Сорвав куш, Герман решил устроить себе отпуск. Смотался в Эмираты, на солнышке погрелся. Сменил квартиру. Он не любил надолго задерживаться на одном месте. Так получилось, что он перебрался поближе к Зуевым. Ненароком.
Ощущение, что все уже кончилось еще до того, как что-то началось.
А потом…
Мне вспоминаются строчки из полицейского протокола о маме. Три года назад ее обнаружили на горе Урмберг в состоянии алкогольного опьянения, в глубокой депрессии и с травмой ноги.
Тон Зоиного блога резко сменился. Появились посты о неблагодарных мужьях. О кризисе семейной жизни. Раньше Зоя себе этого не позволяла. Постила красивые фотки, где они с Егором Зуевым казались счастливой парой.
Бедная мамочка.
Тогда еще Герман не понял, что это ловушка. Он пребывал в эйфории от удачной аферы и не заметил, как из охотника стал добычей. Его, похоже, пасли. Заманивали. Расставляли капканы. А он, как дурак, попался. Отвесил комплимент, другой. Втянулся в переписку. Потом поехал в фитнес-клуб, где работала Зоя. И даже заявился на боди-балет. Он до сих пор с довольной улыбкой вспоминал, как вытянулись лица девушек, когда в зеркальный зал с балетным станком вошел мужчина. И какой ошеломленной выглядела Зоя. Неужели играла?..
Он очнулся от своих воспоминаний, когда повели на допрос. Дознаватель оказался молодым. Типичный бюрократ.
Какой была бы ее жизнь, если бы она уехала из Урмберга? Она могла бы найти работу, познакомиться с новыми людьми, увидеть разные места.
– Мы получили результаты вскрытия и экспертиз, Герман Карлович. Причина смерти Егора Всеволодовича Зуева – рефлекторная остановка сердца, наступившая в результате побоев. Также у нас есть записи с видеокамер, показания свидетелей, которые вас задержали, вдовы. Против вас возбуждено уголовное дело по статье сто пятой Уголовного кодекса Российской Федерации.
– Преднамеренное убийство! – вырвалось у Германа. Из всех возможных вариантов это был самый плохой.
Но для нее Урмберг – начало и конец всего. Здесь есть все, что ей нужно для жизни. Вселенная, вмещающая в себя все ее желания и потребности. И больше ей ничего не нужно.
– Это замечательно, что вы изучили Уголовный кодекс. Дальше с вами будет работать следователь. Преступление, которое вы совершили, относится к разряду особо тяжких. Поэтому рекомендую вам написать чистосердечное признание. Чтобы срок, который вы получите, был минимальным. В ваших же интересах.
Почему же для меня все по-другому?
– Да. – Он откашлялся. Голос был хриплым. – Я хочу пойти на сделку со следствием.
Как там говорила мама?
– Замечательно!
– Я все расскажу. В присутствии капитана Снегина.
Если ты бежишь от чего-то, смотри, чтобы не бежать от самой себя.
– Снегина? – откровенно удивился дознаватель. – А зачем он вам?
– Он все знает. Я… не мог ударить первым. И вообще не бил этого Зуева. Вы мои руки видели? На них же нет никаких следов! Что я кого-то ими бил, этими руками…
– Хочешь перекусить? – предлагает Андреас. – Не знаю, что у меня есть.
– Вы могли бить в перчатках. Готовились. У вас ведь с собой были зимние перчатки.
– Ну так возьмите на экспертизу эти перчатки! А шишка у меня на голове?
– Нет, спасибо.
– Имеется, – согласился следователь. – Вы уже нашли адвоката? Можете с ним поговорить.
– Я хочу поговорить со Снегиным.
– Чашечку чая?
– Что ж… Пока еще я могу это устроить. Но честно говоря, не понимаю. Все улики против вас.
– Меня подставили. Он стоял за моей спиной. Убийца. И Зуев его видел.
Я качаю головой и поворачиваюсь к Андреасу.
«А я нет, – подумал Герман, безнадежно глядя в зарешеченное окно. – Я понятия не имею, кто это. Хотя с ним, похоже, сталкивался уже не раз. В Сети уж точно. Он тоже писал у Зои на стене. Да наверняка! Но почему же я не заметил, что меня обрабатывают, чтобы подставить? И как они узнали, чем я занимаюсь? Откуда?!»
Его мокрые волосы влажны от снега. От свитера попахивает потом. У него серьезные раскосые глаза, точь-в-точь как у Кенни.
Я раньше этого не замечала, но у Андреаса глаза Кенни.
На щеке заметна свежая царапина. Может, обо что-то поцарапался на заводе.
В уголке запеклась капелька крови.
Посейдон
Вид у него сконфуженный, словно, затащив меня наконец к себе домой, он не знает, что делать дальше.
