– Нравится.

До сих пор ему не приходило в голову, что этот подарок может ранить ее.

– Я думал там о тебе, когда бродил по венецианским улочкам. Марианна перебрала с фруктами, она плохо себя чувствовала и осталась в отеле. Над каналами висел туман, совсем как в Милане.

Джульетта больше не опускала глаз.

– Ты не представляешь, сколько раз я думала о Венеции и нашем с тобой разговоре. Как бы все сложилось, если бы я тогда сказала «да»?

Ее искренность тронула Винсента, он смягчился.

– Какой была бы наша жизнь, ты хочешь сказать?

– Думаю, ты не был бы так суров по отношению к себе… и ко мне. – Она усмехнулась.

– А ты?

Джульетта пожала плечами. Она даже представить боялась то, о чем он спрашивал.

– Ты была бы такой же красивой, как сейчас, – сказал за нее Винсент.

– А ты… скорее всего, ты не был бы таким романтичным, как сейчас, но уж точно был более расслабленным. – Она улыбнулась.

– А ты, – он тоже улыбнулся, – не думала бы, что счастье – это то, что случается только с другими.

– И?

– И мы сидели бы здесь, как сидим сейчас, и пили бы вино… Вот только кольца на наших руках были бы одинаковые.

Его кольцо с самого начала кололо ей глаза. Конечно, оно было красивее, чем ее. Подступили слезы, но Джульетта сдержалась. Потом они пили вино и беседовали о том о сем, как будто и в самом деле были парой, одной из тех, что сидели за другими столиками, и жизнь их была нескончаемым праздником. Они ни разу больше не помянули ни Энцо, ни Марианну. Оба искали спасения во лжи и делали вид, что ничего не изменилось, что они остались прежними, невредимыми и молодыми, что выбор, решивший их судьбу, до сих пор не сделан, что их прошлое, их семьи – всего лишь одна возможность из многих. Но это было не более чем опьянение моментом.

Когда около одиннадцати они уходили из ресторана, Винсент набросил пальто на плечи Джульетты, а она взяла его под руку, не задумываясь, что делает. Он посадил ее в свою «ИЗО-ривольту».

– Винсент, – сказала Джульетта, – я не верю, что это происходит на самом деле. Завтра утром я буду думать, что это был сон.

– А что, если нам прямо сейчас отправиться в Венецию? К восходу солнца успеем вернуться.

Это прозвучало совсем как тогда.

– Прекрати, не мучай меня, – взмолилась Джульетта.

– Я отвезу тебя домой.

Машина неслышно скользила в ночи – теплый кокон, защищающий их от всего жестокого и неразрешимого. По авторадио крутили последний альбом «Битлз» – Let it be. Джульетта положила гондолу на колени и вспоминала прогулку на мотоцикле по летнему Милану, запах кожаной куртки, прохладный ветер в лицо и мелькающие по сторонам дороги огни.

Винсент остановился неподалеку от ее дома, на углу, – вновь совсем как тогда, на Виа-Лудовико-иль-Моро. Он выключил мотор, их взгляды встретились – и дальше все случилось само собой. Первый шаг сделал не он, но и не она, обоих одновременно подхватило нахлынувшей вдруг волной. Она закрыла глаза. Поцелуй казался самой естественной вещью на свете. Запах его кожи, руки, гладившие ее по волосам, – медленнее, тяжелее, чем тогда, – все казалось ей до боли знакомым и в то же время было впервые. Винсент осторожно снял с Джульетты шарф и поцеловал в шею. Она приложила пальцы к его губам, но вовсе не потому, что не хотела продолжения. Просто подумалось вдруг, что уже поздно, что Винсента ждет разочарование, если он надеется встретить ее ту, двадцатилетнюю. Она давно не та, она мать семейства и жена другого. Джульетта все не открывала глаза – чтобы не выдать своего страха. Но, ощутив на висках его ладони, его губы, касающиеся ее лба, успокоилась. А потом оба они стали одним целым.



Джульетта очнулась от резкого звука. Она открыла глаза. Голубой луч скользнул по лицу Винсента. Два полицейских «фольксвагена» пронеслись мимо с включенными сиренами и затормозили. Призрачный голубой свет разливался по улице. Четверо вооруженных мужчин устремились к дому Джульетты.

– Что случилось, Винсент?

– Оставайся здесь.

Он взял ее за руку, но Джульетта высвободилась и выскочила из машины.



На лестничной площадке она услышала крик. Потом глухие удары, приказы, снова крик. Дверь в квартиру была взломана. Полицейские волокли студентов в прихожую, хватали их за длинные волосы, щелкали замки наручников.

– Чертовы фараоны… – извиваясь, ругался Роланд.

Джульетта увидела Энцо в пижаме. Он явно не понимал, что происходит, и старался закрыть собой Винченцо.

– Не понимать… – бормотал он.

Винченцо тоже выглядел не вполне проснувшимся.

Полицейский приказал Энцо стать лицом к стене, но тот не желал отходить от сына.

– Они не коммунисты, простые гастарбайтеры, – бросилась объяснять Джульетта.

В результате полицейские ограничились обыском.

В соседней комнате отчаянно вопила малышка – мать сама была слишком напугана, чтобы успокоить ее. Винченцо взял девочку на руки, принялся утешать.

