой. Твой отец встретил его годом раньше на бульваре Монпарнас. Тот же возраст, примерно те же приметы. Он сразу увидел открывавшиеся перспективы, завязал с ним разговор и назавтра определил его в центр дневного ухода.

Ветер менял направление, выжимая из туч последние капли дождя.

– Верней часто приглашал Дариуша в ресторан, – продолжил Фаулз, – отдавал ему вещи, которые больше не носил, помогал ему с получением медицинской помощи. Твоя мать, не подозревая о замысле твоего отца, несколько раз занималась его зубами в своем стоматологическом кабинете.

– С какой целью он все это устраивал?

– Чтобы Дариуш занял его место, когда Верней решит, что настал момент разыграть самоубийство.

Матильда покачнулась, как будто деревянная пристань, где они стояли, изготовилась рухнуть в море.

– 11 июня 2000 года Верней позвал Дариуша Корбаса к себе перед полуночью, велев принести рюкзак под предлогом того, что намерен отвести его во «Флерон Сен-Жан».

– «Флерон Сен-Жан»?

– Так называлась баржа, переоборудованная в ночлежку для бездомных с собаками. План твоего папаши был прост: убить Корбаса, а потом прикончить вас – тебя, твою мать и брата. У него почти все получилось. Дариус явился, твой отец попросил твою мать сварить ему кофе и воспользовался моментом, чтобы порыться в его вещах. Прежде чем уйти, Верней в упор выстрелил ему в лицо.

Матильда немедленно возразила: она отлично помнила, что тело ее отца опознали.

– Верно, – не стал спорить Фаулз. – Назавтра тело было опознано твоим дедом Патрисом Вернеем и твоей бабкой. Потрясенными, сломленными горем, исполнившими формальность и не распознавшими ловушку, о которой никто не мог подумать.

– А как же полиция?

– Полиция сделала свое дело: проанализировала зубы трупа и образцы ДНК, взятые с расчески и с зубной щетки из ванной твоего отца.

– Расческа и зубная щетка принадлежали Дариусу, – догадалась Матильда.

– Да, он принес то и другое в рюкзаке, – подтвердил Фаулз.

– Но зубы-то… – не сдавалась Матильда.

– Это было сложнее всего, но твой отец все предусмотрел: так как и он, и Дариус прибегали к стоматологическим услугам твоей матери, ему достаточно было за несколько часов до развязки подменить один рентгеновский снимок ротовой полости другим – и полицейские эксперты были посрамлены.

– А письма Суазик? Зачем он засунул их в шкаф моей матери?

– Чтобы следствие поверило, что у твоей матери был любовник. Тогда причиной бойни стала бы ее измена. Инициал S. пришелся кстати.

Фаулз взъерошил себе волосы, чтобы стряхнуть дождевые капли. Прошлое и его держало за горло, избавиться от этой костлявой хватки всегда было нелегко.

– К моменту, когда я вошел в квартиру, твой отец уже убил Дариуша Корбаса, твою мать и брата. Дверь он оставил открытой, наверное, для того, чтобы облегчить себе бегство. Но прежде чем сбежать, он собирался, как я теперь понимаю, прикончить тебя. Я вступил с ним в драку и нанес ему несколько ударов прикладом в лицо, чтобы обезвредить. Потом заглянул в твою комнату, но никого там не нашел.

– Так вот почему мне знакомы ваши сапоги!

– Тогда я вернулся в гостиную. Я здорово врезал твоему отцу, он все еще валялся без чувств, но дышал. Случившиеся страшно меня потрясло. Лишь гораздо позже я понял всю диспозицию. А тогда, крайне взбудораженный, я решил спустить вниз в лифте безжизненное тело Вернея. На стоянке я дотащил его до своей машины и усадил в пассажирское кресло.

Теперь Матильда поняла, почему Аполлин клялась, что видела в автомобиле писателя двоих человек.

