– Она вернется, – проговорил он.

– Ты хочешь сказать, что когда она снова будет здесь…

Томми прислонился к стене и сунул руки в карманы джинсов. Уставился в пол, пытаясь сообразить, на что намекает Элен. Он уже успокоился, и на лице у него больше не было выражения испуга.

– Не знаю…

Внезапно Элен стало страшно. Краем глаза она что-то увидела в окне: какая-то тень мелькнула на выложенной плиткой дорожке, которая окружала сад по периметру и вела к крыльцу. Она резко встала и откинула занавеску. Это был мужчина. Она прижалась носом к стеклу и осмотрела сад. Силуэт не двигался. Он стоял прямо напротив двери, рассматривая фасад и окна первого этажа. В этот миг ей показалось, что все как-то ускорилось. Человек в длинном черном пальто и шляпе поднял голову, посмотрел на окна и улыбнулся. Элен успела заметить его большие темные глаза, породистый, четко очерченный нос. Она хотела что-то сказать, но на верхнем этаже послышались шаги, и все волоски на ее теле встали дыбом. Она посмотрела на Томми: тот побелел и застыл.

Шаги приближались к лестнице. Томми сделал шаг назад, пятясь от двери. Он чуть не задел диван, а заодно Элен, которая все еще стояла возле дивана, держась за спинку и глядя в противоположную сторону. Ни разу в жизни сердце у нее не колотилось так быстро. Кто-то – или что-то – медленно, очень медленно, спускался по ступенькам. Она вытянула шею и еще раз посмотрела на улицу. Незнакомец исчез. Теперь все ее внимание было приковано к шагам. Вот они достигли первой лестничной площадки и остановились. Затем ступеньки скрипнули вновь. С Томми и Элен едва не случилась паническая атака.

– Уходи. Ты не имеешь к этому никакого отношения.

– Ни за что. Этой мой дом! – крикнула Элен в полный голос, как будто это могло как-то помочь.

Шаги замерли, их сменил ужасающий звук, как будто что-то тащили по полу. По мере приближения к гостиной звук становился все громче. Элен увидела тонкую руку, державшуюся за перила, длинные бледные пальцы оперлись о стену, после чего показалось юное личико, изнуренное и печальное, с желтовато-багровыми кругами вокруг полных страдания глаз. Худенькая девушка с черными волосами, крошечная и изможденная, в разорванном платье, на котором виднелись пятна, напоминающие кровь.

– Пресвятая Дева, – проговорила Элен.

Томми стоял чуть ближе к лестнице; когда он выпрямился, она увидела его напряженную шею и плотно сжатые челюсти.

Девушка двигалась неуклюже и робко. На руках синяки, пожелтевшие ногти забиты грязью. Она протянула руки к Томми и одновременно всхлипнула или застонала, Элен не разобрала. Глаза Элен были прикованы к выключенному телевизору. К высокой фигуре, которая неподвижно темнела справа от нее позади телевизора, между диваном и окном. Она слышала шорох грубой ткани у себя за плечом. Томми все еще пятился прочь от девушки, но путь к отступлению преградил подлокотник дивана. Привидение приблизилось вплотную. Что-то приговаривая и плюясь кровью, вонзило ногти Томми в руку.

– Боже… – выговорила Элен чуть слышно. Кровавые пузыри капали на майку Томми. Она посмотрела в сторону человека, но в углу уже ничего не было. Затем покосилась на телевизор: теперь он был внутри, его изображение занимало весь экран. – Боже, помоги…

Томми резко отвел руку девушки и схватил ее за плечи. Как раз в этот миг она собиралась на него броситься.

– Я ничего не мог сделать, – простонал Томми. – Я… я бы защитил тебя! Клянусь, я бы сделал это, будь у меня хоть малейшая возможность…

Существо открыло рот и завизжало. Томми подался вперед, затем снова попятился, зацепился ногой за край ковра и упал. Элен попыталась прийти ему на помощь, но чья-то рука вцепилась ей в плечо. Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Вопли женщины и стенания Томми слились в ушах Элен в один непрерывный гул. Давление сильных пальцев на плече немного ослабело, но затем усилилось вновь.

Тихий мужской голос парализовал волю Элен.

– Как бы ты ни старалась, детка, ты никогда не станешь для него чем-то большим, чем ты есть, – зашептал голос ей на ухо. – Посмотри на себя… Что может ему предложить такая женщина, как ты? Женщина, лишенная привлекательности, обделенная красотой, которую ищет каждый мужчина…

Тихий смех раздался у Элен в ушах, и слезы потекли у нее по щекам. Она неподвижно смотрела на экран телевизора, на искаженное изображение, которое располагалось всего в нескольких пядях от ее щеки, на сильную руку, которая держала ее так крепко, что она не могла шевельнуться. Крики из противоположного угла гостиной едва достигали ее ушей. Мольбы и сбивчивые оправдания Томми медленно стихали. Теперь они доносились издалека, словно она прикрутила громкость телевизора. В тот миг все ее внимание было занято голосом.

– Ты останешься одна, Элен… Ты всегда будешь лишь симпатичной подружкой. Такова судьба женщины, лишенной женственности. Такова твоя судьба. Он никогда не полюбит тебя…

– Нет, это не так!

– Разумеется, так…

Существо опустило руку, державшую Элен в плену, и погладило ее волосы. Его губы прикоснулись к ее щеке и поцеловали. Даже в слабом луче света, который просачивался через окно, Элен различала лихорадочный блеск его глаз, его жадную, недобрую улыбку. А еще она чувствовала запах духов. Цветочных духов.

– Это неправда. Я не всегда была такой. Ты лжешь… Лжешь… Все это грязная ложь. Вы оба лжете – и эта девчонка, и ты…

В глубине души она понимала, что он прав. Но не могла же она поддаться такому унижению. Страх уступил место сложной смеси эйфории и ярости. Она развернулась к нему лицом, понимая, что он в любой момент может исчезнуть. Прямо перед собой она увидела резкие черты его лица, его глаза, которые рассматривали ее с любопытством и насмешкой.

– О, понимаю… – продолжал человек. – Это тебя не слишком волнует. Ты это переживешь. Больше всего тебя ужасает то, что ты не можешь ему помочь, верно? Вдруг у твоего ангелочка съедет крыша? Возможно, это случится не сегодня и не завтра, но однажды ты уйдешь на работу, а парень слетит с катушек прежде, чем ты вернешься домой и сможешь прийти ему на помощь. Я прав? Разумеется, прав! – и он расхохотался, все так же невозмутимо и медлительно.

Элен закрыла глаза и зарыдала.

– Вернись на землю, Элен… отныне ты будешь жить с этим страданием. Оно не отпустит тебя ни на день, ни на час… Может, ничего и не случится и ты не потеряешь Томми. Нельзя ничего сказать наверняка… Но страдание постепенно тебя сожрет…

Стоило ему произнести эти слова, и крики раздались вновь. Элен перевела взгляд: Томми катался по полу, стараясь сбросить с себя сгорбленную фигурку, которая ползала по полу и хватала его за ноги, взвизгивая как крыса. Элен так и села на ковер. Все закружилось вокруг нее. Силуэт человека качнулся. Она поползла вперед, к Томми, и только потом поняла, что происходит. Когда она была уже неподалеку от парня, девушка резко обернулась и посмотрела на нее с ненавистью. Элен завопила что есть мочи, затем ударилась обо что-то головой и бросилась прямо на существо.