– Тсс… не бойся… Ничего они нам не сделают.

Когда полицейские повели студентов в наручниках к машинам, Джульетта кинулась следом. Перед домом, в толпе заспанных соседей в пижамах, стоял Винсент. Увидев Джульетту, он было направился к ней, но она жестом велела ему остановиться. Подошедший сзади Энцо обнял жену. Винченцо уже мчался по улице – подальше от устремленных на него слишком внимательных взглядов.

– Винченцо! Вернись! – закричала Джульетта.

Винсент повернулся и исчез в темноте.

Глава 39

Винченцо резко затормозил на автозаправке в Тоскане. Молча вышел из машины, хлопнув дверцей, и направился к придорожному магазинчику. Я смотрела ему вслед. Машина потрескивала, словно загнанная, в моторе что-то урчало. Я вытащила ключ зажигания, взяла дневник и пошла следом за Винченцо.

Потом мы стояли возле окна и пили эспрессо. Среди современных автомобилей на освещенной солнцем парковке его «альфа» выглядела призраком из иной эпохи.

– Так что ты против него имеешь? – спросила я. – Он ведь и в самом деле любил твою мать. Она его тоже.

Винченцо молча пил кофе. Потом взял дневник, который лежал передо мной на подоконнике, пролистал. Между страниц обнаружилось еще одно фото, заставившее Винченцо замереть. Джульетта и Винсент в мюнхенском кафе – судя по фасону костюмов, начало семидесятых. Оба смотрели в камеру несколько растерянно, будто в последний момент передумали фотографироваться, но фотограф уже успел спустить затвор.

– Знаешь эту фотографию? – спросила я.

Винченцо покачал головой. Он все не мог оторвать взгляд от снимка. Я видела, что с ним что-то происходит.

– Ты впервые видишь их вместе?

Он покачал головой и вложил фотографию обратно в дневник. Я не сводила с Винченцо глаз.

– Что такое? – спросил он.

– У меня тоже не было твоих с мамой фотографий.

Винченцо отвернулся и уставился за окно. Трудно сказать, насколько глубоко он переживал то, что было у него с матерью, – точнее, то, чего не было. Он выглядел растерянным, даже расстроенным.

Я вытащила из сумки фотографию, которую Кармела дала мне на террасе.

– Откуда это у тебя?

– От твоей жены.

У него задергалось веко. Не определить, что за мысли роились в его голове в этот момент. Может, он злился на жену, может, клял себя. На парковке за окном счастливое семейство делало селфи с мороженым и карнавальной мишурой.

На заднем плане наверняка можно будеть разглядеть и нас. «Второе наше с отцом совместное фото за последние тридцать лет», – подумала я.



Когда Винченцо заправлял машину, я позвонила Робину. На этот раз он ответил.

– Я возвращаюсь. Буду сегодня вечером.

– Прекрасно.

– Как там с итальянцами?

– Все отлично.

– Послушай, Робин, я понимаю, что вела себя…

Он не дал мне договорить:

– Я все подписал.

– Что?

– Договор.

– Что за договор?

– Юлия, им понравились твои эскизы. Конечно, придется кое-что подправить, но этот ретростиль…

– Эскизы?! Но это только наброски, Робин… И потом, я не продаюсь, я же тебе говорила…

– А теперь послушай меня. Все, что ты делаешь, принадлежит компании. Ты не хочешь с ними сотрудничать – ради бога, никто не заставляет. Но в таком случае я буду делать это один.

– Но ты не можешь, это моя…

– Я могу.

– Мы равноправные партнеры, Робин.

– Можешь оспорить свои права в суде, но этим ты ничего не добьешься. Так что придется смириться.

На мгновенье я утратила дар речи. Я ожидала от Робина чего угодно, только не этого.

– До сих пор мы все решали вместе, Робин.

– Да, пока ты не уехала. The show must go on[118]. – Последняя фраза прозвучала как вызов. О неприятных вещах Робин предпочитал говорить по-английски. – Разумеется, это твоя коллекция. Бренд и дальше будет носить твое имя.

– Но ты не можешь отнять у меня мое имя!

– Придумай новое – вот все, что я могу тебе посоветовать.

– Но это моя коллекция!

– С коллекцией все будет так, как мы с тобой обговаривали. Сменится лишь команда дизайнеров. Незаменимых нет.

– Ты самый большой подлец, каких я только встречала в жизни.

– Это бизнес, Юлия. Ничего личного.

– Fuck you!

Винченцо смотрел на меня.

Я дала отбой. Больше всего на свете хотелось запустить этим мобильником в стекло. Меня трясло.

– Что случилось? – спросил Винченцо.

Не глядя на него, я села в машину.



Некоторое время мы ехали молча. Автомобиль накручивал километр за километром. Я едва сдерживала слезы. Сейчас главное – не показывать свою слабость.

– Что-то личное или бизнес?

– Бизнес.

Это было не совсем так. До сих пор моя фирма и я были единым целым.

Я чувствовала себя собакой, которую хозяин вышвырнул на улицу. Я выла перед дверью собственного дома. Пусть он и не совсем мой, но все же в большей степени мой, чем Робина. Потому что это мои эскизы и мои планы. Как он вообще собирается обойтись без меня? Неужели всерьез думает просто клонировать то, что делает мои коллекции моими? До прихода нового дизайнера, разумеется, который займет уютное гнездышко и будет выполнять то, что прикажут новые хозяева.

