– Врач сказал, что у меня вообще не может быть детей.

– Но почему ты мне ничего не сказал?

– Потому что… – Энцо отчаянно пытался с собой совладать, – потому что другая семья мне была не нужна.

Земля уходила из-под ног, Джульетта искала опору. Краем глаза она заметила выходящего из ворот Винсента. Он остановился и посмотрел на них. Энцо схватил жену за рукав:

– Я хочу одного… Чтобы эта история закончилась, раз и навсегда.



Следующие несколько дней Джульетта жила в аду. Когда тайное становится явным, стыд обращается в боль. В чувство, будто с тебя сорвали всю одежду. Винченцо так ничего и не узнал, но не мог взять в толк, что случилось с матерью. За столом Энцо вел себя как обычно – говорил о погоде, обсуждал последние новости и предстоящий на следующей неделе день рождения Джульетты.

Ей было бы легче, если бы он орал на нее, устроил скандал, тогда можно было бы наконец освободиться от невысказанного. Нужен был взрыв, чтобы испепелить это мерзкое показное благодушие. Но Энцо не давал ей ни малейшего повода, а сама она скорее откусила бы себе язык, чем открыла правду Винченцо. Разве простит он мать, которая лгала ему всю жизнь? Потерять Винченцо Джульетта боялась больше всего.



Она позвонила Винсенту из телефонной будки на рынке. Дрожащим пальцем набрала его служебный номер.

– Энцо все знает. – Она слышала дыхание Винсента на другом конце провода. – Я ничего не говорила ему.

– Но как он узнал? И когда?

– Он не говорит.

– А Винченцо?

«Он думает о своем сыне, не обо мне», – пронеслось в голове Джульетты.

– По-прежнему ни о чем не догадывается.

– Я на вашей стороне. Я позабочусь о нем, обещаю.

Джульетта не понимала, что Винсент имеет в виду. Он ведь всегда заботился о сыне.

– Я разведусь, если хочешь, – продолжал Винсент. – Но ты должна быть мужественной.

Ее едва держали ноги.

– В пятницу вся семья соберется на мой день рождения. Что я должна им сказать?

– Правду.

Глава 44

Джульетта этого не сделала – ни в день рождения, ни до. Пронесшийся над Мюнхеном сумасшедший мартовский шторм смел остатки зимы. В пятницу утром Джульетта ходила в парикмахерскую и заглянула к Винсенту. Семья ждала ее дома, Джованни даже испек торт.

На пустой парковке перед главным корпусом «БМВ» весенний ветер трепал флаги. Земля под деревьями была покрыта сломанными сучьями. Джульетта поплотней закуталась в шарф. День для свидания был самый неподходящий, но Винсент сам попросил о встрече. Он волновался, но глаза заблестели, стоило ей только появиться.

– Я хочу показать тебе кое-что, идем.

– Меня ждут дома.

– Это ненадолго. Подарок… Закрой глаза.

Джульетта вздохнула и прикрыла глаза ладонью. Винсент повел ее через парковку. Всего несколько шагов – но она сгорала от нетерпения. Пробовала подглядывать сквозь пальцы, но ничего не различала за бьющим в глаза светом.

– Можно! – послышался наконец голос Винсента.

Джульетта отняла ладонь от лица. Винсент что-то держал в руке, какую-то металлическую штуку, сверкавшую на солнце. Поначалу Джульетте показалось, что это украшение, кольцо или браслет, которое она сможет носить лишь втайне от семьи. Винсент улыбался. Она посмотрела на него вопросительно. Он сделал шаг в сторону – и тут она поняла все.

За спиной Винсента между темно-серыми лимузинами стоял ярко-красный «шевроле-альфа-ромео». Чувственные изгибы, сверкающий хром – по виду модель пятидесятых, когда дизайн не был таким функциональным и каждая машина имела свое лицо.

– С днем рождения. – Он протянул ей ключи.

Джульетте потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Нет, Винсент, я не могу… Ты сошел с ума.

Он подвел ее к машине. Верх был поднят, хромированные детали, черный лак, красная кожа – все поблескивало.

– Посмотри, что здесь написано…

Он показал на трехспицевое рулевое колесо. В центре золотился герб Милана – змея, крест и полумесяц. Под ним изящным шрифтом было выведено: «Джульетта».