– Я помчался в больницу, которую счел ближайшей – Амбруаз-Паре в Булонь-Бийянкур. Но когда до приемного отделения оставалось несколько метров, я не затормозил, а прибавил газу. Я гнал всю ночь: «Периферик», автомагистраль А6, Прованское шоссе до самого Тулона. Я не мог заставить себя передать Вернея врачам. Нельзя было допустить, чтобы он остался единственным выжившим в этой трагедии, вина за которую лежала на нем одном.

4

– На рассвете я добрался до Йера. Верней за это время очухался, но я связал его двумя ремнями безопасности.

Теперь Фаулз рассказывал так же, как, наверное, рулил в ту ночь: быстро, без остановок.

– Я прикатил в порт Сен-Жюльен-ле-Роз, где меня ждал мой катер, погрузил в него Вернея и приплыл сюда. Мне хотелось удавить его собственными руками, я носился с этой идеей с самого возвращения из Косова. Надо было так и поступить, так я предотвратил бы учиненную им бойню… Но теперь торопиться было некуда. Я не хотел дарить ему легкой смерти. Его умирание должно было быть медленным, угрюмым, страшным.

От возбуждения Фаулз не стоял на месте. Сейчас он приблизился к своему ангару. Казалось, его бьет лихорадка.

– Чтобы отомстить за смерть Суазик и всех остальных жертв Вернея, я должен был низвергнуть его в ад. Но истинный ад – это не пуля в голову и не нож в сердце. Истинный ад никогда не прекращается, это вечное страдание, без конца возобновляемая кара. Как в мифе о Прометее.

Матильда все еще не понимала, куда клонит Фаулз.

– Я привез Вернея к себе в «Южный Крест», – продолжил он, – и, вырвав у него все ответы, которых мне не хватало, перестал с ним говорить. Я думал, что у меня получится нескончаемая месть, такая же, как мое неизбывное горе. Так проходили дни, недели, месяцы, годы. Годы одиночества, изоляции, мучений и раскаяния, приведшие к страшному открытию: в конце концов истинным пленником оказался не Верней, а я сам. Я превратился в каторжника, стерегущего себя самого…

Матильда ошеломленно отпрянула, потрясенная страшным откровением: все эти годы Натан Фаулз держал ее отца в своем лодочном ангаре. Прямо здесь, в цокольном этаже с мутными иллюминаторами, куда никто никогда не заглядывал.

Она уставилась на ангар, вырубленный в скале. Попасть внутрь можно было через дверцу сбоку или через большие гаражные ворота. Она перевела вопросительный взгляд на Фаулза. Писатель молча достал из кармана маленький пульт и направил его на ангар. Ворота медленно, с лязгом поехали вверх.

5

Воздух ворвался в берлогу чудовища и закрутил там пылевую воронку. Изнутри омерзительно пахнуло иссушенной землей, серой и мочой.

Собрав остатки сил и решимости, Матильда шагнула в темноту, мысленно готовясь к убийственной встрече. При первом же шаге она передернула ружейный затвор. Если бы не ветер, ей было бы нечем дышать.

Ждать пришлось долго. К вою мистраля теперь примешивался металлическое бряцанье. Нора Кучедры казалась бездонной. Звон кандалов усилился, и под него из тьмы вышел сам демон во плоти.

В Александре Вернее не осталось ничего человеческого. Кожа была совершенно бесцветной, сухой, затвердевшей, как у рептилии; седые волосы образовали спутанную гриву, длинные крючковатые ногти больше походили на когти, на лиловом лице, усеянном прыщами, зияли две дыры – безумные глаза.