Я никогда не считала, что Робин разбирается в искусстве, но до сих пор он понимал, что лицо коллекции – единственное, чего нельзя купить за деньги. И вот теперь он продал наше с ним общее дитя чужим людям, для которых индивидуальность не более чем маркетинговый инструмент. Нечто вполне заменимое.

– Надрываешься с утра до вечера, выворачиваешься наизнанку, чтобы тебе просто похлопали. И это весь итог?

Слова вырвались у меня сами собой. Я проклинала и Робина, и всю индустрию моды и уже помышляла о мести. Нет, я не стану сидеть под дверью, как побитая собака. Я отстою свое дитя, пойду на все, если потребуется. Робин будет умолять меня не покидать фирму, но в конце концов уйдет он, а не я. В Мюнхене я первым делом найму адвоката. Но чем сильнее подхватывала меня волна гнева, тем острее я понимала свою беспомощность. Если реально смотреть на вещи, в суде против Робина я не боец.

Под моими ногами разверзалась пропасть. Я злилась на себя, стыдилась отца. Надо же так распуститься именно при нем! Еще подумает, будто мне нужна его поддержка.

Но Винченцо был здесь, рядом. Он просто выслушал меня. Без осуждения и без жалости – просто выслушал.

– Ты похожа на Джульетту, знаешь об этом? Ты пошла в нашу семью. Талант не дар, талант – проклятие.

Я поняла его. Винченцо имел в виду не меня, не Джульетту. Он говорил о себе.

– У нее получилось?

– Что получилось?

«Прорыв», хотела сказать я. Проклятое слово, как я его ненавидела.

– Стать счастливой.

Он молчал. Достал дневник, протянул мне.

– Почему ты сам не хочешь мне рассказать?

– Потому что знаю об этом не больше твоего. Джованни все время прятал от меня этот дневник. Невероятно.

– Но у вас с ней были хорошие отношения?

– Мы были одним целым, я и она.

– А про Винсента… неужели ты совсем не догадывался?

Он покачал головой:

– Только после ее смерти.

– Когда она умерла?

Об этом Винченцо говорить не мог.

– Почитай мне, пожалуйста.

Глава 40

Мюнхен, 21 марта 1971

Вот уже который день я думаю только о Винсенте. Чем упорнее стараюсь от него освободиться, тем больше привязываюсь к нему. Я чувствую себя мухой в паутине.



После прерванного поцелуя в машине у Джульетты не было времени на свидания. Им с Энцо пришлось бороться за то, чтобы остаться в квартире. С арестом студентов, основных квартиросъемщиков, их договор аренды был аннулирован.

И однажды утром, в понедельник, на кухне появился крепкий баварец в шляпе и кожаном пальто и осведомился у Энцо, что тот здесь делает. Представился он домовладельцем.

Энцо только что вернулся после ночной смены и стоял перед незнакомцем в одном нижнем белье. Его немецкого явно не хватало, чтобы разобрать баварский господина Платтнера, законного арендодателя, которого он собирался было вышвырнуть за дверь.

Когда позвонил Энцо, Джульетта была в лавке. Она тотчас поспешила домой. Ко времени ее прихода Энцо успел успокоиться. При виде человека, способного его понять, домовладелец пришел в еще большее негодование.

Его возмутило состояние квартиры – это первое. Второе, и главное: он ничего не знал и не хотел знать о субаренде, которая не предусматривалась его договором со студентами и, таким образом, не была законной.

Джульетта даже не подозревала о том, что студенты ничего не сказали о них домовладельцу. Равно как и о том, что ушлые троцкисты брали с них половину всей арендной платы – это за одну-то комнату! Платтнер дал «нелегалам» время до конца месяца, все же он не был зверем.

Когда Джульетта перевела его слова для Энцо, тот немедленно пошел собирать вещи. Он не хотел от этого человека никаких одолжений.

– И куда ты намерен идти? – спросила Джульетта.

– В крайнем случае будем спать в магазине. Господь нас не оставит.

Джульетта снова бросилась к господину Платтнеру:

– Мы порядочные люди… Никакой политики, никаких наркотиков. Мы семья, католики… Вы ведь тоже католик?

Разумеется, он был католиком, так что с того? Платтнер не понимал, почему должен разыгрывать из себя доброго самаритянина. Шнапс был шнапсом, бизнес – бизнесом, а иностранцы – иностранцами. Он ничего не имел против Джульетты, но квартиры предпочитал сдавать немцам. Так оно надежнее.

Джульетта достала из шкафа разрешение на работу и вид на жительство.

– Мой муж работает на строительстве метро, мой сын учится в гимназии…

Джульетта была столь убедительна, что Платтнер засомневался. Но Джульетта хотела, чтобы он подписал договор с Энцо как с основным арендатором.

– Но это вам не по карману, – пробормотал Платтнер.

– Нет проблем, коллега, – буркнул Энцо, оттесняя Джульетту в сторону.

Все что угодно, только не унижения. Супруги удалились к себе в комнату паковать вещи. Домовладелец последовал за ними.