Имя машины.

– Год выпуска 1955-й.

Год, когда родился Винченцо.

Винсент улыбался.

– Ты с ума сошел…

Кровь бросилась Джульетте в лицо. Винсент кивнул на конверт, лежавший на приборной панели. Дрожащими руками Джульетта взяла его и вытащила два билета. «Волшебная флейта» – и не в Мюнхене, а в «Ла Фениче», в Венеции.

– Ты с ума сошел, – повторила она.

– Мы с тобой давно хотели там побывать. Сумасшествие – столько лет мечтать о том, что так просто сделать.

Джульетта посмотрела на дату – завтра вечером.

– Но, Винсент… как я это объясню?..

– Вчера вечером я все рассказал Марианне. Так лучше для всех.

Джульетта ужаснулась. До сих пор любая попытка сблизиться с Винсентом оборачивалась какой-нибудь катастрофой, вроде несчастного случая с Энцо. Джульетта была суеверна – наследие матери-сицилианки. От себя не уйдешь, вся ее жизнь казалась тому подтверждением.

Винсент обнял ее. Джульетта вдохнула его запах и вдруг вспомнила, что особенно нравилось ей в Винсенте. Именно то, что он напрочь отвергал это проклятое убеждение о неизбежности предначертанного.

Джульетта обхватила его шею, прильнула к лицу, поцеловала.

– Я хочу жить с тобой, Винсент.

– А я с тобой… И я не намерен ни с кем тебя делить. Либо мы вместе, либо нет.

Она кивнула.

– Значит, завтра в семь утра, – сказал он. – Здесь, возле машины.



Вся семья была в сборе. Джованни украсил лавку гирляндами. Розария, приехавшая по такому случаю с Салины, привезла лучшую «Мальвазию». Винченцо и Энцо подарили Джульетте оранжевый радиобудильник. Все обнимали ее, желали счастья. Но Джульетта слышала только, как бьют часы в церкви неподалеку.



Ночью, лежа в постели рядом со спящим Энцо, она смотрела, как сменялись белые цифры на табло радиобудильника. Ноль – единица – пятьдесят восемь, ноль – единица – пятьдесят девять, ноль – двойка – ноль – ноль… Словно один за другим опадали листья с осеннего дерева. Жизнь уходила, утекала сквозь пальцы.

Джульетта поднялась, тихо вышла на кухню, села за стол и открыла дневник. Через час сварила себе кофе, сразу стало легче. Никто не слышал ее. Только на мгновенье стало не по себе от ощущения, будто некая сторонняя сила обрела над ней власть. Джульетта прошла в ванную, собрала самое необходимое. Захватила два платья из шкафа – легкое весеннее и вечернее; туфли, чулки и белье. Все уместилось в небольшом чемодане. Наконец положила в сумочку дневник.

На пороге спальни бросила на Энцо прощальный взгляд. Во взгляде ее не было раскаяния, лишь сожаление, что она не смогла дать мужу того, что он заслуживал. Открыла дверь в комнату Винченцо, подошла к кровати, поцеловала сына в лоб. Его кожа была теплой, дыхание ровным. Сердце разрывалось от нежности.

Она открыла входную дверь и выскользнула на лестницу. Спускалась, прильнув к перилам, чтобы не шуметь. Оглянулась на почтовые ящики и вышла из подъезда. Снаружи было темно, прохладный воздух пах апрелем. Джульетта побежала, все быстрее и быстрее.



Восход они должны были встретить в машине, по пути в Венецию.

Глава 45

Теплый ветер гулял у меня в волосах. За наполовину приспущенным окном поднималось над холмами солнце, золотилось в силуэтах кипарисов. Мы проезжали Флоренцию. Я закрыла дневник и посмотрела на Винченцо:

– Неужели она ничего не оставила? Ни записки, ни прощального письма…

Винченцо покачал головой, не сводя глаз с дороги. Похоже, это и у него по-прежнему вызывало вопросы.

– Она и в самом деле решила его бросить?

– Что она пишет? Читай!

Я снова открыла дневник. Следующая страница оказалась чистой. И следующая.

– Ничего. Записи обрываются на полуслове.

Я показала пустой разворот. Винченцо глянул и тут же перевел взгляд на дорогу.

– Так что случилось?