Представьте себе безмятежное море, не забывая, что под водной гладью живет вспыльчивый, гневливый и мстительный бог. Готовый, если допекут, разразиться яростью и крушить все подряд. Мужчина-Посейдон изо всех сил стремится быть важным человеком, но ему мешает излишняя эмоциональность. Он всего лишь тень Зевса, с такими же амбициями, но без необходимых для лидера качеств. Если Посейдону не удается утвердиться в мире, то единственным утешением остается дом. Самый злопамятный бог, который не умеет достойно проигрывать. Мужчина с таким складом характера может годами копить обиду, преследуя своего врага и выжидая удобного момента. Но не прощает никогда.
– Ну вот, – говорит он.
– Клара, ты глянь! Он же опять в слезах! Что на этот раз случилось?!
– Ну вот, – говорю я, остро чувствуя его близость.
Ося шмыгал носом и молчал. Вечный обидчик Егор Зуев снова его высмеял, да еще на глазах у Зои! Она возвращалась из балетной школы в сопровождении бабушки, которая остановилась поболтать с такими же пожилыми дамами, облюбовавшими для посиделок лавочку на детской площадке.
День был солнечный, апрельский. Купались в лужах воробьи, а голуби журчали, будто весенние ручьи, с отменным аппетитом поедая хлебные крошки: победно и сыто. Растаял снег, проклюнулась мать-и-мачеха на припеках. И Ося чувствовал себя почти счастливым. Даже стихи написал. В честь весны, хорошего настроения и… Зои.
Я делаю шаг ближе. Он не двигается с места.
Этот момент и выбрал Егор, чтобы начать разборки. Мол, почему не вписался, когда наехали пацаны из соседнего двора? И ростом, и силой Ося Первак обижен не был, но боли боялся. Родители никогда его не наказывали в отличие от Егора, с которого отец, по его же словам, регулярно спускал ремнем шкуру.
Его жаркое прерывистое дыхание обдувает мне щеку, как легкий ветерок у реки в душный летний день. Я чувствую жар его тела.
А Ося рос в интеллигентной семье, папа врач, мама домохозяйка. Отец вот уже много лет работал заведующим хирургическим отделением в старейшей московской больнице и, по слухам, вот-вот должен был стать главврачом. Денег Первакам хватало.
Хотя жучили Осю постоянно. За бардак, который он устраивал в своей комнате. За слезливость. И даже за стихи. Мол, не умеешь – не берись. Но отец ограничивался внушением, иногда высмеивал. Отпускал ехидные шуточки. Перваки ведь были из одесских евреев, там же, в Одессе, родился глава семьи Ефим Львович. В Москву его родители перебрались, как только надвинулась угроза оккупации, в самом начале Великой Отечественной.
Я целую его первой, и Андреас сперва отодвигается.
Все знали, как обращаются немцы с евреями на захваченных территориях, поэтому одесские Перваки решили рвануть под крылышко своей московской родни. И не прогадали. Но этот страх перед силой, болью, лобовыми столкновениями, житейскими невзгодами, видимо, был у Оси в крови. И он боролся с ним всю свою жизнь.
– Думаешь, это хорошая идея? – шепчет он.
Драки для выросших на улице детей были неизбежны. Надо же самоутверждаться! Территорию делить! Зуев дрался чуть ли не каждый день, до крови, отчаянно. А Ося все никак не мог себя заставить сделать этот шаг. Туда, к хрипящему и выплевывающему изо рта вместе с кровью грязные ругательства Егору. Покалечить же могут!
Но сомнения длятся недолго. Он притягивает меня к себе и страстно целует.
Сидеть бы Осе в своей комнате над учебниками и не высовываться, но домашний чувствительный мальчик попал под влияние младшего Зуева и стал его тенью. У Егора в избытке была та самая сила духа, которой Осе катастрофически не хватало. А еще наглость, безграничная уверенность в себе, развязность дворового хулигана.
Даже отец, Ефим Львович Первак говорил, обращаясь к жене:
– Я восхищаюсь этим сорванцом, Клара. Отец ворюга, мать уборщица. Учится с двойки на тройку. Ростом не вышел в отличие от нашего долбо… – Первак быстро опомнился, – сына. Но как он подмял под себя весь двор, этот Зуев! А?! Да и школу, как говорят. Вот что в нем такого, в этом мальчишке?
– Он плохо кончит, Фима, – пожимала полными белыми плечами Клара Семеновна. – Тюрьма по Зуеву плачет. А вот наш Ося себя еще покажет.
Джейк
Как же жестоко она ошиблась! Ося вспомнил об этом в зале суда. Когда сидел на скамье обвиняемых, холодея от страха, и понимал, что нечем крыть. Виновен! Оказывается, в тюрьму может привести не только нежелание собирать металлолом с макулатурой и битье стекол в учительской, а и отличные оценки и прекрасная характеристика, полученная вместе с аттестатом зрелости.