– Ну хорошо, раз уж вы на этом так настаиваете… – Обращался он исключительно к Джульетте. – Для начала на год… И чтоб никакого чеснока, понятно? И размер платы мы немного подкорректируем… скажем, на двести марок меньше. Согласны, фрау…

– Маркони, – подсказала Джульетта.



Энцо подписал договор тут же, на кухонном столе, и Джульетта пообещала следующим же утром внести предоплату за три месяца.

После ухода Платтнера Джульетта скрылась в ванной, чтобы Энцо не видел ее слез. Так заканчивалась любая ее попытка прорваться к счастью. Только казалось, что она вот-вот ухватит его, как происходило то, что отбрасывало ее назад, в трясину семьи. Словно ее и в самом деле кто-то сглазил. Уж не ее ли собственная мать?

Когда вернулся Винченцо, она объявила, что отныне у него своя собственная комната. Удивленный Винченцо захотел знать, откуда у них деньги на аренду всей квартиры. Энцо успокоил сына: пока они с матерью работают, квартира им по карману. Джульетта не сказала Винченцо, что на их счете недостаточно денег, чтобы внести плату за три месяца вперед. Придется влезть в долги.

Энцо не сомневался, что она рассчитывает на помощь Джованни. Он откупорил бутылку хорошего вина – что случалось не так часто, – чтобы отметить удачу. Даже Винченцо налили бокал. Редко когда доводилось видеть Энцо таким счастливым. И Джульетта больше радовалась за него, чем за себя. Мыслями же она была с Винсентом. Поднимая бокал с мужем и сыном, она представляла себе гостиную в бунгало, где ужинали в этот момент Винсент и его жена.

На следующий день Джульетта узнала истинную причину человеколюбия Платтнера. Дозвониться Джованни на Салину она так и не смогла, зимой телефонная связь барахлила по причине непогоды, когда единственный кабель, соединяющий остров с Сицилией, оказывался поврежден. Наутро связь появилась, но бармен, у которого по-прежнему был единственный телефонный аппарат в деревне, сообщил, что Джованни в отъезде – отправился на Сицилию договариваться с поставщиками. Джульетта подумала, не одолжить ли денег у Винсента, но тут же отогнала эту мысль.

Следующей, о ком она подумала, была Эрна Баумгартнер. Как только Джульетта рассказала Эрне, что случилось, та не сомневалась ни секунды. Тут же отправилась в банк и сняла нужную сумму.

– Просто переведи на мой счет, когда сможешь. – Потом спросила имя арендодателя. – Платтнер? Kruzitürken[119].

– Он турок? – удивилась Джульетта.

– Ну… скользкий тип, во всяком случае… Узнаю своих паппенгеймцев[120].

– Паппенгеймцев?

И тут Эрна открыла ей глаза. Платтнер, благодетель, пускавший иностранцев в квартиру лишь в исключительных случаях, не просто так связался со студентами. Все другие квартиры в доме, где проживали турки и греки, тоже принадлежали ему. Весь дом принадлежал чистоплюю Платтнеру, который так неохотно терпел иностранцев, но почему-то сдавал жилье только им.

Он специально изыскивал таких арендаторов для своей развалюхи, подпадающей под распоряжение об охране жилищного фонда Мюнхена, чтобы как можно быстрее получить разрешение на снос. И на ее месте выстроить новое здание – потолки пониже, этажей побольше, планировка получше – и сдавать квартиры более платежеспособной публике – немцам, разумеется. А этот южный народец, который рано или поздно уберется восвояси, не слишком заботится о временном жилье.

– И что мне делать? – растерялась Джульетта.

– Отправляться в банк и перевести предоплату, ведь договор-то вы подписали. А потом собирать вещи… – И Эрна невесело рассмеялась.



В тот же вечер Джульетта и Эрна переговорили с соседями по дому – турчанкой Хатис и греком Гиоргосом. Только совместными усилиями арендаторы могли предотвратить снос здания.



На следующий день Джульетта принялась приводить в порядок квартиру. Им предстояло обновить старый дом, прежде чем об этом узнает Платтнер. Заменить пришедшие в негодность полы, обветшавшую электрику и обросшие известковым камнем и ржавчиной трубы. Нечего и говорить, что все за свой счет. А потом заняться загаженной и разбитой лестницей.

Днями напролет Джульетта драила полы и стены, выносила на помойку кипы пожелтевших газет, утепляла окна обрезками тканей из своего ателье. Лавку она закрыла на неделю. Джульетта знала, что Винсент будет искать ее там, и отправила ему письмо на адрес офиса, указанный в телефонной книге. Номер домашнего телефона он ей так и не сообщил.

Джульетта просила Винсента набраться терпения. Всего неделя – и все вернется на круги своя. Ей требовалась отсрочка, чтобы сориентироваться и принять решение. На самом деле Джульетта поступила так, как обычно и поступают люди, которых жизнь подталкивает к роковой черте, – просто предоставила событиям идти своим чередом. И мир, как ни странно, не полетел в тартарары.



После полудня она встречалась с Винсентом в отеле. В каком именно, в дневнике умалчивалось. Упоминалось только, что отель был безумно красив. И что по радио, пока они с Винсентом лежали в постели, передавали Que será[121]. А по пути домой она покупала свежую рыбу на рынке Виктуалиенмаркт. В лицо летел снег, горели фонари, а Джульетта Маркони, маленькая жена итальянского гастарбайтера, чувствовала себя – прежде чем ее успевало накрыть волной раскаяния – счастливейшей женщиной на земле.