– Я не знаю.

– Как это не знаешь?

– Не знаю, черт тебя подери! – И ударил по рулю.

Я испугалась. С чего это он вдруг так разозлился?

Некоторое время мы молчали. Потом Винченцо нервно рванул бардачок и вытащил несколько компакт-дисков. В этой машине плеер был, пожалуй, единственной деталью из нашего столетия. Правда, песня оказалась старой. Я вроде бы уже слышала ее, только не вспомнить где и когда. Но она меня тронула. Когда я снова повернулась к Винченцо, у меня в глазах стояли слезы.

If I could save time in a bottleThe first thing that I’d like to doIs to save every day till eternity passes awayJust to spend them with you[129].

– Как раз тогда вышел сингл, – сказал Винченцо. – Я заслушал его до дыр. Джим Кроче, знаешь?

Я покачала головой.

– «Кроче» по-итальянски «крест». Его родители были итальянцами.

Чего он от меня хочет?

If I could make days last foreverIf words could make wishes come trueI’d save every day like a treasure and thenAgain, I would spend them with you[130].

– Он написал это для сына, когда узнал, что жена беременна. Джиму Кроче было двадцать восемь или около того. Он водил грузовик и был не очень успешным музыкантом. Никто не хотел записывать его пластинку. А потом он вдруг ворвался в хит-парады, с другими песнями, не такими печальными. И все стало замечательно, до той авиакатастрофы. Никто так и не понял, что случилось. Видимость отличная, и самолет в порядке – и вдруг врезался в дерево. Джиму было тридцать, и…

Винченцо замолчал. Я похолодела. До меня медленно доходило, что он хотел сказать. Ведь глядя на меня, Винченцо видел ее.

Часть третья

Глава 46

Джульетта так и не доехала до Венеции. Домой она тоже не вернулась, хотя, наверное, была счастлива в последние часы и минуты своей жизни.

Был солнечный мартовский день. Теплый ветерок гулял в Альпах. В воздухе стоял запах цветов и талой воды. Они ехали с открытым верхом. Джульетта сидела за рулем, так Винсент позже говорил в полиции. «Альфа-ромео» не издавал никаких подозрительных звуков. Он был в идеальном состоянии, несмотря на свои девятнадцать лет, и двигался на вполне безопасной скорости.

Поднимаясь по серпантину к перевалу Бреннер, автомобиль вел себя как отлаженный часовой механизм. Они предпочли эту дорогу новому туннелю, потому что по ней ехал в Италию Винсент больше двадцати лет тому назад. Джульетта петляла, как заправский гонщик, обогнала неуклюжего «жука», наслаждаясь приглушенным пением мотора. Такие «оперные» звуки издают только итальянские машины с небольшим объемом двигателя.

Потом похолодало – как-никак на скалах еще лежал снег, пусть и быстро таявший на весеннем солнце. По асфальту бежали серебристые ручейки.

На вершине, укутавшись во все, что у них имелось, они не стали тратить время на отдых на автостоянке, а сразу продолжили путь дальше, на юг. Свет изменился, как будто кто-то вдруг вкрутил другую лампочку. Все стало прозрачнее, чище. Это был свет вечности. Винсент сфотографировал Джульетту, улыбающуюся в лучах солнца, с волосами, выбившимися из-под пестрой косынки, и сияющими от счастья глазами. Он не подозревал, что это ее последний снимок.

Состояние блаженства мимолетно. Уверенность и чувство твердой почвы под ногами – противоположность ему. Но счастливое лицо Джульетты излучало покой, это было мгновенье, слившееся с вечностью.



Тому, что произошло на перевале, не было свидетелей. Только снимок, который Винсент позже демонстрировал в суде, словно счастливая улыбка Джульетты могла служить доказательством его невиновности. Она не заметила поворота. Или нет, Джульетта нажала на педаль, Винсент услышал характерный сухой стук, хлопок, а потом непривычный скрежет. Тормоза у «альфа-ромео» были хорошие. Джульетта закричала, отвратительно заскрежетала жесть. Ржавое заграждение было плохо закреплено, но выдержало, машина скользила вдоль него еще несколько метров. Но потом железо подалось, автомобиль покачнулся, перевалился через край, и будь Винсент пристегнут, как его спутница, вместе с ней он полетел бы в пропасть.