Но все это было потом…
А в тот весенний солнечный день на глазах у Зои Егор обозвал своего соседа по лестничной клетке и верного оруженосца трусом.
Я жму на газ: из-за снега мопед едет еле-еле. Он дергается вперед, и ступни обдает мокрым снегом. Я снял ноги с педалей и вытянул в стороны на случай, если мопед занесет. На часах половина третьего утра. В воскресную ночь я почти не спал – дочитывал дневник. Я чертовски устал, но все равно решил поехать сюда ночью, пока все спят. Проснувшись после пары часов сна, я увидел, что Сага прислала семь смс. В первых четырех она злилась, а в последних трех – переживала за меня. Я решил, что позвоню ей через несколько часов, не хочу будить ее посреди ночи. Мысли мои снова возвращаются к Ханне и П. Заслуживал ли ее П, или она была слишком хороша для него (мама так обычно говорила о своих подругах)? Женщины часто слишком хороши для мужчин. Может, все мужчины такие плохие, что заслуживают одиночества? А как же папа? Не думаю, что он плохой. По крайней мере, не был таким до смерти мамы. Налетает порыв ветра, и на мгновение мне кажется, что мопед опрокинется, но он выпрямляется и продолжает движение. Я еду в полной темноте. Темные ели обступили дорогу и вытянули заснеженные лапы в стороны, словно держась за руки.
– Почему не вписался? – Зуев сжал кулаки. – Стоял в стороне и смотрел, как меня метелят. Гад ты после этого, Оська!
– Их было много, – промямлил он.
– Тьфу. – Егор сплюнул и потрогал языком левый нижний резец. Вроде не шатается.
Странно, что я это делаю. Но в последнее время произошло столько странных вещей, что я уже не знаю, что нормально, а что нет. Даже в себе самом я не уверен. Мне вспоминается взгляд папы, когда его забирала полиция. Прикосновение нежных губ Саги к моим. Мои руки, бьющие голову Винсента о бетонный пол, слова, которые я ему говорил, угрозы рассказать всем правду о его отце.
И вдруг без предупреждения, почти без замаха, тычком, внезапно и очень больно ткнул Осю кулаком под ребра. Первак охнул и согнулся.
– Бабушка! – отчаянно закричала Зоя.
Что со мной происходит?
Ося тут же распрямился и сказал себе: дыши! Вот не надо этого ему! Зоиной жалости! А Зуев ждал. Ну же! Ответь! В Егоре кипела злость. И как заставить эту дубину сражаться за место под солнцем?!
Я не знаю. Но, что бы это ни было, процесс уже не остановить. Остается только плыть по течению и надеяться на лучшее.
Тогда Первак так и не ответил. Не ударил. Не смог. Они с Егором вскоре помирились. И когда в присутствии Зуева на школьной перемене кто-то громко назвал Осю Первака трусом, на голос обернулся Егор.
Я подъезжаю к темному молчаливому дому. В пятидесяти метрах от меня на опушке леса стоит особняк с круглой спутниковой тарелкой на крыше и тремя окнами, выходящими во двор.
– Кто это сказал?! – прогремел на всю рекреацию его вопрос.
Тощий маленький Егор обладал трубным голосом. Вот и сейчас раздался горн, того гляди и барабаны грянут: в атаку!
Я же стою рядом с домом поменьше, без спутниковой тарелки и с двумя окнами на фасаде. В остальном же он похож на главный дом.
И пацаны с девчонками молчали. Связываться с Зуевым никто не хотел. А он всем ясно дал понять, что ругать и бить Осю только его привилегия, Егора Зуева. Тем самым признав Первака своим другом. Да, трус, да, плакса. Но Ося свой. Сосед по лестничной клетке. Их с Егором комнаты отделяет только стенка. И папа у Оси врач. Прораб Зуев соседа-доктора безгранично уважал. Говорил с завистливым вздохом:
– Образованный, мать его.
Ветер усилился. Снег колет лицо, когда я иду к двери. Деревянные фигурки на лужайке присыпаны снегом.
Кто зашивал Егору рассеченную бровь? А вывих на ноге вправлял? Мазал какой-то вонючей дрянью ссадины и шишки? Зато проходило быстро. Зуев знал, что Ося должен пойти по стопам отца и тоже стать врачом. А жизнь только начинается, и времена наступают дикие. Хороший врач, тем более хирург, Егору очень скоро понадобится.
Девяностые их зацепили. Егор и Ося уже не были детьми, и Зуев с его неуемным характером успел слегка побыть бандитом. Будь Егор постарше, обязательно бы сел. Или убили. Но обошлось. А Ося…
Я был здесь сотню раз, я знаю каждый куст, каждое дерево, но никогда не заходил внутрь.