При виде монстра, в которого превратился ее отец, Матильда совершенно растерялась. В считаные секунды она снова стала маленькой девочкой, боящейся волков и великанов-людоедов. Она судорожно сглотнула. В тот момент, когда она опустила ружье, в просвете среди туч сверкнула молния, и в ее свете торжествующе вытаращила серебряные глаза и расправила свои огромные крылья выгравированная на цевье Кучедра. Дрожа всем телом, Матильда в отчаянии прижала к плечу приклад, но…

* * *

«Матильда! Мне страшно…»

То был голос, донесшийся с территории детства, старое воспоминание, засевшее в дальнем углу подсознания. Лето 1996 года, Сосновая бухта в нескольких километрах отсюда. Теплый ветерок, тень от хвои, пьянящий запах эвкалиптов. Заливистый смех семилетнего Тео. Мальчишка самостоятельно забрался на ближний камень Пунта делл’Аго, скалистого островка напротив пляжа, и теперь трусит прыгнуть в воду и плыть обратно. Матильда плавает неподалеку в бирюзовой воде. Задрав голову, она кричит в сторону камня:

– Не бойся, Тео! Ты сильнее всех!

Брат еще колеблется, поэтому она машет ему обеими руками и кричит со всей убедительностью, на какую способна:

– Доверься мне!

Волшебные слова, которыми нельзя бросаться зря. Услышав их, Тео вскидывает голову, сверкает глазенками, щербатый рот расплывается в улыбке, и он с разбегу прыгает в воду. Стоп-кадр: брат висит в воздухе, как пират, прыгнувший с борта на борт при абордажной атаке. Это счастливое, но при этом ностальгическое мгновение, предвещающее все, чем обернется жизнь потом: тяжесть, печаль, боль.

* * *

Воспоминание скомкалось и растворилось в слезах.

Матильда вытерла мокрую щеку и шагнула к дракону. Демон, дрожавший сейчас перед ней, уже не был напитан злобой, в нем больше не таилось угрозы. Он обернулся уродливой живой судорогой со сломанными крыльями, валяющейся на камнях мятой тряпкой, химерой, ослепленной светом дня.

Мистраль не знал удержу.

Матильда больше не дрожала.

Она вдавила в плечо приклад ружья, припала к древесине подбородком.

Призрак Тео прошептал ей в самое ухо: «ДОВЕРЬСЯ МНЕ».

Дождь иссяк. Ветер принялся разгонять тучи.

Грохнул одинокий выстрел.

Сухое эхо быстро унеслось в умытое небо.

Эпилог

Постскриптум к «Тайной жизни писателей» Гийома Мюссо
Откуда берется вдохновение?

Весной этого года, сразу после выхода моего нового романа, меня пригласили на встречу с читателями в единственный на острове Бомон книжный магазин. После смерти прежнего владельца «Алая роза» перешла в собственность к двум специалисткам по книготорговле из Бордо, молодым энтузиасткам, взявшимся модернизировать и возрождать под моим патронажем почтенную вывеску.

Раньше я на Бомоне не бывал и мало смыслил в его географии. Как выяснилось, я путал его с соседним Поркеролем. Тем не менее я принял приглашение, потому что новые хозяйки показались мне симпатичными, а главное, я знал, что на Бомоне прожил почти двадцать лет мой любимый писатель Натан Фаулз.

Всюду писали, что островитяне – народ настороженный и негостеприимный, однако встреча с читателями и последовавшая за ней автограф-сессия для продвижения моего нового романа прошли очень тепло, беседа с жителями Бомона доставила мне удовольствие. Всем нашлось что рассказать, мне было в их обществе хорошо. «Писателей всегда принимали на острове с распростертыми объятиями», – заверили меня новые хозяйки «Алой розы». Они сняли для меня на уик-энд милую комнатушку на юге острова, рядом с монастырем бенедиктинок.

Я посвятил оба дня прогулкам по острову и быстро влюбился в этот уголок Франции, на самом деле Францией не бывший, – этакий первозданный Лазурный Берег без туристов, гама, мусора и бетона. Мне ужасно не хотелось расставаться с островом. Я решил побыть на нем подольше и стал искать домик, который можно было бы приобрести или на худой конец снять. Как оказалось, на Бомоне отсутствовало агентство недвижимости: часть собственности оставалось в семьях, часть переходила в новые руки способом кооптации. Моя хозяйка, пожилая ирландка Колин Данбар, с которой я поделился своими планами, посоветовала попытать счастья с «Южным Крестом» – виллой, принадлежавшей раньше Натану Фаулзу, и дала мне координаты человека, уполномоченного распоряжаться ее судьбой.