– Томми! – взвыла она, поднося руку к виску. – Она ничего не может тебе сделать! Борись с этим!

– Чего ты за него так переживаешь? Пусть себе сходит с ума, – услышала она позади себя.

– Нет! – крикнула она. – Я не отдам тебя, Томми!

Элен подползала к Томми справа. Комната кружилась вокруг нее, место ушиба на голове болело нестерпимо. Внезапно боль пронзила позвоночник, ей показалось, что на несколько секунд она потеряла сознание. Томми лежал навзничь в двух пядях от ее лица – широко открытые глаза, вылезающие из орбит, черные волосы девушки, грязные и мокрые, будто бы опутывали его тело. Она закрыла глаза, постаралась собраться силами, но из-за сильного удара тело дрожало, а в голове пульсировало.

– Оставь Томми в покое… – пробормотала она. – Ты все равно не можешь убить его. Тебя не существует… Оставь его в покое…

Яростный визг оглушил ее.

– Оставь Томми в покое… – прошептала Элен и потеряла сознание.

46

На рассвете Джим проснулся посреди гостиной. Наверное, ночью он снова блуждал по дому, как и подобает лунатикам. Что ж, отныне это его уже не удивляло. По крайней мере на нем была пижама – деталь немаловажная, особенно когда он услышал, как в двери поворачивается ключ, и увидел скорбную тень Карлоты. Та его не заметила: в доме царил сумрак.

Несмотря на хрупкий вид, сутулость и неуверенную походку, выражение ее глаз и крепко сжатых – возможно, из-за холода – губ было решительным, жестким. Он видел, как она повесила пальто на вешалку у двери, одернула юбку и неторопливо поднялась по лестнице. Интересно, спросил себя Джим, где она бродила столько времени? Теплилась ли в глубине ее сердца мечта о примирении или же после всего, что случилось, она его ненавидит? Возможно, похожие мысли терзали ее на протяжении всей ночи. Но ведь это она опоила его ядовитыми травами, стала причиной конфликта с Мэри Энн и виновата во всем, что случилось в гостиной.

Но, так или иначе, Джим располагался в гостиной чужого дома и занимал главное место в сногсшибательной истории с бесчисленным количеством вопросов и белых пятен, которые он, сколько ни ломал голову, не в силах был расшифровать. Джим усмехнулся. Сейчас он напоминает статую в музее: боится шелохнуться, руки неподвижно висят вдоль тела. Если бы в этот момент его кто-то увидел – одна из сестер или даже Алан, – испугался бы не на шутку. Он неслышно скользнул между полосками света, которые отбрасывали щели между занавесями, и медленно, стараясь не шуметь, поднялся по ступенькам. Не справился с искушением и открыл дверь в спальню Элизабет. Девочка крепко спала, лицо у нее было невинным, как у ангела. Тело укрывало нарядное пуховое одеяло, а волосы рассыпались по подушке. Интересно, что она думает обо всем, что произошло между ними, если, конечно, что-то помнит, в смятении размышлял Джим.

Не желая задерживаться, неслышно закрыл за собой дверь и вскоре был уже в своей спальне.

Остаток ночи он провел в беспокойной дремоте. Сон не шел. Он перебирал в уме десятки возможностей. Еще одна беседа с Люсьеном, вероятно, рассеяла бы некоторые сомнения, которые вызывала у него вся эта головоломка. Он был уверен, что призрак выложил ему далеко не всю правду. Да, своими руками Люсьен никого не убивал. Не было сомнений и в том, что он любил Элизабет, а Мэри Энн была для него аппетитным трофеем, которым он наслаждался, а временами истязал, не слишком, впрочем, усердствуя. Рассуждало же это существо об «игрушках», как оно само их называло. Догадывался он также, почему эта история не затронула Амелию. Дело в том, что Амелия была бесхитростна и практически лишена личной жизни, ей не в чем себя упрекнуть, не в чем раскаиваться. Все же прочие столкнулись со своими потаенными желаниями или грехами. Он припомнил сцену, которую описывал Роберт: Лоррейн, висящая на веревке под потолком. Какие грехи терзали бедную женщину, если призрак вынудил ее принять такое решение? Что омрачало прошлое Лоррейн, какие видения ее преследовали? А этот сундук со всеми предметами, принадлежавший, скорее всего, Магали? Помог ли он хоть как-то в их деле? Да, в общем, нет. Рассказ детектива оказался куда полезнее. Джиму захотелось прямо сейчас еще раз с ним поговорить, продвинуться чуть дальше и, главное, избавиться от неприятного чувства, что он не контролирует происходящее.

Рассвело, а он все лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок и перебирая в уме различные гипотезы. Наконец поднялся, принял душ, оделся. Ему хотелось прогуляться по городу, вернуться к себе домой и хотя бы несколько часов подряд побыть подальше от Элизабет. Было еще совсем рано, весь дом еще спал, а раз так, он позавтракает в баре у Лоретты и, как он выражался, помедитирует. Прежде всего его волновала причина, по которой Люсьен выбрал именно его – прошлой ночью он этого так и не понял, как и того, что ждет их в дальнейшем. Эти мысли не давали ему покоя.

Он добрался до бара почти на автопилоте. Небо было чистым, но лучи солнца, все еще теплые и ясные, не могли прогреть студеный осенний воздух. Увидев Лоретту, стоявшую за барной стойкой, он испугался. Голова ее покоилась на стойке, словно она потеряла сознание, а пальцы с длинными ногтями отбивали барабанную дробь. Услышав, как открылась дверь, она кривовато усмехнулась. Волосы ее были собраны в высокий хвост. Традиционный закос под восьмидесятые уступил место строгому стилю, более подходящему для ее возраста: хлопковое платье ярко-синего цвета, нарядный вышитый фартук.

– Экая вы ранняя пташка, мистер Аллен, – сказала она глухим хрипловатым голосом. Выпорхнула из-за стойки, подошла к Джиму и указала на один из пустых столиков. – Еще и девяти нет.

Джим улыбнулся.

– Лоретта, называй меня просто Джим, думаю, пора бы нам перейти на «ты». Кстати, ты отлично выглядишь. Этот новый стиль очень тебе к лицу.

Она наморщила носик, словно перед ней был щенок померанского шпица, и достала блокнот.

– Если будешь и дальше говорить со мной в этом духе, сделаю тебе скидку за аренду домика, – лукаво проворковала она. – Я провела несколько ужасных ночей. А ты поднял мне настроение.

– Что, тоже кошмары?

– Типа того, – уклончиво отозвалась она. – Но ничего смертельного, все это можно пережить. Ты же знаешь: то, что нас не убивает, делает нас сильней.

Джим испытывал большое искушение расспросить ее об этих кошмарах, но все-таки промолчал. Лоретта не производила впечатление женщины, от природы разговорчивой, но еще менее – любительницы потрепаться про собственную жизнь.