Они встречались когда только могли – в обеденный перерыв, после работы, ночью, в зависимости от рабочего графика Энцо. Ни одна душа на свете не знала о них. Эти часы они воровали у жизни, не упуская ни малейшей возможности, словно наверстывали упущенное. Они были так стары. И так молоды.

Иногда, лежа в постели рядом с Энцо, Джульетта думала, что должна сказать ему правду. Но потом жизнь снова входила в привычную колею. Они покупали мебель и красили стены. Винченцо приносил из гимназии табель за полугодие, и они радовались успехам сына.

Джульетта не допускала и мысли, что будет вечно держать Энцо в неведении. Просто откладывала тяжелый разговор, опасаясь разрушить хрупкое свое счастье. Она наслаждалась каждым его мгновеньем, ради него продолжала жить в двух мирах, переход между которыми походил на лунатический сон.

Быть может, думала она, возвращаясь в омываемом дождем автобусе, в этом нет ничего необычного. Логично предположить, что большинство людей, что сейчас мечутся за окнами под хлещущими струями, живут в нескольких мирах одновременно. Похоже, единственный способ выдержать безысходность действительности состоит в том, чтобы ускользнуть из нее в другой мир. Который представляется не менее реальным, стоит только переступить его границу, даже если пребывание в нем мимолетно как сон.



Удивительно, но Джульетта больше писала в дневнике о Винченцо, чем о своих встречах с Винсентом. Возможно, из страха, но более вероятно, что в ней говорила материнская любовь. Каждая запись в дневнике была пронизана этой любовью, как и нарастающим удивлением по поводу того, что с годами сын все больше походил на отца.

Переезд в первую в жизни отдельную комнату подействовал на Винченцо самым благоприятным образом. В школе он был одним из первых – наконец-то его немецкая жизнь налаживалась. Не то чтобы Винченцо был со всем согласен, но теперь он был настроен поменять то, что его не устраивает или раздражает, а не бежать прочь.

В отношениях с Энцо недолгое перемирие сменилось новой фазой противостояния, причиной которому стала война. И не минувшая война, бушевавшая в Европе меньше трех десятков лет назад, а новая – та, что Америка вела во Вьетнаме. Винченцо всерьез увлекся книгами, оставшимися после студентов. Поначалу заинтересовался из чистого любопытства – за что же их все-таки забрали? Но вскоре обнаружил в этих книгах ответы на многие вопросы, которыми до сих пор не решался задаться, но которые словно бродили у него в крови как неизжитое наследие предков.

Когда однажды за ужином Винченцо процитировал «Манифест Коммунистической партии», Джульетте невольно вспомнился ее отец. Речь зашла о непрекращающейся борьбе рабов и свободных, богатых и неимущих, будь то на древнеримских латифундиях или автомобильных заводах Детройта, строительных площадках Западной Германии или в разрушенных вьетнамских деревнях. Энцо слушал, пока его терпение не лопнуло:

– Иди и поработай сам, прежде чем клеветать на пролетариев.

– Да я ничего не имею против пролетариев, совсем напротив. Я считаю, вы не должны позволять эксплуатировать себя.

– А про эксплуатацию вот что я скажу тебе, мой мальчик. В отличие от римского раба, я имею надбавки за ночную смену, медицинскую и пенсионную страховку. И если со мной что-нибудь произойдет, вы с мамой не умрете с голоду. То, что американцы творят во Вьетнаме, я не могу назвать иначе как свинством. Но при этом я не забываю, что это американцы освободили Сицилию от фашистов.

– Но как ты, рабочий, можешь голосовать за христианских демократов? Ты же сам себе копаешь могилу!

– Потому что твои коммунисты безбожники, – отвечал Энцо. – Ты же сам их видел, этих студентов. Они не работали ни дня. А как они обращались с той малышкой! Для них нет ничего святого. В Советском Союзе таких отправляли в ГУЛАГ. Ты знаешь, что такое ГУЛАГ?

– Откуда ты все это знаешь, из газеты «Бильд»? За всю жизнь ты не прочитал ни одной нормальной книги. Ты и говорить-то по-немецки как следует не умеешь, хотя живешь здесь больше двух лет.

Энцо вырвал из его рук Маркса:

– Вспомни, куда завели студентов твои книги. Хочешь кончить как они, да? Это же отрава, яд! Читал бы ты лучше свои учебники, математику, физику, билогию… то, что действительно пригодится тебе в этой стране.

Энцо швырнул Маркса в стену. Винченцо поднял книгу и бросил отцу в лицо. Джульетта закричала:

– Немедленно прекратите! Вы что, с ума посходили?

Ее вмешательство возымело действие. Энцо взял себя в руки. Винченцо выбежал из комнаты. Джульетта заплакала.



Подобное повторялось почти каждый вечер. И дело было, конечно, не в ГУЛАГе и не в несчастных вьетнамских детях. Это всплывали старые обиды, неизжитые споры, невысказанные упреки. Энцо можно было понять. Он защищал свой статус отца, право на авторитет, который Винченцо попирал. Мальчик же чувствовал свое интеллектуальное превосходство, но о том, что на самом деле отдаляет его от Энцо, он не имел ни малейшего представления.