Его выбросило из машины – так он объяснил в суде. Можно сказать, повезло. Куст, за который Винсент успел зацепиться, спас ему жизнь. Огромный красный паук, грохоча о выступы скалы, полетел вниз, потом все стихло. Никаких звуков, лишь гул ветра. И эта тишина из бездны небытия ужаснула его больше всего. Он знал, что Джульетта падала в полном сознании и без малейшего шанса на спасение.



Обо всем этом Винченцо узнал в зале суда. Проснувшись в день ее смерти, он удивился только, что мать до сих пор не встала, чтобы приготовить ему, как было заведено, завтрак. Но подумал, что она допоздна засиделась, и решил ее не будить. Однако, вернувшись из школы, Винченцо заподозрил неладное. Энцо спросил, не знает ли он, где мать. Они позвонили Джованни, подругам, но Джульетту в тот день никто не видел.

Она не объявилась и к вечеру, тут уже забеспокоился и Джованни. Винченцо не понимал, почему отец отказывается обращаться в полицию. Позже он узнал, что причиной тому было не обычное в подобных случаях недоверие иностранца по отношению к немецким властям, а нежелание обманутого мужа выставлять себя на посмешище. Энцо догадывался, что Джульетта сбежала, догадывался, с кем.

Но все оказалось гораздо страшнее. Энцо велел сыну оставаться дома и ушел, не сказав куда. Вернулся он бледный как сама смерть.

– Что случилось?

Энцо только тряс головой.

– Что произошло, папа?

Энцо подошел к сыну, обнял. Так крепко, что Винченцо испугался. Большое отцовское тело тряслось. По лицу катились слезы.

– Авария, – с трудом выговорил Энцо.

О Винсенте ни слова.

У Винченцо потемнело в глазах. Джульетта была солнцем, вокруг которого вращался его мир. Жизнь без нее была невозможна.



Далее была прозекторская, куда их пригласили опознать тело. Ладонь Энцо на глазах сына, виноватый взгляд доктора – все это прокручивалось в памяти Винченцо как дурной фильм, в котором сам он не участвовал. Имя Винсента все еще не упоминалось. Если о нем и говорили, то это ускользнуло от сознания Винченцо. «Автомобильная авария» – вот все, что он слышал в те дни.

Так оно, вероятно, и осталось бы, если бы не суд. Но и сам Винсент выглядел столь же беспомощным и не больше их понимал, что за лавина уничтожила семью Винченцо. Он отказывался верить тому, что видел и слышал, и еще на месте отрицал перед полицейским вину Джульетты в случившемся. Должно быть, все дело в неисправности машины. В каком-то техническом дефекте. Он назвал имя человека, у которого купил «альфа-ромео», бубнил что-то о халатности, ответственности и подотчетности. Как будто надеялся, уличив виновного, что-то изменить.



После того как санитары унесли изуродованное тело Джульетты, чтобы доставить его в Мюнхен, Винсент переправил обломки машины в автомастерскую своего адвоката. Он хотел доказать, что ни Джульетта, ни он не виноваты. Тормоза проверили с особой тщательностью: колодки, барабаны, шланги – все. Когда разобрали на части, выяснилось, что продавец ни в чем не виноват. Тормоза были в полной исправности. Мастера уже собирали инструменты, когда Винсент подошел к ним в промасленном халате, держа в грязной руке небольшой шланг.

Тоненький тормозной шланг не больше двадцати сантиметров в длину… И дырочка в резине не была следствием износа. Ее сделали совсем недавно – похоже, ножом. Капля за каплей тормозная жидкость вытекала из гидравлической системы, так что на перевале Бреннер давления в тормозных колодках почти не было. Равно как и шансов на спасение. Кто-то желал им смерти. Кто-то, кто знал об их планах. Кто предпочел бы видеть Джульетту мертвой, нежели в объятиях другого.



Зазвонил телефон. Дрожащий голос Джованни в трубке велел Винченцо немедленно явиться в лавку. Полиция собирается арестовать его отца. Энцо появился на пороге кухни и спросил, кто это.

– Но это неправда! Он здесь ни при чем! – закричал Винченцо.

– Приезжай сейчас же!