– Страшное дело, эти праздничные дни, – ответила она с нескрываемым кокетством. – Центральная площадь завалена ярмарочным хламом, и многие предпочитают завтракать здесь, а не в «Коконуте». А грохот молотков и болгарок? Вот уже третий день открываемся пораньше. Сейчас никого нет, но уверена: скоро не будет ни одного свободного столика.

– Праздник начала года, верно?

– Да, некоторые так его называют, хотя на самом деле правильнее было бы говорить «праздник начала учебного года», ведь сейчас сентябрь. Этой традиции десятки лет, – улыбнулась она. – Двадцать третьего сентября открылась лесопилка Брайдал-Вейл, с тех пор для города эта дата означает начало эпохи богатства и процветания. А потом ее никто так и не поменял. В эти дни устраивают вечеринки под открытым небом. Все организует мэр. Жадный козел умеет добиться того, что хочет. На самом деле он неплохой парень, но в эти дни на него столько всего валится, что он орет как не в себе. Тот еще тип. Оладушки будешь заказывать?

При словах «Брайдел-Вейл» у Джима мороз прошел по коже.

– И кофе, пожалуйста. Да покрепче. А к оладьям – клубничный сироп.

Дверь открылась. В заведение вошли одновременно несколько мужчин и женщин. Они расселись за столиками у окна. Лоретта кинулась принимать заказ, затем исчезла за стойкой. Джим наблюдал за свежими посетителями, которые оживленно о чем-то шептались и посмеивались. Внезапно он вновь услышал характерный звук открывшейся двери, но на этот раз не повернулся. Лоретта с важным видом поставила перед ним кофе, одновременно приводя в порядок салфетницу. Когда позади него раздался знакомый голос, он чуть не подскочил на стуле. Он обернулся. Перед ним стояла Элизабет. На ней были чулки, пышная юбка и расклешенное теплое пальто. Девушка молчала, пристально глядя на него.

– Что ты здесь делаешь?

– Я пошла за тобой. Выглянула в окно и вдруг увидела, что ты выходишь. Вот и подумала, что ты либо у Лоретты, либо дома.

Определение «сконфуженный» отныне приняло для Джима новое значение. Краем глаза он поглядывал на Лоретту, однако та нисколько не удивилась, увидев Элизабет. Она как раз пересекала зал с подносом в руках. Проходя мимо девушки, чуть замедлила шаг и дружески потрепала ее по волосам.

– Можно я присяду? – спросила его Элизабет.

– Конечно… Извини… Честно говоря, не ожидал тут тебя встретить…

– Да ладно.

Она сняла пальто и уселась напротив. Ее щеки раскраснелись от холода, на губах виднелась нежно-розовая помада. Хорошенький синий свитер из ангоры так очаровательно приподнимал грудь, что на мгновение Джим задумался: может ли он вообще не думать о глупостях, глядя на эту девочку.

– Чего желаешь, радость моя? – крикнула Лоретта из противоположного угла кафе.

– Того же, что и мистер Джим.

Элизабет внимательно смотрела то на него, то на Лоретту. Повисла неловкая пауза. Внезапно они заговорили одновременно, и девушка рассмеялась.

– Прости. Давай ты первая, – сказал Джим.

– Ты все помнишь. Я это вижу, – пробормотала она. – Я тоже кое-что помню и многого не могу себе объяснить. Знаю одно: эта ситуация тебя угнетает. Мне всего шестнадцать, но я уже не девочка, как бы ты ни настаивал на обратном. Джим, я не знаю, что со мной тогда произошло, наверное, это как-то связано с Люсьеном. Его музыка меня околдовала, она затягивала меня и в итоге заставила все это проделать. Не думай, что я…

– Я ничего не думаю, Элизабет. Во мне кипит целая экзистенциальная битва – это часть бремени так называемого порядочного человека. Впрочем, я все больше сомневаюсь, можно ли меня так называть.

Элизабет помрачнела. Она провела рукой по волосам и заправила выбившиеся пряди за уши.

– Я виновата не меньше. И, честно говоря, раскаиваюсь я только в том, что почти ничего не помню.

Тут Джим окончательно запутался. Он понятия не имел, что сейчас выражает его лицо. Девушка смотрела на него. Джим был серьезен и сосредоточен. Он почувствовал, как она напряжена, и ему захотелось ее обнять.

– Ты любишь этого призрака, а он тебя использует, как бы я ни любил тебя и ни оберегал. Ты это понимаешь?

Она опустила глаза.

– Я знаю, что по какой-то причине он хочет, чтобы мы были вместе.

Джим не был уверен, стоит ли говорить ей правду. Не будет ли слишком жестоким сообщать об истинных намерениях Люсьена? Она выпрямила спину, стараясь выглядеть мудрой и зрелой, каковой, по сути, не являлась. Маленькая женщина, в этом не было сомнений, однако женщина, начисто лишенная женского опыта, не знающая элементарных правил жизни, сбитая с толку.

– Он всегда заботился о моей сестре, Джим. Как бы там ни было, я не могу его ненавидеть. Пенни его любила.

– Элизабет…

– Дай мне договорить, – перебила она. – Мне не важно, почему его так заботит, чтобы мы были вместе, единственное, что я знаю: ты – хороший человек. Он привел тебя в наш город, он сделал так, чтобы мы познакомились. Что в этом плохого? Ты что, не имеешь права меня любить? Тогда и вовсе непонятно. Даже Люсьен не может контролировать любовь, он властен лишь над инстинктами, да и то не полностью.

Ее разумные доводы удивили Джима. Пока Лоретта накрывала завтрак, он молча ее рассматривал.

– Он больше не будет играть на скрипке, – продолжала она. – Он нас свел, но продолжать или нет – это уже наше дело. Если есть, конечно, что продолжать… Пожалуйста, не обращайся со мной так, будто я твоя дочь, Джим. Я этого не выношу.

– Я не обращаюсь с тобой как с дочерью, я всего лишь стараюсь контролировать ситуацию, которая то и дело ускользает из рук. Тебе же только шестнадцать! – проворчал он сквозь зубы. – Возможно, я всего лишь твой каприз. Ты же совсем юная!

Глаза Элизабет затуманились.

– И что, из-за этого мне нельзя верить?

Джим склонился над столом и накрыл ладонью ее пальцы.

– Нет, Элизабет. Но я не хочу подрезать тебе крылья. У тебя вся жизнь впереди! Ты даже не знаешь, что я за человек… Я ведь не только автор детских книжек.

Элизабет уронила голову и заплакала. Но быстро взяла себя в руки, отхлебнула кофе и жадно проглотила половину оладий.

– Ты постоянно говоришь только то, что я должна слышать, и ни слова из того, что думаешь на самом деле.

Тут Джим не выдержал и захохотал. Он снял очки и потер переносицу. Затем хмыкнул и откинул со лба волосы.

– Ну хорошо, если тебе угодно, скажу: я могу бороться с призраком, но совершенно не способен вести бой против тебя, Элизабет. И ты это знаешь.

Пышная юбка, порозовевшие щеки – какой смертный устоит перед ней? Только не Джим. Он услышал ее тихий смех и будто очнулся.