Поэтому Джульетта до известной степени понимала чувства сына. Война, которую он вел с Энцо, являлась отражением бурливших в душе мальчика неразрешимых противоречий. А их причиной была взрывоопасная генетическая смесь. И чем старше становился сын, тем меньше Джульетта могла контролировать то, что с ним происходит.

Собственно, он уже и не был мальчиком. Винченцо исполнилось шестнадцать, а Энцо все еще рассчитывал совладать с его юношеским бунтарством посредством силы. До сих пор Джульетта полагала, что не существует вражды, которую не преодолеть любовью. Теперь она в этом сомневалась. Иногда и любви недостаточно, чтобы остановить распадающуюся жизнь.

Сколько себя помнила, она стремилась к свободе. И потому предоставила сыну право выбора. Даже если это означает позволить ему больше, чем ей хотелось. Все равно Винченцо не остановить. Она даже позволила бы ему уйти – куда и с кем пожелает. И приняла бы любую девушку, с которой Винченцо вздумалось бы запереться в своей комнате.

Правда была единственным, от чего ограждала сына Джульетта. Ее семейная жизнь и без того висела на волоске. Джульетта думала, что так будет лучше для всех. Она заблуждалась. Ибо ложь, даже невысказанная, – все равно грех. И даже не в том смысле, что за нее придется расплачиваться на том свете. Ложь подобна проникающей в кровь капле яда, она отравляет изнутри и уже в этой жизни требует возмездия. Джульетта же бежала от правды, потому что слишком хотела жить.

Глава 41

Летом ее авантюра с Винсентом – а это было не что иное, как авантюра двух семейных людей, которые обманывали своих супругов, чтобы в темноте гостиничного номера увидеть свет счастья, – казалась бесконечной. Это все равно как распахнуть окно в душной комнате, как тогда, в Милане. Словно действительность и в самом деле исполняла обещание, уже представлявшееся обоим несбыточной мечтой.

Свидания почти всегда проходили в отеле «Холидей Инн» на Леопольдштрассе – слишком дорогом для знакомых и родственников Джульетты и непозволительно экстравагантном для окружения Винсента. Консервативный мюнхенский истеблишмент избегал этой бетонной громады. Чего стоил один подводный ночной клуб, где гости развлекались в окружении настоящих акул.

Винсент и Джульетта никогда не спускались в ресторан, предпочитая заказывать еду в номер. Уходили и приходили в разное время и тут же договаривались о следующей встрече, чтобы лишний раз не звонить друг другу. По пути в отель Джульетта на трамвае пересекала площадь Свободы, которую строительство метро обратило в огромный кратер. Трамвай грохотал на деревянных подпорках, подобно ходулям вздымавшихся из черного жерла. Из окна седьмого этажа «Холидей Инн» открывался вид на крупнейшую в Европе строительную площадку – гигантскую футуристическую палатку стадиона «Олимпия». А глубоко под землей Энцо и его компания, как неутомимые кроты, рыли туннель от площади Свободы до Олимпийского парка.

Так перетекали секунды в минуты, минуты в часы, часы в вечность. Незаметно наступил ноябрь. Однажды вечером Винсент стоял у окна на фоне темнеющего неба, а Джульетта на кровати надевала чулки.

– Как долго это будет продолжаться? – спросил он. – Когда я возвращаюсь домой и Марианна снимает с меня пальто, я чувствую, что изменяю тебе с ней. Не ей с тобой.

Джульетта подошла, прильнула к нему сзади.

– Но ведь ты никогда не решишься на это.

– На что?

– Не оставишь жену и дочь.

Винсент оглянулся.

– Но мы не можем и дальше делать вид, будто ничего нет.

В тот вечер Джульетта, как обычно, ушла первой. Решительно пересекла темный вестибюль. Она откроется Энцо, прежде чем это успеет сделать Винсент. И она давно бы сделала это, если бы не Винченцо. Надо брать жизнь в свои руки, пока та окончательно не вышла из-под контроля.

Обговаривать свое решение с Винсентом Джульетта не стала. Просто поняла, что не вправе и дальше обманывать мужа. Энцо этого не заслужил, и она должна рассказать ему все.



Дома навстречу ей выскочил Винченцо.

– Где ты ходишь, мама? – На сыне лица не было. – Я звонил Джованни в лавку, и он не знал, где ты.

– Что случилось?

– У папы на работе авария.

Они поехали в больницу. Время ожидания, пока врачи пустили их в палату интенсивной терапии, тянулось бесконечно. Энцо лежал весь загипсованный, лицо в кровоподтеках. В шахте рухнули леса, несколько человек оказались под обломками. Рабочий-турок вытащил из-под них Энцо и его напарника. Напарник был мертв. У Энцо множественные переломы ног, поврежден позвоночник. Чудо, что он вообще остался жив.

Джульетта взяла руку мужа. Энцо смотрел на нее с признательностью. Он выглядел почти счастливым.

– Любовь моя, – прошептала она.