Энцо вырвал трубку из рук сына. Винченцо ошарашенно смотрел на отца:

– Скажи мне, что это не ты…

– С ума сошел, Джованни? – закричал Энцо в трубку.

И тут в дверь позвонили, еще и еще раз. Винченцо побелел. Энцо сделал ему знак открыть.

На пороге стояли двое полицейских.

– Добрый день. Энцо Маркони дома?

– Нет… – Винченцо хотел захлопнуть дверь, не вышло. – Убирайтесь! – закричал он.

Отец уже стоял в прихожей. Винченцо всем телом навалился на дверь.

– Помоги же мне, папа!

Энцо смотрел как приговоренный к смерти. Винченцо все-таки удалось закрыть дверь.

Снаружи заколотили. Энцо взял сына за плечи, развернул к себе:

– Послушай.

Винченцо попытался оттолкнуть его.

– Assassino![131] – закричал он и ударил Энцо по лицу.

Тот стерпел, но не отпустил.

Когда полицейские вломились в квартиру, отец и сын, обнявшись, сидели на полу.

Глава 47

Винченцо нес гроб матери, Джованни шел перед ним. Двое других носильщиков были незнакомые пожилые мужчины из деревни. Винченцо был выше остальных, поэтому, чтобы гроб держался ровно, шагал, чуть согнув колени. Дорогу он почти не видел – мешали слезы. Он двигался, приноравливаясь к семенящему шагу Джованни. Подошвы шаркали по асфальту. Винченцо различал этот звук сквозь плач и причитания женщин.

Беспрерывно всхлипывала Розария, ее мать монотонно бубнила молитвы, а Кончетта пронзительно голосила. Они шли и шли, а улица никак не хотела кончаться. За последними домами в деревне дул ветер, равнодушно кричали чайки. Вот и кладбище на берегу. Набежали облака, вода пошла серебристой рябью, будто море тоже плакало.

Белые надгробия потемнели от времени, кресты и гипсовые Мадонны покосились по сторонам глинистой дорожки. Краски быстро блекли под соленым ветром. Впервые Винченцо побывал здесь тринадцатилетним мальчиком, с Кармелой, в день свадьбы Джованни. Тогда это было приключение, страшное и романтическое, и камни белели в лунном сиянии на фоне моря. Но теперь Винченцо увидел их при невыносимо ярком дневном свете, от которого некуда было деться.

Джованни выбрал место на самом краю кладбища, у обрыва. «Это море ее детства, – объяснил он священнику, – с которым она так надолго была разлучена».

– Мы приходим в этот мир с пустыми руками, с пустыми руками уходим из него, – говорил священник. – Все, что от нас здесь остается, – любовь, которую мы посеяли в сердцах наших близких.

«Это не так, – мысленно возразил Винченцо. – Остается боль, которую никто не может у нас отнять. Остается невысказанное, и оно болит, как открытая рана».



Портрет Джульетты висел на каждом доме в деревне. Джованни явно перестарался, некрологи были расклеены повсюду. С черно-белых фотографий улыбалась прекрасная молодая женщина. Лишь внимательный взгляд мог заметить укрытую в глубине сияющих глаз печаль, будто Джульетта что-то предчувствует. Жизнь, которая так и не началась.

На piazza о покойной судачили старики, в сущности ничего о ней не знавшие. Зато они хорошо были знакомы с ее семьей. И теперь недруги безбожника-отца бубнили о проклятии, тяготеющем над Маркони. Не он ли покусился на законы, на которых от века держалось сицилийское общество? Так стоит ли удивляться, что дочь пошла в него?

И каждый вспоминал, как шесть лет назад Джульетта бросила мужа, сбежав со свадьбы брата в Германию. Опозорила достойного человека, единственного члена семьи, не бывшего на похоронах.

Чтобы сплетники не слишком разевали рты, Джованни строго-настрого запретил жене, матери и племяннику говорить что-либо об аресте Энцо.

– Это была авария, поняли? Несчастный случай.

Но шила в мешке не утаишь, тем более на Салине.

Слухи как блохи, они путешествуют на кораблях от острова к острову и рано или поздно доберутся до любой деревни.