Когда между ними встала Зоя, детство кончилось. Первак надеялся, что уж хоть в этом он Егору не уступит. Они с Зоей совсем не пара. Егор не то что в балете не разбирается, а вообще в искусстве. Плевать ему на все это «Лебединое озеро» с высокой колокольни. Зуева только одно интересует: деньги.
А вот Зоя – эфирное создание. Хрупкая, нежная, чуждая всему, что составляет жизнь Егора. Она краснеет, даже когда Ося берет ее за руку. А Зуев невинности лишился раньше всех в классе. Подробности передавались шепотом, со смешками. Мол, завалил приемщицу стеклотары, мать-одиночку, у нее же в подсобке. А другие говорили, что баба сама его в постель затащила. Это же Зуев!
На двери качается от ветра рождественский венок из искусственных еловых веток. Тропинку к дому тоже засыпало мягким, рыхлым снегом.
Какая грязь! Осе даже смотреть было противно на эту приемщицу – специально ходил, тщательно вымыв бутылки из-под кефира. А потом захотелось почистить зубы и рот прополоскать. Нет, не может такого быть, чтобы чистая, как свежевыпавший снег, Зоя разрешила Егору Зуеву до себя дотронуться. Про него такое говорят…
Разрешила. Но Ося и это любимой девушке простил. И, набравшись смелости, сделал предложение. Диплом лежал в кармане, с работой обещал помочь отец. В их просторной сталинской двушке места хватит, Зоя может полностью погрузиться в балет, Осина мама домашнее хозяйство возьмет на себя, ей это в радость.
Я осторожно трогаю за ручку.
– Надо спросить у Егора, – сказала Зоя.
Это прозвучало как удар грома. Ну почему их с Зоей судьбу должен решать Егор Зуев?! Да кто он такой?!
Заперто.
Ося все еще надеялся, что у Зуева есть на примете другая женщина. Он напропалую крутил романы с топ-моделями. Как и многих мужчин маленького роста, Зуева тянуло к «башенным кранам», даром что в пупок дышал почти двухметровым звездам подиума. Вот и женился бы на одной из них.
Но предложение Первака Егора словно подхлестнуло. Он сделал ответный ход.
Заглядываю в окно. Там тихо и темно, видно только, как огонек на холодильнике смотрит на меня своим желтым немигающим глазом. Из соседнего помещения, судя по всему, прихожей, тоже просачивается свет.
И когда Ося снова проиграл, то решил бежать. От торжествующего Егора, от Зои, все-таки ставшей его женой, из города, который давил и где все помешались на деньгах. Из этого общества потребления, которое стало для Оси невыносимо.
Его любимым писателем был Джек Лондон, а книга «Морской волк». Потом Первак обозвал себя дураком. Романтики захотелось! Ося ассоциировал себя, естественно, с Хэмфри Ван-Вейденом, а Егора, разумеется, с Волком Ларсеном. И в этом противостоянии Волк проиграл. Хэмфри получил и необходимую закалку, и любимую женщину – Мод. Научился противостоять судьбе и своему обидчику. Книга Осю захватила, он то и дело примерял на себя понравившийся образ. Изнеженный джентльмен стал морским волком! Стоит только захотеть! И Зоя это оценит.
На крыльце стоят горшки с пеларгониями. Тоже, судя по всему, пластиковыми, потому что торчащие из-под снега цветы слишком бодрые и яркие для этого времени года. Я снимаю варежки, сую в карман и роюсь в снегу под горшками. Приподнимаю их один за другим и – бинго! – вижу старый ржавый ключ.
Море всегда тянуло Осю. И запах дальних странствий, и ветер, оставляющий на коже густой загар, а на губах морскую соль. И то особое состояние, в которое можно погрузиться, только провожая взглядом уплывающий в туманную дымку берег. Единство со стихией.
Поэтому Остап Ефимович Первак вдрызг разругался с отцом, предлагавшим теплое местечко в возглавляемой им больнице, и ушел в первое плавание, не подозревая, что они больше не увидятся. Даже на похороны Ося приехать не смог. Да кто ж его отпустит, с плавбазы! В самый разгар сезона!
В Урмберге это обычное дело.
Места на круизном лайнере для Оси Первака не нашлось. А на рыболовецкую базу – пожалуйста! Милости просим! Паспорт моряка только оформи, парень. Остальные бумаги у тебя в порядке.
Когда радист сказал Осе, что его отец умер, первой же реакцией было потребовать вертолет.
«Это неправильно», – говорит папа. Большинство держат запасной ключ рядом с дверью, но беженцам нельзя доверять, в отличие от соседей. Они способны в любой момент влезть в дом, изнасиловать хозяйку, прибить черный флаг халифата на стену и унести все ценности.
«Я хочу домой! Я нужен сейчас матери!» – сжимал кулаки Остап. Но за бортом бушевала стихия, а компания, куда устроился на работу Первак, была частной. Хозяин даже на связь не вышел, стоило только заикнуться о вертолете.