– Значит, тебе тоже жаль, что не помнишь этой ночи, – проговорила она недобрым голосом. – И не смотри на меня так. Иногда взрослые соображают медленнее, чем подростки, я вижу это по твоему лицу. И так всегда, Джим.

«Злодейка Катрина…» – мысленно упрекнул ее Джим.

– Какая умная девочка. Не понимаю, зачем ты спрашиваешь у меня то, что сама знаешь.

– Потому что мне нужно услышать это от тебя. А главное, заставить тебя понять, что ты мной не пользуешься, что я хочу того же самого. И никакой это не каприз…

– Сколько раз ты влюблялась?

Вопрос ее удивил. Она уставилась на Джима с набитым ртом и с трудом проглотила остатки оладушка.

– Я?! Ни разу…

– Черт побери, Элизабет! – его восклицание привлекло внимание посетителей, сидящих у них за спиной. Лоретта удивленно выгнула брови. Джим склонился к Элизабет и понизил голос: – Ни разу? Я у тебя что, первый? Ты серьезно?

– Ну да. Мне же всего шестнадцать, – ответила она с хитринкой.

– Не шути так.

– А почему тебе это важно?

– Теперь я чувствую себя еще старше.

Она засмеялась. Джим отодвинул тарелку. Аппетита как не бывало. Он наблюдал, как жадно поглощает она свой завтрак. Лоретта покосилась на них из-за стойки, в ответ Джим обворожительно улыбнулся. В голове его снова жужжал рой разъяренных ос, а Элизабет выглядела все более насмешливой. Стыдливость первых дней знакомства уступило место откровенности, которая имела свою негативную сторону. Джим пропал окончательно, и он это знал.

В памяти всплыл образ ее стройных длинных ног, укутанных простынями, и сердце забилось быстрее. Внезапно его ослепило, будто вспышка: он представил, как срывает с девочки пышную юбку и овладевает ею прямо здесь, на столе. Он затряс головой и отхлебнул кофе. Тут он заметил, что Элизабет держит вилку с насаженным на нее оладушком, перепачканным в шоколаде, целясь прямо ему в лицо.

– Открой ротик. Твои – с клубничным сиропом, но мои вкуснее.

Джим машинально подчинился. Он проглотил вязкую массу и вытер губы салфеткой.

– Пока ты была скромницей, все было проще, – вздохнул он.

– Мне сложно завязывать дружеские отношения, к тому же недавно у меня умерла сестра. И все-таки я не дура. Когда я пришла к тебе в тот первый день, мне было ужасно неловко, но в первую очередь из-за страха, что ты меня прогонишь. Известный человек, кто знает, что у него за жизнь… Фотографии ничего не отражают. У тебя на них вечно самодовольный вид.

– Надо же. Спасибо, мисс.

– Но даже юная девушка типа меня кое о чем догадывается, – сказала она, подняла глаза и посмотрела на него жестким, злым взглядом. – Ты не из тех, кто умеет скрывать. Тебе известно про это?

Какая все-таки невероятная перемена! Когда же эта малышка истратит наконец все стрелы, заготовленные против него? Вызывающий взгляд, кокетливые ужимки, нежные слова и, разумеется, уверенность, которая с некоторых пор отличала ее поведение. Нет, дело не в Люсьене. Сейчас не было слышно никакой обволакивающей музыки, не было ничего колдовского или сверхъестественного, что могло бы повлиять на ее поведение. Просто Элизабет утратила всякий страх и стыд. Чистая Катрина, да и только.

– Знаешь? – повторила она. Джим машинально кивнул, представляя, как Элизабет сидит у него на коленях, и чувствуя сильнейшее возбуждение. – А, Джим?

– Да, разумеется. Мама мне часто про это говорила.

– Твоя мама? Надеюсь, мы с ней когда-нибудь познакомимся.

Джим допил кофе.

– Родители умерли, когда я был ребенком. Так что будет сложновато.

– Ого. Мне очень жаль.

Он был рад, что разговор – пусть и ненадолго – поменял русло. Элизабет поправила волосы и встала, собираясь в туалет. Джим искоса наблюдал, как качнулась ее пышная юбка, как красиво двигались узкие бедра, когда она пересекала помещение кафе. Заметил он также, что Лоретта следит за ними, как хищная птица. Подойдя к столику забрать грязные тарелки, она бросила на него испытующий взгляд и отвернулась. По правде сказать, Джима мало волновало, что подумает Лоретта про их разговор, если она вообще что-нибудь услышала. Куда больше заботило то, как скрыть явные признаки возбуждения, вызванные чередой сладострастных образов, наводнивших голову. Он заметил, что Элизабет возвращается, но даже не взглянул в ее сторону. Это была вынужденная мера. Он сосредоточенно уставился на панель телевизора, дожидаясь, пока она снова сядет за столик.

– Я хочу пойти с тобой, – начала она с ходу. – К тебе. «Нет» в качестве ответа меня не устраивает. И плевать на твое морализаторство, а заодно и на то, что скажет мама, если заметит, что нас нет дома.

Впервые за весь разговор она покраснела. Перед Джимом снова была невинная девочка, которая пряталась у нее внутри. Джим посмотрел на нее с любопытством. Перехватив его взгляд, она опустила глаза. Ее руки лежали на столе, а еще он заметил, как вздрогнула ее нога, повинуясь трепету тела. На мгновение он пожелал, чтобы Люсьен и вправду имел отношение к тому, что произошло, – тогда бы он мог спокойно обвинить его в собственном выборе, а также и в самых разнообразных глупостях, которые роились у него в голове…

– Ладно, – коротко ответил он.

Элизабет подняла голову, ее глаза блеснули. Она собиралась что-то ему сказать, но Джим попросил счет и поспешно поднялся.

– Идем, Катрина, – окликнул он ее. Он немедленно откроет ей всю правду, и пусть она сама принимает решение. Будет что будет. – А по дороге я тебе кое-что расскажу. Возможно, ты увидишь нашу ситуацию под другим углом.

– А если не увижу?

– Тогда я пропал. Уйду в монастырь. Мы, мужчины, слабы.

47

Было раннее утро, но Кэтрин уже проснулась. Лежа в кровати, она рассматривала узоры на потолке. В комнате стояли сумерки. Перед тем как лечь спать, она задернула занавески, и бледный осенний свет, сочившийся сквозь щель, позволял отчетливо видеть четыре опоры, на которых держался потолок, и цветочный орнамент, украшавший их вдоль всей длины. В глубине души она обожала эту кровать – старинную, благородную, Лоррейн говорила, на ней спала какая-то королева. Кэтрин обожала старину. Предметы девятнадцатого века в течение многих лет были для них с мужем настоящей страстью, и сейчас, в своем теперь уже одиноком жилище, она бережно хранила эти реликвии: кровать, обтянутые атласом стулья, зеркала в тяжелых рамах, классический фарфор, картины в изысканном обрамлении, перламутровые шкатулки, внутри которых хранилось совсем немного ценных вещиц.