Отсутствие Энцо было подобно бездонной дыре, которую тут же принялись заполнять домыслами. Причем те из них, что казались Винченцо самыми невероятными и ужасными, деревенским представлялись наиболее правдоподобными. Для них супружеская измена, насильственная смерть и отсутствие обманутого мужа на похоронах вполне естественно увязывались в отработанный веками сценарий, в котором они – и это было самое страшное – не усматривали со стороны Энцо никакого преступления.

Но чем дальше, тем чаще и сам Винченцо стал ловить себя на том, что принимает их точку зрения. Как она только могла? С немцем! Это было больше чем измена мужу – предательство. Конечно, Энцо не ангел, но всегда оставался ей верен, а под конец потакал любым ее капризам.

И что стояло за ее мечтой о моде? Не была ли мода прикрытием для чего-то другого? Как она могла заниматься делами семьи, одновременно изменяя мужу? И почему именно с немцем? Кто вообще этот человек, вскруживший ей голову? Или всему причина – неустроенность Энцо, его нищета? Но если муж оказался в затруднительных обстоятельствах, не должна ли жена тем более его поддерживать? У ее любовника так и не хватило смелости прийти после аварии ни к нему, ни к Энцо. Как вообще получилось, что он выжил, а она погибла? Если бы Винченцо сейчас с ним встретился, он бы точно исправил это недоразумение. Око за око…

Юноша стыдился этих мыслей. Мог ли он судить собственную мать, которой обязан всем? Что знал он о ее тайных страстях и печалях? Или не слышал, как она плакала по ночам? Спохватись он вовремя, был ли шанс ее образумить? Возможно, ему следовало уделять больше внимания семье, а не сидеть за книгами. Оказать матери поддержку, которой она не нашла у Энцо…

Но сочувствие быстро сменялось гневом. Мысленно Винченцо обзывал ее словами, которые никогда не решился бы произнести вслух. Он был готов признать за матерью даже право на любовника, но не мог простить ей лжи. Разве не она учила его всегда говорить правду? И после этого у нее хватило духу разыгрывать из себя мать семейства, в существование которого сама она не верила.

Проходя по деревне, Винченцо чувствовал на себе взгляды. Ему выражали соболезнования, но за сочувственными словами угадывалась насмешка, презрение к сыну убийцы и шлюхи.



Ночью он стоял на крыше старого дома и смотрел на звезды. Ветер к тому времени стих. Только сейчас Винченцо ощутил голод – он не ел целый день. Было холодно. Из головы не шли слова священника – беспомощная попытка придать смысл тому, что смысла не имело. Бог, столь равнодушно бросающий свои создания на произвол судьбы, не мог быть Богом любви.

На крышу поднялся Джованни, встал рядом.

– Почему так, Джованни?

Они смотрели на черное, как смола, море.

– Я не верю. Папа любил ее, он не мог этого сделать.

– Когда люди говорят «я люблю тебя», – ответил Джованни, – они обычно имеют в виду «ты принадлежишь мне». Как будто человек – это надел земли. Только ведь и земля тоже не наша. Мы всего лишь обрабатываем ее, используем в своих целях. Посмотри на этот дом. По бумагам он принадлежит матери Розарии. Но эти камни переживут ее. Мы временные хранители и должны в целости передать все это следующему поколению. Энцо не мог удержать ее. А если так, то она не должна была достаться и другому.

– И ты знал? – У Винченцо голова шла кругом. – Ты знал, что она хочет оставить нас? Ради немца?

Джованни беспомощно покачал головой. Море молчало. Вдали мерцали огни Стромболи.



В Мюнхене выпал снег – в середине апреля, на Пасху. Винченцо замерз, пока ставил свою «веспу» у входа в зеленое здание полицейского управления на Эттштрассе. Смеркалось. Колокола Фрауэнкирхе звонили к мессе. Охранник на входе жевал булочку с ливером и сыром, и Винченцо возненавидел его за одно это.

Комиссар вызвал его «для беседы» в Страстную пяницу. Винченцо не знал, будет ли Энцо присутствовать на допросе. Для себя он решил, что ничего им не скажет. Длинный коридор, по которому его вели, пах воском для полов. Где-то пела «Абба» – «Ватерлоо»…

В кабинете витали другие запахи – одеколона и легкая нотка жареной колбасы. Фамилия комиссара была Унглауб. Он крепко, почти по-дружески пожал Винченцо руку, но во взгляде сквозила очевидная смесь сочувствия и подозрительности. Последнее Винченцо готов был стерпеть и даже принять как должное, но сочувствие… Жалеть его не надо. Пусть комиссар прибережет жалость для голодных детей Африки.