К тому моменту Ося поумнел. И взгляд его на всю эту – пошла бы она в задницу! – романтику сильно изменился. Первак навсегда запомнил тот день, когда впервые поднялся на борт морского судна. Как только миновали портовые ворота, передали штормовое предупреждение.
Интересно, какие ценности он имеет в виду.
Ося, сияющий от счастья, воодушевленный, стоял на мостике рядом с капитаном. И ждал приключений! Мудак!
– Фигня, братва, прорвемся. Зря, что ли, в море вышли? – не отреагировал на предупреждение метеорологов кэп.
Я здесь не знаю ни одного человека, у которого были бы какие-то ценности, помимо компьютера и телевизора с плоским экраном.
А волны поднимались все выше и выше. Ося почувствовал себя на гигантских качелях: вверх-вниз, вверх-вниз…
Ключ легко входит в скважину, я поворачиваю его, и дверь бесшумно открывается.
Я стою на пороге.
И эйфорию как ветром сдуло. Штормовым ветром. Ося мгновенно вспотел, по всему телу разлилась предательская слабость. И это было только начало! Внезапно к горлу подступил ком. Его оказалось невозможно сглотнуть. Ося едва успел добежать до гальюна.
Так его еще ни разу в жизни не полоскало. Казалось, что рвутся кишки и желудок. Вскоре Ося блевал уже не разбирая, где можно, а где нельзя. В полубреду Первак добрел кое-как до своей каюты и рухнул на койку.
Знаю, что надо было позвонить в полицию, а не идти сюда одному.
А за бортом уже бушевал настоящий шторм! Волны били в иллюминатор, который оказался не намного выше ватерлинии. Ося подумал, что сейчас потонет вместе с этим корытом, которое непонятно каким чудом еще держится на плаву. Казалось, что ненадежный иллюминатор вот-вот вышибет ледяной свинцовой водой. Не хотелось ни пить, ни есть, ни ссать. Ничего.
Ося словно умер. Ему чудилось, что у него нестерпимый жар, хотя на самом деле температура была нормальная. Но все тело пылало, кости ломило, как во время гриппа. Ком так и застрял в горле. Его приходилось то и дело выталкивать наружу вместе с желчью. Жидкости в желудке не осталось.
Но полиция думает, что папа преступник и алкоголик. Они всерьез считают, что это он убил ту женщину. И хотят запрятать его за решетку на всю жизнь.
Романтика?!
Он очнулся через двое суток, почувствовав запах жареной рыбы. Осю больше не тошнило. Он хотел есть. Первак прошел на камбуз и осторожно поел. Качку он вроде бы чувствовать перестал. Мотало, конечно, от переборки к переборке основательно и ходить мешало, но на самочувствие больше не влияло. В гальюн Первак теперь ходил только по нужде, большой и малой.
Ком в горле – после недолгой передышки – снова напоминает о себе.
– Молодец, моряк! – оскалился кэп и хлопнул Осю по плечу. – Жить будешь, считай, прописался. Шторм был что надо.
На пятый день добрались до плавбазы.
Нет, я должен выяснить, кто убил женщину в могильнике и заставить их отпустить папу. Я перешагиваю через порог и осторожно прикрываю за собой дверь.
– А когда домой? – глупо спросил у капитана Ося.
Тот заржал:
В прихожей пахнет пиццей и мокрыми полотенцами.
– Мы – вместе с уловом. А ты, парень, тут надолго застрял. Контракт хоть читал, когда подписывал? Или романтики захотелось?
Одинокая лампочка, свисающая с потолка в гостиной, освещает пол тусклым желтым светом. Возле двери – мешки с мусором и небрежно брошенные ботинки. На крючках на стене висит верхняя одежда.
Ося больше не мог слышать этого слова. Даже Зоя была забыта.
Но он выжил. Адаптировался не только к качке, но и к жизни на островке, отрезанном большой водой от остального мира. Притерпелся к своей плавбазе. И даже снова пошел в плавание. На этот раз более долгое. Потому что Зуевы жили на одной площадке. Спальня супругов – через стену. Они, конечно, были толстые, эти стены в «сталинке», но кое-какие звуки все же прорывались. И Ося скрипел зубами.
Я старательно вытираю обувь о коврик и прохожу в кухню. Пол скрипит под ногами, и я несколько раз останавливаюсь и прислушиваюсь, не идет ли кто. Но слышно только жужжание холодильника и журчание воды в батарее. Перед собой я вижу полки.
Прошел слух: Егор разбогател и строит загородный дом. Но, зная зуевский размах, стройка может затянуться. Надо переждать, и долгое плавание – лучший вариант. Хорошо бы на год. Нон-стопом. Один контракт, потом другой, третий. После короткой передышки в порту. А в Москву не возвращаться.