Благородство, изящество изгибов, древесина каштана или черешни успокаивали Кэтрин, принося ощущение надежности и покоя. Она часто размышляла о том, что новое поколение не умеет ценить мелочи, отдает предпочтение минимализму – отсюда безликая атмосфера их домов, соответствующая поверхностному восприятию жизни. Она полагала, что в плане впечатлений мир не претерпел ни малейшей эволюции, скорее наоборот, а в своих мечтах и дремотных видениях видела себя рожденной в иную эпоху, когда деталям уделяли куда больше внимания, не говоря уже о неспешных беседах, пространных письмах или просто прогулках в тишине.

Ее жизнь подходила к концу, и она это знала. Ей было слишком много лет, и ее биологические часы неумолимо подходили к отметке, которая ожидает каждого. Она закрыла глаза и прислушалась к далеким звукам, которые доносились извне. Она представила себе площадь, полную рабочих, которые расхаживали туда-сюда со своими инструментами, а заодно и острую тревогу, отравлявшую воздух каждый год за день до открытия праздника.

Как ей хотелось почувствовать себя лучше! Если бы у нее перестали болеть ноги, она бы отправилась вместе со всеми на площадь послушать оркестр классической музыки, приглашенный мэром, о котором сообщали афиши, украсившие весь Пойнт-Спирит. Затем она ненадолго задремала, размышляя о Лоррейн, о Дэнни Колемане, о семье, терзаемой беспокойным духом. В этот миг она ощутила жар. Вначале запылали щеки, затем жар распространился по всему телу, предупреждая о неизбежном.

Странное видение завладело ею, парализовав все мышцы, не давая шевельнуться в продолжение нескольких секунд, которые казались бесконечными и почти безнадежными. Такое случалось редко, но она всегда была начеку. Она никому про это не рассказывала. Кто бы поверил, что в мире и правда бывают ясновидящие? Но именно такой она и была. Она сомкнула веки так плотно, что заболели глаза. В ушах тяжело, низко гудело, голову пронзили болезненные спазмы, от которых испуганно трепыхалось сердце. Дыхание участилось, жар во всем теле сменился холодом. Она вспотела. Тело дрожало, когда же ей наконец удалось приподняться и сфокусировать взгляд, комнаты уже не было, а она сама сидела на чужой кровати.

Видение было ярким, гораздо ярче, чем те, к которым она привыкла. Она огляделась и поняла, что находится в комнате Лоррейн. Увидела худую фигуру, которая поспешно шагала по коридору. Она знала, что, если к ней прикоснуться, окажешься внутри голограммы. Ее пальцы затеряются среди бликов и оттенков света, и она пройдет картинку насквозь. Понимание было таким отчетливым, что она встала и двинулась вслед за фигурой. Она отлично знала этот дом. В конце коридора располагалась кухня, чуть в стороне – гостиная и чудесное трюмо с зеркалом, которое она сама подарила Лоррейн за несколько месяцев до ее гибели. Ночная рубашка достигала щиколоток, Кэтрин шла босая. Лоррейн сидела на диване, сумрачный взгляд был полон недоумения, казалось, она страдает. Губы ее беззвучно шевелились, словно нашептывали жалобы или мольбы.

– Что с тобой случилось?.. – Это был не вопрос, заданный в воздух, – это был вздох отчаяния.

Войдя в гостиную и притулившись в уголке, Кэтрин заметила, что позади подруги стоит высокий человек в элегантном костюме, с виду – старинном. Он стоял неподвижно, слегка склонившись к Лоррейн. Это был еще молодой мужчина в самом расцвете сил. Большие, чуть продолговатые карие глаза, густые волосы того же оттенка, крупный рот с пухлыми, выразительными губами. Физиономия, как показалось Кэтрин, выдавало в нем человека, принадлежавшего к хорошей семье. Но почему-то все вместе отталкивало. Это был призрак, неприкаянный дух, которого несколько дней назад она обнаружила у себя в комнате. Все тот же аромат цветов, та же энергия, грозная и древняя. Вне всяких сомнений, это был он, и сейчас она видела его во всей красе. Интересно, а он ее видит?

В течение всей жизни видения случались у Кэтрин всего пару раз, но ни одно из них не было до такой степени реальным и ярким. Она догадывалась, что, пережив такое, потом два дня проваляется в кровати, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Такова была цена, которую приходилось платить за ее редкий дар, за проникновение в прошлое или будущее людей и, главное, за пересечение запретной черты между миром физическим и духовным.

– Воспоминания невозможно стереть, Лоррейн, – пробормотал человек у нее за спиной. – Ты не была хорошей матерью, ты выпускала своего малыша одного в сад. Ты была слишком увлечена своими гостями и потеряла ребенка из виду. Ты совершила страшную ошибку.

Лоррейн вздрогнула и переменила позу. Щеки у нее порозовели от ярости, в помутневших глазах стояли слезы. Раздался детский плач – он свободно разносился по дому, отраженный стенами и высоким потолком.

– Я была слишком юная, – прошептала она. – Я думала… думала, что он играет с другими детьми. Я не успела прийти на помощь!

– Он свалился в бассейн, не так ли, Лоррейн? Точнее, шагнул на брезент, которым ты заботливо накрываешь воду, чтобы уберечь ее от насекомых и крыс. Ты не хотела, чтобы они портили твой сад, твой идеальный мирок… Сколько ему было? Три года? Ах, какое безобразие… Единственный сын…

Он поцеловал ее в щеку и обольстительно усмехнулся. Она сидела, не шевелясь, и дрожала от ужаса. Кэтрин почувствовала сильнейшее желание броситься к ним и заключить подругу в объятия. Призрачное существо творило ужасающую, просто чудовищную несправедливость!

– Господи… Так вот, значит, в чем дело… О, Лоррейн! Почему ты мне раньше этого не говорила? Почему не просила помочь?

Призрак выпрямился и пристально посмотрел на Кэтрин. Та застыла в изумлении. Ни разу в жизни не случалось такого, чтобы дух ее заметил. Но теперь она не сомневалась: он ее видит. Он решительно, твердым шагом направился к ней. Впрочем, выглядел он довольно мирно; складывалось впечатление, что происходящее его забавляет.

– Видишь ли, бокор, – с достоинством проговорила Кэтрин, – это не твой дом. Приказываю тебе покинуть пределы живых и вернуться туда, откуда ты пришел!

Человек улыбнулся, протянул руку и осторожно взял прядь ее седых волос.

– Я мог бы показать тебе ее последние минуты, – сказал он, с нахальным видом поигрывая ее волосами. – Признаться, она раздумывала не слишком долго… Увидела веревку и мигом сообразила, что делать. А где была в это время ты, ее подруга? Она очень в тебе нуждалась.

– Ты пытаешься запутать меня, демон. Она не говорила мне, что произошло с малышом, она не делилась со мной этим горем. Не имеет смысла делать меня виноватой. Я сильнее, чем ты.

– Уверена?

В его словах слышалась издевка. Его красота была такой же могучей, как и его злодейство. Она сделала шаг назад, дух следовал за ней. Подойдя вплотную, он собрал ее волосы и заколол шпилькой. И тут же невинное выражение лица сменилось дьявольской гримасой. Глаза налились кровью, стали почти багровыми, челюсти сжались, губы расплылись в страшной улыбке.