Унглауб пригласил юношу сесть. Энцо в кабинете не было.

– Примите мои соболезнования, – сказал комиссар.

Винченцо сел за стол и достал сигареты. Унглауб услужливо поднес зажигалку, но Винченцо взял ее и прикурил сам.

– Я вынужден задать вам кое-какие вопросы.

Винченцо молчал.

– Речь пойдет о ваших родителях. Ваш отец когда-нибудь бил вашу мать? Бывал ли он груб по отношению к ней?

– Нет.

– Может, угрожал?

– Нет.

– Ревновал?

– Не все ли теперь равно, она мертва.

– Ваш отец категорически отрицает свою вину.

– И что?

– На его месте я не был бы столь категоричен.

Унглауб подошел к шкафу, вынул фотографию из папки и положил перед Винченцо:

– Вам знаком этот человек?

Винченцо глядел мимо, словно боялся снимка. Но потом все-таки взглянул и узнал немца, подарившего ему игрушечный автодром.

– Он вам знаком?

Винченцо будто задумался, а потом покачал головой.

– Он сидел в машине с вашей матерью, когда произошла авария.

Винченцо молчал, кровь стучала в висках.

– Это он первым высказал подозрение, что кто-то намеренно испортил тормоза.

Унглауб всматривался в его лицо. Винченцо был бесстрастен.

– Покажите мне этот шланг.

Комиссар помедлил и вытащил из дела другое фото. На нем была нижняя часть «альфа-ромео» и увеличенное изображение тормозного шланга.

– Как предполагают наши криминалисты, на тормозном шланге кто-то сделал надрез острым предметом. Возможно, ножом.

– Но это могло быть следствием аварии.

– Едва ли, судя по расположению пореза. (Винченцо закрыл лицо руками.) Именно к моменту аварии из системы вытекла вся тормозная жидкость.

Винченцо неуверенно взял снимок.

– Понимаю, что вам больно это признавать, но у вашего отца определенно был мотив…

– Не переживайте. Как только он выйдет, я сведу с ним счеты. – Он погасил сигарету в пепельнице Унглауба, на которой было написано «Октоберфест-73». – Где вещи матери? Платье, сумочка… Вы должны мне все вернуть.

– До окончания следствия я не имею права отдать вещественные доказательства.

Винченцо встал и направился к выходу. Он уже взялся за дверную ручку, когда комиссар его окликнул:

– Господин Маркони! – Голос звучал мягче, почти просительно. – Прошу вас, задержитесь.

Уже одно это «прошу» насторожило Винченцо. Он застыл, не отпуская дверную ручку.

Унглауб подошел к шкафу и вытащил сумочку Джульетты. У Винченцо кольнуло сердце. Сумочка была в идеальном состоянии – ни единого пятнышка крови. Унглауб поставил ее на стол и попросил Винченцо приблизиться. Юноша медлил. Унглауб вытащил из сумочки светло-серую тетрадь, перевязанную лентой.

– Ваша мать вела дневник, вы знаете об этом?

Винченцо вернулся к столу. Унглауб протянул ему тетрадь, но отдавать не спешил, смотрел в глаза юноше, будто хотел удостовериться в серьезности его намерений. Винченцо вырвал у него тетрадь. Открыл. На первой странице синими чернилами были написаны имя, фамилия, адрес. Далее начинались записи. Словно чья-то железная рука сдавила Винченцо горло. Он закрыл дневник. Никто не имеет права это читать. Унглауб смотрел ему в глаза, он явно что-то знал. Винченцо сел и снова открыл тетрадь. Прочитал и задохнулся.



Винченцо не понимает, почему его жизнь вдруг так изменилась. Я лгу ему, мужу, брату. И делаю это не ради Винсента, а ради Винченцо.



Винченцо уставился на комиссара, который так и не спускал с него глаз. Только сейчас Винченцо понял почему.

Он вскочил, рванул дверь, промчался по коридору, выбежал в ночь. Струи мокрого снега хлестали по лицу, но он ничего не чувствовал.

Ничего, кроме черной пустоты внутри.



– Так ты знал?