Подхожу и опускаюсь на корточки. Провожу рукой вдоль пола.
Отец умер, мать ушла в себя. Понадобились деньги. Много. И поменьше бывать дома. У Первака не было выбора, кроме как вахтовым методом. Да и море тянуло. Уже не так, как раньше, без романтики, Ося все уже себе доказал. Стал мужчиной. Хотя с женщиной по-прежнему ни разу не был.
Через пару минут нащупываю металлическую щеколду в паре сантиметров над полом. Мне приходится повозиться, прежде чем щеколда отходит и дверь с легким щелчком открывается.
На плавбазе вместе с ним застряла однажды симпатичная веснушчатая медсестричка, Аленка. Она постоянно делала намеки и даже как-то позвала Осю к себе в каюту, полечить.
Это не обычная дверь, а толстая, обитая металлом.
– Что случилось? – спросил он, доставая аптечку.
И тут заметил, что Аленка, раздетая, в одном бюстгальтере и трусиках с кокетливыми кружевами, лежит в койке. И одеяло приглашающее откинуто. Первак подошел и молча поставил Аленке градусник. Потом глухо сказал:
Лицо обдает влажным воздухом. Тут пахнет, как в подвале Саги, где, как она говорит, завелся грибок, но у них пока нет денег на то, чтобы его очистить.
– Температура нормальная. Пей витамины и побольше отдыхай.
– Придурок! – выпалила Алена и вскочила, хватая со стула халат. – Убирайся отсюда!
Он молча вышел.
Я поднимаюсь, вхожу и прикрываю дверь за собой, оставляя тонкую щелку.
Эту историю Ося никому не рассказывал. Знал, что мужики будут ржать. В открытом море, вдвоем с бабой… Да еще и застряли на несколько месяцев. Даже монах не выдержал бы. А Ося смог.
Внутри холодно. Холодно и сыро.
Он слишком любил Зою…
* * *
Дрожащей рукой я достаю почти разряженный мобильный и включаю фонарик. Надо расходовать энергию экономно.
– Снегин, ты сейчас похож на напыщенного индюка, – подколола Алла.
– Но я же выиграл!
Лестница крутая и мокрая. Стены тоже. Свисающие с потолка нити паутины дрожат от сквозняка.
Ему сегодня откровенно пёрло. Хотя и он был не промах. Сделал тонну! До игроков экстра-класса Снегину, конечно, далеко. До списка «100+». Это снукеристы, сделавшие больше сотни сенчури-брейков, или в просторечье тонн, за свою карьеру. То есть набрали сто очков и больше за один заход за стол.
– Выдохни, – погладила его по плечу Алла.
Посреди ступеньки лежит коробочка от снюса и перчатка, похожая на сжатую в кулак руку. Выглядит так, словно она тянется за снюсом.
– Я тонну сделал!
– А я матан сдала!
Шаг за шагом я спускаюсь в подвал. Медленно, осторожно, стараясь не шуметь. Здесь трудно дышать, пахнет сыростью. По полу разбросана одежда. Смотрю на стену – три дыры в стене в том месте, где висела одежда. Рядом валяется разбитая посуда – тарелка и стакан.
– Это что такое?
– Математический анализ, Снегин.
Я вижу две двери – налево и направо. В правой большая вмятина, словно кто-то выбивал ее ногой, замок выглядит сломанным.
И он тут же сдулся. Тонна. Что тонна? Запиши в послужной список, все одно до мастеров далеко. А матан – это матан! Математический анализ! Алла такая умная!
– Да ладно тебе дуться, – сказала она в машине по дороге домой. – Я не хотела тебя задеть.
После некоторого колебания я толкаю дверь. Там может ждать что угодно – монстр, зомби…
– Понимаю. Ты просто не разделяешь мою любовь к бильярду.
– Я честно сижу в зале по два и даже с лишним часа, стараясь не зевать.
Страх исчезает так же быстро, как и появился. Я, к своему удивлению, осознаю, что ни один монстр или зомби во всем мире не может меня напугать. Все то, чего я так страшился раньше, утратило свою власть надо мной: зловонные трупы, демоны, кровожадные зомби, маньяки с топорами и бензопилами, инопланетяне, захватывающие планету и питающиеся мозгом землян.
– И смотришь при этом в гаджет, а не на бильярдный стол.
Реальность намного страшнее.
– Как ты узнал?! Я думала, ты во время партии вообще ничего не замечаешь!
– Значит, правда не смотришь, как я играю.
Я толкаю дверь, и она открывается. Бесшумно. Она тяжелее, чем я думал, и тоже обита металлом с внутренней стороны.
– Поймал!
– Я ведь сыщик, – горько улыбнулся он.
В маленькой комнатке без окон холодно и пусто.