Им оказался Джаспер Ван Вик, одна из последних легенд издательского мира Нью-Йорка. Ван Вик был литературным агентом Фаулза и других крупных писателей. Он прославился, кроме прочего, тем, что решился издать «Лорелею Стрендж», роман, отвергнутый большинством издательств Манхэттена. Ван Вик неизменно откликался на все статьи о Фаулзе, и мне было любопытно, что их связывает. Еще до своего отшельничества Фаулз производил впечатление человека, ненавидящего весь окружающий мир: журналистов, издателей, даже собратьев по перу. Я позвонил Ван Вику, он отдыхал в Италии, но согласился на день прервать отдых и показать мне «Южный Крест».

Мы договорились о встрече, и назавтра Ван Вик приехал забрать меня из дома Колин Данбар в арендованном «Мини-Мок» камуфляжной раскраски. Добряк с виду, круглый, как шар, литературный агент напомнил мне Эркюля Пуаро в исполнении Питера Устинова: ретрооблачение денди, закрученные усы, лукавый взгляд.

Он доставил меня на мыс Сафранье и повел через большой неухоженный парк, где запах морского бриза смешивался с ароматами эвкалипта и перечной мяты. Дорожка вилась над крутым обрывом. Внезапно перед нами раскинулось море, тогда же появился дом Натана Фаулза – параллелепипед из охряного камня, стекла и бетона.

Вилла тут же меня пленила. Я всегда мечтал поселиться в таком месте: на зацепившейся за скалу вилле, перед которой, насколько хватает взора, раскинулась морская синева. Я представил бегающих по веранде детишек, свой выходящий на море кабинет, где мне писалось бы удивительно легко, как будто красота пейзажа могла служить источником неиссякаемого вдохновения. Увы, Ван Вик запросил сумасшедшие деньги, предупредив, что я не единственный потенциальный покупатель. Здесь уже не раз бывал бизнесмен из Персидского залива, сделавший заманчивое предложение. «Жаль было бы упустить такой шанс, – признался Джаспер, – этот дом создан для того, чтобы служить писательским жилищем». Я не знал в точности, что такое «писательское жилище», но так испугался, что его уведут у меня из-под носа, что согласился отдать за него бешеные деньги.

* * *

Я переехал в «Южный Крест» на исходе лета. Дом был в приличном состоянии, но требовал серьезного обновления. Это было очень кстати, мне хотелось поработать руками. Я принялся за дело. Вставая каждый день в 6 утра, я до завтрака писал, а потом посвящал весь день облагораживанию виллы: покраске, водопроводу, электропроводке. Сначала жить в «Южном Кресте» было страшновато. Ван Вик продал мне дом со всей обстановкой, и что бы я ни делал, меня всюду преследовал призрак Фаулза: вот за этим столиком писатель завтракал, вот на этой плите стряпал, из этой чашки пил кофе… У меня быстро развилась одержимость Фаулзом, я не мог избавиться от вопросов, был ли он здесь счастлив и почему решил в конце концов продать дом.