– Сколько времени ты будешь приходить в себя после этого видения? – спросил он вкрадчивым голосом. – День? Нет, пожалуй, два. Ты стара для меня, Кэтрин. Твое тело не выносит слишком высоких перегрузок. Энергия быстро заканчивается, и каждый раз тебе все сложнее приходить в себя после таких потрясений.

Он положил руку на плечо Кэтрин. Что-то больно кольнуло ее в висок – так неожиданно, что она схватилась за первое, что подвернулось: за его руку.

– Кэтрин… Вынесешь ли ты всю правду, не имея возможности вмешаться? Как будешь жить с этим дальше, шарлатанка? Отвечай!

Кэтрин ничего не понимала.

– Ты ничего мне не сделаешь. Все, что у тебя есть, – чертов дар вытаскивать из людей их низость, грехи и ошибки. Но изменить ты ничего не можешь! Бог тебе не позволит. Ты не живой человек!

– Бога здесь нет. Он давным-давно вас покинул, старая ты шельма…

Внезапно она услышала странный шум. Она не могла определить его источник: человек ее отвлекал, сжимая плечо, так что пальцы его вонзались прямо в ее тело. Все происходило как в замедленных съемках. Она слышала, как плачет Лоррейн. Слышала крики ребенка, зовущего мать, рот малыша заполнялся водой, и крики переходили в бульканье, жуткое и зловещее.

– Так что, готова, Кэтрин?

Она вздрогнула, ноги у нее подгибались. Существо схватило ее, развернуло и встало у нее за спиной. Оно обхватило рукой ее шею, словно пылкий любовник, другой рукой указало на открытую дверь.

– Готова – для чего?

– Для того чтобы узнать правду. Единственную правду. Каковы были ее последние часы в этом мире. Полюбуйся тем, что я тебе покажу, а затем… предайся отчаянию.

В дверях она заметила другой силуэт. Она поднесла руки ко рту, с трудом сдерживая изумленный вопль.

– Не может быть! Это невозможно!

Призрак засмеялся прямо возле ее уха. Она не могла отвести глаз от нового явления, не в силах была поверить тому, что видела собственными глазами. Теперь она все поняла!

– Нет… не может быть. Этого не может быть никак и никогда. Ты меня обманываешь.

– Сама знаешь, что нет.

– Я должна их предупредить.

– Слишком поздно, Кэтрин. После этого небольшого приключения ты не сможешь пошевелиться много часов подряд. Ты мне веришь, радость моя… Так было всегда, а ты уже давно живешь на свете!

Сбивчивое дыхание Лоррейн заставило Кэтрин обернуться в ее сторону. В руках та сжимала телефонный шнур. Из открытой двери доносились звуки ночи, проникая прямо в сердце. Человек подошел к Лоррейн, осторожно склонился над ее сгорбленным телом и погладил ей щеку.

– Нет, этого не может быть! – выдохнула Кэтрин с едва различимой мольбой в голосе.

– Открой глаза, Кэтрин. Воспользуйся энергией, которую я тебе предлагаю, и полюбуйся на правду.

Существо умолкло. Ноги Лоррейн, по-прежнему обутые в тапочки, конвульсивно подергивались. Кэтрин убрала ладони от лица и попыталась переместиться в центр комнаты, но дух схватил ее за руку и удержал. Ей удалось выкрикнуть всего одно слово: оно вырвалось из ее горла вместе с яростью и страхом.

– Это ты!

48

Элен поднялась с ковра. В нескольких метрах от нее возле двери лежало тело Томми. Оно лежало неподвижно, навзничь.

– Томми? Томми, ты меня слышишь?

– Господи… – услышала она прерывистый шепот. – Элен…

– Томми!

Она поползла в его сторону. Голова все еще нестерпимо болела. Ощупав ее пальцами, она обнаружила шишку: похоже, она крепко приложилась.

– Томми, скажи что-нибудь. Ты в порядке? Все кончилось, она ушла.

– Я знаю.

Он засмеялся. Этот внезапный смех вызвал у нее ужас. Казалось, Томми обезумел. Сначала чуть слышный короткий смешок, затем всхлипывающий хохот. Мысленно она взмолилась, чтобы он не потерял рассудок. Приблизилась к нему, заглянула в лицо. Томми мотал головой туда-сюда и смеялся. Его широко открытые глаза едва не вылезали из орбит. Бледное лицо покраснело и лоснилось, волосы рассыпались по лбу, мокрые от пота. На майке Элен заметила следы грязи и крови, на руках – отпечатки когтей. Она встала на колени и внимательно его осмотрела. Общее впечатление – лежащий перед ней человек несчастен и тяжело болен. Он позволил осмотреть свое тело, но, когда пальцы Элены прикасались к отметинам, принимался хихикать.

– Что случилось?

На лице Томми изобразилась лукавая гримаса.

– И ты еще спрашиваешь, – он снова захихикал. – Девчонка экзорциста напала на меня, Элен. Я думал, ты и так все поняла. А потом она исчезла. Испарилась одновременно с тем, другим! Правда, перед этим ее стошнило прямо поверх меня. Она пахла тиной, болотом. А потом… потом…

– Успокойся, Томми, ты меня пугаешь.

Томми захохотал. Он лежал в точности там же, на ковре, и с интересом рассматривал потолок. Элен была уверена, что парень окончательно спятил, однако в целом Томми казался спокойным, даже по-своему удовлетворенным. Он глубоко вздохнул, а когда снова взглянул на Элен, сидящую возле него в позе кающейся грешницы, вновь громко, визгливо заржал.

– Томми, ради всего святого, сдерживай себя!

– У тебя штаны свалились. И трусы наружу торчат.

Он был прав. Элен смутилась. Пока она ползла к нему по ковру, мешковатые брюки сползли и держались на бедрах. А нижнее белье было выставлено на всеобщее обозрение. Она покраснела, как помидор, и принялась неуклюже поддергивать штаны.

– Да ладно тебе, – фыркнул он. – Короче, скажу тебе так: пусть по вторникам и четвергам приходит марионетка, а в остальные дни девчонка экзорциста. Мне теперь наплевать!

– Нет, этого не будет… Ты сумеешь взять себя в руки…

– Ой, не парься. Что они мне сделают? Они и так уже все перепробовали: гонялись за мной по лесопилке, подвесили за нитки, как камбалу на витрине, а теперь еще эта штука блюет на меня и плюется, – он едва сдерживал смех. – Пусть себе приходят!

– Томми!

Парень приподнялся и, увидев пятна на майке, с отвращением ее сорвал.

– Лучше всего было бы застрелиться и покончить разом со всем этим. – Неуклюже, шатаясь как пьяный, он поднялся с пола. – Но, боюсь, так они точно станут частью моего фан-клуба. Эй, ты меня слышишь?

Элен дрожала.

– Да, я слышу тебя, Томми.

– Что будет дальше? Чего им от меня надо? Чего они до меня докопались? Бог покинул меня, – воскликнул он. – Я двадцать раз попросил у этой бабы прощения, – продолжил он, плюхаясь в кресло. – Умолял выслушать. Рассказал подробно, что и как было. А в ответ она на меня наблевала. А потом еще этот тип, который тебе улыбался… Кто этот мужик?