Он кивнул. Вид отца поверг Винченцо в состояние шока. Бывало, он злился на Энцо, даже презирал, чувствуя свое над ним превосходство. Но никогда Энцо не выглядел слабым. Он был Энцо-медведь, с которым никогда ничего не случалось. И сейчас Винченцо смягчился, забыл о всех своих претензиях к отцу. Он первый бросился помогать Энцо, когда тому разрешили встать.

А Джульетта отправила Винсенту письмо. Исписанный чернильной ручкой тетрадный лист в клетку – его ответ, – сложенный вчетверо, хранился в ее дневнике.

Мюнхен, 28 апреля 1972

Моя дорогая Джульетта,

Твое решение делает тебе честь. Разумеется, в сложившихся обстоятельствах ты должна быть с мужем. Бросить его в беде было бы непростительно. Романтическая любовь – не все, здесь ты права. Равно как и плотская. Только товарищеская любовь побеждает все. И она означает поддержку в трудные времена.

То же касается нас с тобой. Я ждал тебя восемнадцать лет, буду ждать и дальше. Это не более чем испытание, потому что мы с тобой – две половины одного целого.

С любовью, твой Винсент



8 мая 1972 года они смотрели по телевизору открытие Олимпийской линии метро. Энцо надел свой лучший и единственный костюм. Он странно выглядел в нем, сидя на диване, но никто не осмеливался пошутить на этот счет.

Бургомистр Ханс-Йохен Фогель держал речь. Репортер брал интервью у строительного руководства. Диктор говорил о тяжелых ночных сменах, неразорвавшихся снарядах времен Второй мировой, о пяти погибших рабочих и завершении строительства в рекордные сроки.

Он говорил об Олимпиаде, гостях со всего мира и новой, открытой миру Германии. Но ни словом не помянул безымянных кротов с юга, обеспечивших этот праздник.



Джульетта еще встречалась с Винсентом – иначе она не смогла бы. Но свидания раз от раза проходили все тяжелее. Энцо лежал дома, Джованни был в лавке. Когда он уезжал в Италию, Джульетте приходилось его подменять. Джованни оплатил сестре водительские права, чтобы возить Энцо на лечебную гимнастику.

Винсент ждал.

Джульетта держалась, но со временем стала чувствовать, что стойкость изменяет ей.

– Тебе надо шить, – посоветовал Винсент. – Доставь себе хотя бы эту радость.

– Я шью, – отвечала она, – не беспокойся.

На самом деле платьев она давно не шила. Иногда оказывала землякам услуги по мелочи: подшить брюки, подрубить низ юбки или обработать швы. Не особый труд и какой-никакой приработок.

Женщины в их роду всегда работали. Джульетта могла бы вспомнить свою бабушку, которая ночами выходила с рыбаками в море. Или мать, которая на Салине обрабатывала поля вместе с отцом, а в Милане подрядилась полоскать в канале белье за пару сотен лир. А dolce far niente[122] – выдумка для немецких туристов.



В целом это было время, когда менялись стили. Эпоха хиппи осталась в прошлом. Силуэты становились прямее и строже, цветы все чаще уступали место строгой клетке. Революция миновала стадию детской невинности, и борьба стала жестче, противостояния бескомпромиссней. В воздухе запахло черной меланхолией. Напалм во Вьетнаме, бомбы в американских казармах, полицейские патрули на ночных улицах. В новостных сводках все чаще мелькало слово «террорист». В июне на обложке журнала «Бильд» появилась фотография поверженного полицейским голого мужчины. «Нагой террорист больше не опасен», – гласила подпись. Баадер, Майнс и Распе[123] были арестованы.

– Вы видели его тачку? – кричал Винченцо, приклеившийся к экрану телевизора. – Там, в гараже, где была стрельба?

Изрешеченная пулями машина Баадера была «ИЗО-ривольтой». Угнанная, конечно. Как видно, преступник питал слабость к шикарным автомобилям, даром что коммунист. Джульетта едва не потеряла сознание. Она пыталась угадать цвет машины в черно-белом изображении, и с облегчением поняла, что та не серебристо-серая, как у Винсента, а белая. Невероятно, их ведь всего-то выпустили семьсот девяносто два экземпляра! И вот одну из этих машин водил самый дорогой для Джульетты человек, а другую – террорист номер один в Германии.



У Энцо были сломаны кости, но не дух. Самым невыносимым для него в этой ситуации стала невозможность кормить семью. Энцо боролся. Превозмогая боль, делал лечебную гимнастику. Каждое утро он поднимался в половине седьмого, завтракал с Джульеттой и Винченцо и вместе с ними выходил из дома. Винченцо, оседлав свой «мофа»[124], уезжал в школу, а они с Джульеттой отправлялись в лавку к Джованни. Энцо проделывал тот же путь, что и она, только на костылях. И у Джованни для него всегда находилось дело, пусть даже не приносившее прямого дохода. Главное не сидеть сложа руки.

26 августа 1972 года Энцо впервые вышел из дома без костылей, в сопровождении Джульетты и Винченцо. В этот день тайный роман Джульетты с Винсентом чуть было не открылся.

Глава 42

Джованни, только что вернувшийся из летнего отпуска на Салине, решил немного пошиковать. На то был достойный повод. С утра семейство Маркони, обрядившись во все лучшее, спустилось в метро – детище Энцо! – и отправилось на открытие летних Олимпийских игр.