Ясное дело, в первую же встречу с Ван Виком я спросил его об этом, но его учтивость как рукой сняло, и он отрезал, что это меня не касается. Я смекнул, что, продолжая настаивать, лишусь шансов завладеть домом. Я перечитал все три романа Фаулза, скачал все статьи о нем, какие только сумел отыскать, а главное, упорно расспрашивал о нем жителей острова, которые с ним сталкивались. Судя по их впечатлениям, писатель был приятным малым. Он, конечно, слыл немного унылым, чурался туристов, наотрез отказывался фотографироваться и отвечать на вопросы о своих книгах, зато с аборигенами был неизменно учтив и предупредителен. Вопреки своей репутации насупленного одиночки он охотно шутил, проявлял общительность, регулярно сиживал во «Флер-дю-Мальт», единственной на острове пивной. Его внезапный отъезд застал большинство островитян врасплох. Обстоятельства его отъезда были весьма туманны, хотя все сходились в том, что прошлой осенью, повстречав швейцарскую журналистку, проводившую на острове отпуск, Фаулз вдруг пропал из виду. Молодая женщина завязала с ним знакомство, вернув ему собаку, золотистого ретривера Бранко, пропавшего на несколько дней. Больше никто ничего не знал. Островитяне не говорили этого прямо, но я чувствовал, что они огорчены тем, что он покинул их, не соизволив даже проститься. «Писатели – большие скромники», – объяснял я, желая оправдать собрата по перу. Не знаю, верили ли собеседники моим словам.

* * *

Настала зима.

Днем я по-прежнему трудился в доме, по утрам работал над очередной книгой. Честно говоря, писал я не очень много. Я начал роман «Застенчивые вершины», но работа шла с трудом. Мне мешала вездесущая тень Фаулза. Утром, вместо того чтобы писать, я тратил время на относившиеся к нему изыскания. Я напал было на след той самой швейцарской журналистки по имени Матильда. В ее редакции мне сообщили, что она уволилась, и на этом след потерялся. Тогда я прицепился к ее родителям, жителям кантона Во, но они ответили, что их дочь живет себе поживает, а мне лучше идти своей дорогой.

Зато мои труды по дому шли успешно и быстро. Покончив с главными комнатами, я занялся остальными помещениями, начав с лодочного ангара, где раньше хранился, по всей видимости, катер Фаулза. Джаспер попытался мне его продать, но я не знал, что с ним делать, и отказался от покупки. Ангар оказался единственным в доме местом с отрицательной аурой: мрачным, холодным, даже ледяным. Я обновил там проводку, привел в порядок похожие на иллюминаторы красивые овальные окна, раньше заложенные кирпичом. Этого мне показалось мало, и я принялся сносить в ангаре ненужные перегородки, разгораживавшие его на ячейки. Внутри одной я наткнулся на зацементированные кости.

Я остолбенел. Неужели это человеческие кости? Когда все это здесь нагородили? Не был ли Фаулз замешан в убийстве?

Впрочем, романистам свойственно из всего раздувать закрученные сюжеты. Сознавая это, я взял себя в руки и успокоился.

Через пару недель, обретя подобие душевного равновесия, я сделал еще одну находку, на сей раз в углу чердака. Это была пишущая машинка «Оливетти» цвета зеленой фисташки и при ней папка с первыми ста страницами неоконченного романа Фаулза.

В небывалом возбуждении я сбежал в гостиную с обретенным сокровищем под мышкой. Наступила ночь, дом выстудило. Я разжег огонь в подвесном камине посередине комнаты и налил себе рюмку «Бара Но Нива» – Фаулз оставил в баре две бутылки своего любимого виски. Устроившись в кресле, лицом к морю, я стал читать машинописные страницы. Сначала я их жадно проглотил, потом прочитал все опять, чтобы сполна насладиться текстом. То было самое замечательное чтение во всей моей жизни, сравнимое силой произведенного эффекта разве что с тем, как я воспринимал в детстве «Трех мушкетеров» Дюма, «Большого Мольна» Алена Фурнье или «Повелителя приливов» Пэта Корноя. Я держал в руках первые страницы «Непобедимого лета», романа, над которым Фаулз работал, прежде чем бросил писать. Он упоминал о нем в своем последнем интервью для «Франс-Пресс». Книга обещала превратиться в могучий гуманистический роман-поток на материале почти четырехлетней осады Сараево. Мне досталось только начало, сырой, неправленый, неотглаженный текст, но в нем уже угадывалось испепеляющее пламя, не уступавшее высотой взлета прежним произведениям Фаулза.