– Понятия не имею.

– Он ржал надо мной, когда я пытался отбиться от девки. Потом резко отошел от тебя, и ты грохнулась лицом вниз. Вот, а потом он ее увел. Видишь, как все просто! Увел ее – и все кончилось! – Он вскинул руки и затряс ими в воздухе, будто разгоняя дымовую завесу. – Девка на меня навалилась, но он ее оттащил, а потом увел. – Какого черта все это значит?

– Я… я правда не знаю.

– Где черти носят пастора? – крикнул он. – Я должен исповедаться, Элен. Я не могу так. Долго я не продержусь.

Элен поднялась с пола и села рядом с ним. Она чувствовала себя как выжатый лимон. Томми обхватил руками колени, сверху положил голову.

– Ничего себе, уже светло…

– Мы должны что-нибудь съесть. Я позвоню Ларку и скажу, что останусь сегодня дома, что ты неважно себя чувствуешь. Он поймет. Перкинс меня подменит. И… и если хочешь, позвоню Роберту и попрошу прийти прямо сюда. Роберт милейший человек, уверена, что он не откажет.

– Да, ты права…

– Ты с ним поговоришь. Только пообещай, что не сдашься, Томми, не наделаешь глупостей.

– Обещаю.

Он казался испуганным, потерянным ребенком. Элен говорила спокойно и терпеливо. Нежно погладила его по голове, осторожно убрала со лба мокрые пряди.

– Элен.

– Да, Томми.

– Я сделаю тебе новую марионетку. Я не должен был ломать твою игрушку. Я знаю, что это подарок племянника. Мне очень жаль, что я ее испортил. Я все исправлю.

Она улыбнулась.

– Я уже и забыла про нее. К тому же ты ведь их боишься.

Она потрепала его по волосам, затем коснулась пальцами отметин на спине. Следы затянулись, но до конца не исчезли. Томми держался бодрячком. Он машинально смотрел на выключенный телевизор, обхватив руками согнутые в коленях ноги. Он был почти спокоен.

– Ты их больше не боишься?

– По-моему, я уже ничего не боюсь, – тихо произнес он, прислушиваясь к звучанию собственных слов. – А может, боюсь так сильно, что уже не замечаю.

49

Алан остановился в коридоре напротив комнаты Карлоты. Подергал за ручку, но дверь была заперта изнутри. Его не слишком волновал тот факт, что его не пускают. Главное, он знал, что Карлота вернулась и, скорее всего, крепко спит, хотя ему надо было с ней поговорить и по возможности уменьшить напряжение, возникшее между двумя сестрами. Затем он направился к Элизабет. Дверь была приоткрыта, а кровать, к его удивлению, заправлена. Внизу послышался шум, и Алан успокоился: девочка уже спустилась и завтракает с Мэри Энн. Он поспешил к лестнице и направился вниз, в кухню.

Небо в то утро было ясным, безоблачным, и лучи солнца согревали африканские маргаритки, вьюнки, декоративные деревца и прочие растения, украшавшие сад. Он посмотрел сквозь застекленную входную дверь и увидел людей, движущихся по дороге в направлении центра. Картина выглядела безмятежно, как в прежние времена. Что ж, он только рад. В клинике ему предстояло тяжелое утро. Там еще оставались пациенты, проходящие реабилитацию после стресса. Надо поговорить с коллегой, узнать новости, заполнить истории болезни, осмотреть пациентов. В кухне он с удивлением обнаружил Мэри Энн, сидевшую в полном одиночестве за столом с чашкой кофе. Прекрасные черные волосы заплетены в косу. Длинная ночная рубашка с оборками и бантиками спадает почти к полу, а рукава небрежно покоятся на столе, как будто перед ним не соседка, а настоящая королева. Он поцеловал ее в щеку. Кожа была горячая, а глубокий печальный взгляд говорил, что она встревожена и погружена в размышления.

– Какая ты сегодня красивая. Похоже, девочки нет дома. – Он взял термос, подошел к одному из навесных шкафчиков и достал чашку. Затем вернулся к столу.

– Да, Элизабет ушла рано утром с Джимом, – задумчиво ответила Мэри Энн. – Я была в ванной и слышала, как она сбегает по лестнице.

Мэри Энн пожала плечами и посмотрела на Алана. На лице у того не было и тени гнева или недовольства. Алан уселся напротив. Год назад он и вообразить не мог, что такое возможно: он в доме Мэри Энн, а вокруг полный хаос.

– Похоже, ты с этим миришься. Неужели происходящее тебя не беспокоит?

– А что, есть другие варианты? – спросила она почти умоляюще. – Это же не я бегаю за писателем, а моя дочь. Но я ни в чем не могу ее упрекнуть.

– Готов поклясться: Джим со своей стороны сделал все возможное, чтобы этого избежать. Я беседовал с ним несколько дней назад. Он ведет себя порядочно по отношению к девочке. Да и к нам тоже.

– Я знаю. Похоже, наш Люсьен всегда прав. Все его действия имели тонкий расчет, а в итоге приносили пользу. Мысль об этом невыносима. Меня ужасает, как я тогда рыдала, как обращалась с ним, когда умерла Пенни. Знаешь, он не хуже любого из нас. Просто у него больше силы и больше власти.

– И все же он не имеет права делать то, что делал, Мэри. Сколько людей страдают по его вине, сколько жертв потребовал этот его каприз сохранить свой род. Зачем ему это понадобилось? Не понимаю, какую цель он преследует, как не могу расшифровать и всего остального.

– Этот город отнял все, что он любил, Алан. Иногда я представляю его обычным мужчиной тридцати лет, каким он был когда-то, его жизнь, семью, которую он любил, талант, которым пожертвовал. Он потерял все, и потеря была бессмысленной. У него все отняли, и это было несправедливо. Может, он вернулся, когда родились девочки? Или когда в доме снова появилась жизнь со всеми ее радостями и печалями? Я читала про это как раз на днях. Когда в покинутый дом возвращается жизнь, все, что в нем дремало, внезапно пробуждается, становясь опасным. Только и делаю, что думаю про это.

Алан покачал головой. По какой-то причине логика существа не казалась ему столь очевидной.

– У меня такое чувство, что чего-то не хватает, – пробормотал он. – Я не про Джима. Вместо него мог бы появиться кто-то другой, и в итоге все было бы только хуже. Я имею в виду каприз насчет возрождения рода. Зачем Люсьену это понадобилось? Допустим, он получит то, чего желает. А потом? Снова уснет на ближайшие восемьдесят лет? Интересно, мы его еще увидим?

– Не знаю. – Она задумалась, затем на лице у нее отразилось беспокойство.

– Что случилось?

– Он сказал, что я должна быть сильной, чтобы встретить то, что грядет. Он на что-то намекал. Мне показалось, что он меня о чем-то предупреждает.

– А вдруг Элизабет беременна?

Она покачала головой.