Винченцо схватил Джованни за воротник. Дневная выручка, которую дядя только что извлек из кассы, разлетелась по полу.

– Нет!

– Но она рассказывала тебе все.

– Винченцо, есть вещи, о которых лучше умалчивать.

– Прекрати же наконец мне врать!

В лавку вбежала испуганная Эрна Баумгартнер.

– Что ты делаешь, Винченцо!

Он не обратил на нее внимания.

– Иди в полицию, Джованни! – кричал Винченцо, захлебываясь слезами. – И прочти это!

– И что это изменит? – спросил Джованни. – Воскресит твою мать?

Винченцо толкнул дядю прямо на винные полки. Бутылки полетели на пол. Эрна истошно завопила.

– Ты трус, – прошипел Винченцо в лицо поднимающемуся на ноги Джованни. – Ты обманываешь сам себя.

Эрна схватила парня за рукав:

– Мне так жаль, Винченцо. Если тебе что-нибудь нужно…

– Вон отсюда!

– Это мой магазин, Винченцо! – закричал Джованни. – Немедленно извинись перед Эрной!

– Вон! – неистовствовал Винченцо. – Оставьте меня!

Эрна, испуганно выпучив глаза и спотыкаясь, поковыляла к двери.



Он взбежал по ступенькам респектабельного особняка в Швабинге и ударил кулаком в дверь Гримма. Тот открыл, облаченный в полосатую пижаму. У старика был грипп.

– Винченцо? Что с тобой?

– Вы знали об этом?

Гримм понял, хотя и не сразу. Во всяком случае, это отразилось на его лице прежде, чем он успел опомниться. Винченцо стоял перед ним насквозь промокший и дрожал.

– Войти не хочешь? – спросила фрау Гримм из-за спины мужа.

– Вы знали, кто мой отец?

– Да, – ответил Гримм, помедлив.

Это было как удар кулака. Винченцо догадывался, что Гримм знает. И его признание сейчас только усугубляло предательство. Жалкий старик!

– Заходи, Винченцо.

– И вы знали все это время? И все равно втюхивали мне весь этот гуманистический вздор?

За спиной Гримма мелькнуло испуганное лицо его жены.

– Что случилось?

– Наверное, самым правильным сейчас будет немедленно позвонить твоему отцу, – сказал Гримм.

– У него не хватило духу даже прийти ко мне! – Голос Винченцо катился по лестнице эхом. – Он спал с моей матерью, пока я учил наизусть вашего сраного Гёте.

Гримм положил руку на плечо Винченцо, но тот сбросил ее, как птичий помет.

– Лжец! Подлый лжец! Все вы лжецы!

Винченцо бросился вниз по лестнице, выскочил под мокрый снег.

Глава 48

Проносившиеся мимо автомобили принадлежали другой эпохе. Встречный ветер бил в лицо. Я была не здесь, в другом времени, задолго до моего рождения. Винченцо остановился между двумя туннелями в Апеннинах и вышел покурить. Он стоял, опершись на ржавое заграждение, обратив небритое лицо к стоявшему в зените солнцу, и выглядел почти стариком – жилистым, худощавым и страшно одиноким. Воспоминания разбередили старые раны. Раздражающе мигала аварийка.

– И ты никогда не искал своего отца?

– Нет.

– Ты ждал, пока он тебя отыщет.

Винченцо посмотрел на меня. Почему я так хорошо его понимала? Потому что сама в детстве похоронила отца, но не тоску по нему.

– Это проклятие, – сказал Винченцо.

– Что-то вроде наследственной болезни?

Он чувствовал свою вину передо мной, хотя и не собирался извиняться.

– Поздно, – добавил он. – Ты уже не ребенок.

– Но у тебя совсем другая история, – возразила я. – У меня не было отца, а тебя опекали сразу двое. И каждый из них делал для тебя все.

– Им был нужен не я, а моя мать.

Некоторое время мы молчали.

– И что ты делал потом? – спросила я.

– Потом? Бросил школу, угнал машину, пристрастился к наркотикам… Ударился во все тяжкие, короче говоря.

Он отбросил сигарету и направился к машине. Я прикинула: март семьдесят четвертого. Три года спустя родилась я.

– А что с Энцо? Вы еще виделись?

Он покачал головой.