Теперь я каждое утро просыпался с ощущением могущества, твердя себе, что мне выпало счастье быть единственным, наверное, в целом свете, кто имеет доступ к этому тексту. Но когда проходило головокружение, я начинал гадать, что заставило Фаулза бросить только-только начатый труд. Оказавшиеся у меня страницы были датированы октябрем 1998 года. Роман выходил удачным, Фаулз должен был испытывать удовлетворение. Что за событие грянуло в его жизни, почему он так резко оборвал работу? Тяжелая депрессия? Несчастливая любовь? Потеря любимого человека? Мне чудилась здесь какая-то связь с костями, найденными в кирпичной кладке в ангаре.

Для очистки совести я решил показать их специалисту. Несколькими годами раньше, собирая материал для детектива, я свел знакомство с Фредерикой Фуко, юристом-антропологом, регулярно помогавшей сыщикам. Она пригласила меня в свою парижскую контору в здании Археологического института. Я приехал на улицу Алезиа с алюминиевым чемоданчиком, в котором постукивали собранные в качества образца косточки. Но в последний момент я вдруг испугался и сбежал, не дождавшись, пока она меня позовет. Чего ради рисковать, зачем бросать тень на жизнь Фаулза? Я не судья и не журналист, я – романист. А еще я – преданный читатель Фаулза. Я допускал, что наивен, но это не мешало моей уверенности в том, что создатель «Лорелеи Стрендж» и «Сраженных молнией» не способен на подлость, тем более на убийство.

* * *

Избавившись от костей, я отправился к Джасперу Ван Вику в Нью-Йорк. Он принял меня в своем кабинетике в знаменитом манхэттенском небоскребе-утюге, почти невидимый за нагромождением рукописей. Стены были увешаны выполненными сепией гравюрами со сценами битв страшных драконов.

– Аллегория мира издателей? – спросил я.

– Или мира писателей, – парировал он.

Оставалась неделя до Рождества. Пребывая в приподнятом настроении, он пригласил меня полакомиться устрицами в «Перл Ойстер Бар» на Корнелиа-стрит.

– Надеюсь, дом по-прежнему вам нравится?

Я ответил утвердительно, а потом рассказал о перестройке ангара и о костях, оказавшихся замурованными в кирпичной стенке. Джаспер, навалившийся на стол, быстро моргал, но в остальном его лицо оставалось непроницаемым. Налив себе белого сансерского вина, он сообщил, что хорошо знаком с архитектурой виллы «Южный Крест», построенной в конце 50-х – начале 60-х годов, задолго до того, как ее приобрел Фаулз; кости я нашел, дескать, либо коровьи, либо собачьи.

– Это не единственная моя находка, – продолжил я и поведал о ста страницах «Непобедимого лета». Сначала Джаспер принял мой рассказ за шутку, но потом заподозрил, что я говорю серьезно. Я достал из портфеля первые десять страниц рукописи. Ван Вик пробежал их горящими глазами.

– Этот глупец всегда уверял меня, что сжег начатый роман! Чего вы хотите в обмен на продолжение?

– Ничего, – ответил я, отдавая ему остальное, – я не шантажист.

Он с благодарным видом принял пачку в сто страниц, как бесценную реликвию. Покидая устричный бар, я спросил его, нет ли у него новостей о Фаулзе, но он притворился, что не услышал.

Я поменял тему: сказал, что ищу американского литературного агента, который сопровождал бы мой новый проект – роман на материале последних дней Натана Фаулза на острове Бомон.

– Плохая идея, – нахмурился Джаспер.

– Это не биография, я не собираюсь лезть в его жизнь, – постарался я разубедить его. – Это будет чистый вымысел, вдохновленный фигурой Фаулза. У меня уже есть название: «Тайная жизнь писателей».

Джаспер остался непоколебим. Я пришел не за благословением, но расставаться на такой ноте мне не хотелось.