– Снегин, мне учиться надо. Задания сами не зачтутся.
– Тебе автоматом должны ставить отличные оценки. За все экзамены и зачеты.
Ни людей, ни разлагающихся трупов не видно. Только одинокая кровать у стены. На кровати – подушки и одеяло в цветочек. Рядом с кроватью – торшер и маленький столик. На столике стоят стакан и гигиеническая губная помада. На полу рядом с кроватью – стопка аккуратно сложенной одежды. Вдоль стены – стопки книг. Не меньше ста. Я освещаю их фонариком.
– Если бы!
Они одновременно вздохнули и замолчали. А ночью Алла решила искупить свою вину. И все гаджеты выключила, чтобы не мешали. Снегин свой телефон тоже поставил на паузу. И забыл об этом напрочь, так они увлеклись.
Все на английском.
– Я тебе звонил, звонил, – сказал в понедельник Мишка, дознаватель.
Они столкнулись в коридоре, оба возвращались с обеда.
В конце комнаты еще одна дверь.
– Я в бильярд играл, – начал оправдываться Снегин.
– И ночью тоже?
Я открываю ее, свечу внутрь телефоном.
И Снегин невольно порозовел. Награду за победу он все же получил, и щедрую.
– А что случилось-то? Зачем я тебе вдруг понадобился?
Туалет и раковина.
– Понимаешь, тот мужик… Ну, который с Зуевым подрался. Помнишь его?
– Зуева? Смутно. Я его увидел уже в мешке. То есть под мешком.
– Да нет, его убийцу. Предполагаемого, – тут же поправился Мишка. – Ушел в несознанку. Ну как ушел? Наполовину. Скажу, говорит, все, но только в присутствии капитана Снегина. Пойду на сделку со следствием.
С раковины свисает розовое полотенце с бахромой. На полу – отсыревший рулон туалетной бумаги. На стене напротив туалета висит полочка с зубной щеткой, дезодорантом, потрескавшимся засохшим мылом и розовой пластиковой расческой.
– Созрел, значит.
– У вас что-то было?
Я тянусь за расческой. Она вся в длинных седых волосах.
– Любовь. Шутка.
– Я так и подумал. Говорю ему: тебя вот-вот переведут в СИЗО, чудила. А там только два свидания в месяц с иными лицами. С адвокатом милуйся сколько хочешь, хоть при закрытых дверях. А что касается иных, то лучше маму позови. Но мужик уперся: Снегина хочу, и только его. Не нужна мне мама. Вот я и подумал: какая горячая любовь.
В ушах звучат слова Саги: «Она выглядела как привидение. С длинными седыми волосами».
– А ты чего в наморднике-то? – Снегин кивнул на маску, до половины закрывающую Мишкино лицо. – Начальство, что ли, приказ повесило на сайте? А я и не знал. У тебя еще одна маска есть? Взаймы.
– Не, я добровольно. У меня ж близнецы! На лицо как две горошины из одного стручка, но болеют порознь. Один выздоравливает, другой заболевает. И так по кругу. Жена с больничного не вылазит.
Убитая женщина жила в этом подвале?
– Не вылезает, – машинально поправил Снегин.
– Одна петрушка, – тяжело вздохнул Мишка. – Наехала вчера: хватит таскать с работы заразу. Вот я и… поддался. – Он бережно поправил маску.
Шум из трубы на потолке вырывает меня из размышлений. Я выхожу из туалета и оглядываю комнату в поисках еще каких-нибудь важных деталей.
– А то жена узнает, носил ты намордник или нет, – хмыкнул Снегин.
– Думаешь? – с сомнением спросил дознаватель.
Над кроватью я вижу какой-то рисунок на бетонной стене. Подхожу ближе и свечу телефоном. Выглядит так, словно кто-то вырезал черточки на бетоне.
Снегин невольно вспомнил, как Мишка прессует уголовников. У этого дознавателя даже матерые бандиты слезу пускают на допросах. А жена велела носить на работе намордник – Мишка даже не пикнул. Нацепил.
– Как будто мои поросята из школы не могут ковид притащить, – в сердцах сказал дознаватель.
Я наклоняюсь и разглядываю рисунок, похожий на забор: четыре вертикальных черточки, одна пятая косая.
– Так его вроде больше нет, ковида-то.
Делаю шаг назад, освещаю телефоном стену и к своему ужасу обнаруживаю, что она вся покрыта черточками.
– Это кто тебе сказал? Телевизор? – ехидно спросил Мишка. – А ты его больше слушай.
– Я вообще телик не смотрю.
– А новости откуда узнаешь?
Вся чертова стена!
– Из интернета. Вчера прочитал, что на дне Марианской впадины нашли обломки инопланетного космического корабля. Есть выжившие.