В переполненном до отказа вагоне Энцо с гордостью рассказывал, как работает в метро система сигнализации и в каких местах они откапывали неразорвавшиеся бомбы. Бетонные стены станции, на которой поезд атаковала разношерстная многоязыкая толпа, были выдержаны в серо-розовых тонах. Вместе с людским потоком Маркони миновали телевышку и направились к стадиону – огромному шатру, серебрившемуся в лучах летнего солнца. Джованни собирался снять семью на фоне башни, но получалась либо семья, либо башня. И то и другое вместе не входило в кадр. А Джульетта вспоминала, как ноябрьскими вечерами бежала сюда под проливным дождем с очередной фотографией, выкраденной из семейного альбома.

– Пойдем снимешь нас где-нибудь в другом месте, – сказала она брату.



Над стадионом, куда устремилась публика, развевались флаги ста двадцати двух стран. Мюнхен напоминал старый затхлый дом, в котором вдруг распахнули все окна. В толпе говорили на всевозможных языках. Мелькали самые немыслимые одеяния. Стены, как невидимые, так и вполне материальные, разделявшие мир на Восток и Запад, Север и Юг, словно перестали существовать.



Первой по овальному стадиону шествовала Греция. За ней последовали остальные страны в алфавитном порядке. Названия некоторых из них Винченцо слышал впервые. Афганистан, Гана, Уганда – одни эти слова звучали как экзотическая музыка. Над трибунами разносились песни под аккомпанемент самых невероятных инструментов. Гигантская симфония народов – вот на что больше всего походило это действо.

А потом над их головами взвились белые голуби. СССР и США, Куба и Канада – все были здесь одинаково желанными гостями. Когда вышла Италия, Джульетта, Энцо и Винченцо принялись подпевать. Последними шли немцы, хозяева праздника. Впервые Германия не выставила единой сборной. Команды ГДР и ФРГ шли под разными флагами – федеральный орел против серпа и молота. Сопровождающие колонну девушки были в небесно-голубых, желтых и пронзительно-зеленых костюмах. Яркие цвета для яркого праздника. Мюнхен, новая олимпийская столица, восторженно аплодировал гостям, упиваясь разноцветием мира и возможностью продемонстрировать ему свое новое, дружелюбное лицо.

И Джульетта мысленно благодарила город за этот день, когда не было никаких гастарбайтеров и люди всех национальностей на равных отмечали общий праздник. Все были просто людьми.

– Клара!

Джульетта вздрогнула – она узнала голос. Девочка лет четырех, в голубом платье, белых чулках и с белым бантом в волосах, сбегала по ступенькам мимо зрительских рядов. Ее догоняла высокая блондинка – мать. На одной из верхних ступенек появился Винсент.

Все произошло слишком быстро. Их взгляды встретились, и в его глазах мелькнул испуг. Мать поймала девочку, которая бежала к продавцу мороженого, остановившегося в паре метров от Джульетты.

– Мама, я хочу «капри».

Джульетта инстинктивно отвернулась. Энцо ласково улыбнулся девочке. В матери, которая купила ей мороженое, Джованни узнал Марианну, бывшую секретаршу Винсента. Джованни оглянулся на сестру – и оба замерли. Мать взяла девочку за руку и повела вверх по лестнице. Когда минуту спустя Джульетта все же решилась на них оглянуться, семья Винсента уже исчезла.

Джульетта осталась сидеть. Винсент же повел себя так, как она и ожидала, – вернулся на место рядом с женой и ребенком и лизнул мороженое, которое, смеясь, протянула ему Клара. Джульетта попыталась снова сосредоточиться на олимпийском параде, но теперь это получалось плохо. Она поминутно оглядывалась, ища глазами Винсента. Тот был совсем рядом и в то же время будто в другой галактике.



В последующие дни Винченцо заглядывал в лавку Джованни после школы смотреть Олимпиаду по телевизору. Больше всего его впечатлили соревнования по плаванию, победителей которых впервые определяло электронное устройство. Когда американец Макки и швед Ларссон одновременно пришли к финишу в заплыве на 400 метров, электронный судья усмотрел разницу во времени в тысячные доли секунды.

4:31.981 шведа Ларссона против 4:31.983 американца Макки, с недоумением уставившегося на электронное табло. Винченцо подсчитал: за две тысячные доли секунды швед опередил соперника на три и одну десятую миллиметра. Этот случай наглядно демонстрировал, какое ничтожное расстояние отделяет победу от трагедии – всего три и одна десятая миллиметра.



А утром пятого сентября в новостях сообщили, что террористы захватили в заложники израильских атлетов.

В первой половине дня соревнования шли своим чередом, словно ничего и не случилось. Винченцо включил телевизор сразу, как только вернулся из школы. На экране появился человек в маске с «калашниковым» в руках. Так Винченцо впервые услышал слово «террорист». Спортсменов похитили на глазах у всего мира – уму непостижимо… Но еще больше Винченцо волновал вопрос, что творилось в мозгах у людей, угрожавших смертью в разгар мирного праздника?

– Почему они это сделали? – недоумевал Джованни.

– Потому что их лишили родины.

– Кто лишил?

– Евреи, которые захватили Палестину.

– А почему они ее захватили?