– Один из них тебя в СИЗО дожидается. Ты дуй к начальству, поставь в известность. И вали по своим делам. Чувак, похоже, не сломается. Но следак толковый, он тебе бумажку нужную нарисует. В МУРе скажешь, что на «земле», на «земле» – что в МУРе. – На этот раз Мишкин вздох был завистливым. – Хорошо устроился. Чего тебя в этот МУР-то не переведут? Все равно там без конца ошиваешься.
И в тот момент, как я понимаю, что эти черточки означают, у меня начинается паника. Ее вызывает не эта тесная грязная комната, не мерзкий туалет с пятнами на полу, не паутина на потолке. Ее вызывает знание, что кто-то провел здесь много лет. Не дней, не недель, не месяцев, а лет. Что человек вырезал эти черточки на мокром бетоне, чтобы вести счет дням и ночам, проведенным здесь.
– Облажался. Меня в черный список кинули.
– Ну иди обеляйся. Матрица: перезагрузка.
Это была она, женщина с длинными седыми волосами?
И Снегин поплелся перезагружаться. Потому что начальство не обрадуется. Лучший кадр опять свинтил. Пусть даже по делу, в СИЗО.
«И какого хрена я телефон в субботу на весь день отключил? – мрачно подумал Снегин. – Успел бы. А теперь еще следак начнет допытываться насчет нашей горячей с Германом любви. Обвинение предъявлено. Зуева все-таки убили. Сто пятая, особо тяжкое. Понятно, почему Карлович сломался!»
Меня шатает, я делаю шаг, чтобы вернуть равновесие и не упасть.
Следователь Снегину, разумеется, не обрадовался.
– Какие у тебя дела с обвиняемым? – в упор спросил он.
Разве в подвале можно жить? Разве тут не умираешь от недостатка света и воздуха? Я думал, что в подвалах люди гниют заживо, как овощи, забытые в холодильнике.
– Пересеклись недавно. Это личное. Герман Карлович моего свояка на бабки развел.
– Много? – сочувственно спросил следак.
Мне трудно дышать, грудь словно сдавило невидимым жгутом. Стены сжимаются вокруг меня, сердце бешено колотится в груди.
– Пять лямов.
– Ого! И ты использовал служебное положение?
Столько дней, столько ночей.
– Нет. Прикинулся мальчиком-зайчиком, – буркнул Снегин. И, заметив скептический взгляд следака, заорал: – Да не вру я! Мамой клянусь! Я просто присматривал. За тем, как развиваются события.
– Почему же обвиняемый так настаивает на встрече именно с тобой?
С бешено бьющимся сердцем я пячусь назад из комнаты. От мысли о том, что здесь кто-то жил, возможно, против своей воли, меня мутит.
– Потому что только я это знаю почти наверняка: убийца не он. Другой человек.
– Доказательства?
У меня трясутся руки. Выходя в маленькую проходную, я спотыкаюсь о поднос, и посуда позвякивает.
– А нет их. Хотя… у Германа костяшки пальцев не сбиты. А ведь Зуева не один раз ударили. И не два. Там гематомы по всем этим… как их, блин… рефлекторным зонам.
– Рефлексогенным. При обвиняемом были зимние перчатки, что опять указывает на преднамеренное убийство. Подготовился.
Сердце пропускает удар, дыхание застревает в горле.
– Да не убивал он, похоже. Подставили.
– Кто?
В доме тихо.
Снегин молча пожал плечами.
– Хорошо. Иди, поговори с ним. У него какая-то важная информация?
Слышно только бурчание какого-то агрегата из-за второй двери.
– Да. Зуев убийцу видел. И что-то ему сказал.
– На воде вилами писано.
Я поворачиваюсь и свечу туда фонариком на мобильном.
– И к делу не пришьешь. Понятно. Но если все-таки допустить, что на лестничной клетке в момент убийства их было трое, то плясать надо от этих слов Зуева.
Это обычная дверь, и она не заперта.
– Странный ты, Снегин. Твоего родственника на бабки развели, а ты хочешь мошенника из тюрьмы вытащить.
Я открываю дверь и направляю внутрь луч фонарика.
Еще один холодный подвал без окон, чуть меньше предыдущего.
Всю стену занимает большой морозильник, такой же, как у нас в доме, с открывающейся кверху крышкой. Папа в таком держит оленину и лосятину.
– Он даст показания по всем эпизодам, когда действительно был виновен. Но сажать его за убийство – это… негуманно.
– О как! – Следователь посмотрел на него с удивлением. – Хотя бы сказал: не по закону.
Туда можно при желании целую косулю положить.
– Бумагу давайте. – Снегин протянул руку. – И звякните им в СИЗО на всякий случай. Те еще бюрократы.
Пол весь в больших бурых пятнах, и я не хочу даже думать об их происхождении.
– Бюрократы сейчас везде. Зато коррупция меньше.
– Это кто вам сказал? Телевизор?