– Я не про это. Уверена, причина в другом. Не спрашивай меня, почему, но…

– А может, это как-то связано с Карлотой? Может, он предупреждал тебя о предательстве?

– Понятия не имею.

Она пожала плечами, сложила руки на груди и погладила пальцами предплечья. Этот чувственный жест вызвал у Алана непреодолимое желание обнять ее, но он сдержался.

– Твоя сестра спит наверху, – продолжил он. – Она заперлась изнутри. Наверняка вернулась под утро. Надо бы тебе с ней поговорить. Мэри, я знаю, что не имею права вмешиваться в ваши дела, но прошло много лет, и она твоя сестра. Твоя обида ничего не изменит, и ты это понимаешь.

Он заметил, что глаза Мэри блеснули. Меньше всего ему сейчас хотелось причинить ей боль.

Он наклонился и взял ее за руки.

– Не говори глупости. Ты имеешь полное право говорить на эту тему. Как раз тебя это касается больше других. И да, ты прав: Карлота познакомилась с Виктором еще до меня. Все, что она говорила, – правда. И она не злой человек. Я не могу наказывать ее более жестоко, чем она сама себя наказывала в течение стольких лет. У меня на это нет сил, да и Виктор не заслуживает лишней минуты моего времени. Он хорошо обращался со мной и нашими дочками. Он ни в чем ни разу меня не подвел и уже не подведет. Но моя жизнь изменилась. Теперь у меня есть ты, а Элизабет я нужна больше, чем когда-либо. Я не собираюсь следовать правилам этой игры и не позволю Люсьену разлучать меня с моей семьей, если он этого добивается. Думаю, в первую очередь он хотел сделать так, чтобы Карлота заплатила за свои грехи.

Уверенность Мэри Энн передалась Алану: от ее слов у него будто гора с плеч свалилась. Он очень любил ее, но впервые она предстала перед ним как женщина решительная и волевая. Как человек, который наконец-то ощутил в себе силы преодолеть невзгоды, за чьей хрупкой наружностью отчетливо просматривалась незаурядная личность.

– Что касается девочки, я поговорю с Джимом, – продолжала она. – И непременно организую ей полный медицинский осмотр. Понятия не имею, захочет ли этот человек от нее ребенка в сложившихся обстоятельствах. В Сан-Франциско его ждет привычная жизнь, карьера. Невозможно сказать заранее, как он отнесется к такой ловушке, если в итоге наша гипотеза подтвердится.

– Возможно, нас ожидает сюрприз. Вчера он очень расстроился, узнав про обман, в этом нет ни малейших сомнений. Я бы на его месте тоже разозлился, но единственной причиной была юность Элизбет. Он не сомневался ни в чем, кроме возраста твоей дочери.

– Но мы же его почти не знаем. Я не говорю о его доброте или принципах. Мы не знаем, что он оставил в Сан-Франциско, нам ничего не известно о его работе или его проектах. Мы не можем сказать, как он отреагирует!

Алан знал, что Джим не слишком беспокоился о подобных вещах; и все же образ беременной Элизабет приводило его в неописуемый ужас. Он сделал попытку выбросить его из головы и посмотрел на часы.

– Все это надо обсудить, и твоя дочь должна при этом присутствовать. Ох, мне пора, радость моя, – заторопился он. Подошел к Мэри Энн, пожал ей руку, затем крепко обнял и поцеловал. – Поговори с Карлотой, да побыстрее.

– Я люблю тебя, Алан, – пробормотала она. – Не забывай про это.

Он снова ее поцеловал.

– И ты не забывай про это, Мэри. Когда все будет позади, я заберу тебя отсюда, и мы отправимся в путешествие. Только ты и я.

Мэри Энн улыбнулась.

– Представляешь, я ни разу в жизни нигде не была.

– Я знаю.

Прежде чем сесть в машину, он посмотрел на ее силуэт в окне. Он видел ее теперь по-другому, не как сосед и не как друг. Отныне она была для него всем, впрочем, как и всегда – просто раньше он понимал это исподволь, втайне от самого себя. Он коснулся пальцами губ и послал воздушный поцелуй. Она засмеялась. Удаляясь от дома, он пожелал не разлучаться с этой женщиной никогда, ни на минуту. Но в следующее мгновение реальность оглушила его: город, суета, нестройный гул множество людских голосов. Он вспомнил про глупый праздник, зачем-то устроенный в городе. Неужели им в самом деле есть что праздновать? Сама идея праздника в такое время казалась ему кощунственной. Это было что-то вроде предчувствия. Дурного предзнаменования.

50

Подойдя к калитке, Элизабет наконец подняла глаза на Джима. Если бы она не научилась разбираться в его реакциях, она бы подумала, что история с Люсьеном, тетушкой Карлотой и ее предполагаемой беременностью задела его и оскорбила. Настораживала его манера говорить, привычка, которую она уже не раз замечала, подолгу задумываться над ее словами, словно стараясь обнаружить в них подвох. Несомненно, Джим Аллен всерьез разозлился на Люсьена, но не за то, что тот натворил. Было что-то еще, чего ей никак не удавалось распознать в спокойном, невозмутимом тоне его голоса. Как будто помимо злоключений, потрясших город в последнее время, существовало что-то более значительное, более важное лично для него. Элизабет не могла объяснить, в чем дело, но ясно чувствовала, что каким-то непостижимым образом Джим вышел из их команды и играл самостоятельно, терпеливо дожидаясь со стороны Люсьена ответного хода.

И лишь в то мгновение, когда он умолк и посмотрел на нее, чуть заметно хмурясь, она вновь увидела перед собой ни в чем не уверенного, вечно сомневающегося человека с растрепанными волосами и растерянным взглядом. Она понимала, что ее молчание его расстраивает. Джим сложил руки на груди и удивленно наклонил голову.

– И что? – спросил он. – Ты ничего не хочешь сказать?

– Про тетушку я знала, – уверенно ответила она. – Люсьен рассказал мне про это несколько дней назад. Помнишь, я говорила тебе, что проснулась посреди ночи и чувствовала его рядом? Тогда-то он все и рассказал. Она в самом деле не знала, что именно он ей предлагает. Но зная, кто он такой, можно предположить что угодно. Лично меня ничего не удивляет. Мне сложно ненавидеть тетю. Скорее мне ее жаль. Что же касается беременности, я и сама не исключала такую возможность, Джим.

Элизабет толкнула калитку и направилась к дому по дорожке, выложенной плиткой. Джим шел за ней по пятам.

– И это все? Больше ты ничего мне не скажешь? Тебе на все наплевать, радость моя?

– Нет, не на все, – она обернулась. – Меня не радует идея стать матерью прямо сейчас. В моем-то возрасте! Впрочем, эта мелочь не должна волновать тебя слишком сильно. Отопрешь дверь?

Она вошла в дом. Джим с удивлением подметил, что она чем-то рассержена.

– Как может не волновать меня эта, как ты выражаешься, мелочь? – Он запер за ней дверь и бросил куртку в кресло. – Ответь, пожалуйста.

– Я всего лишь хочу сказать, что, если я и правда беременная, ты не обязан за это отвечать. Тебя ничего не привязывает к Пойнт-Спириту, и я никогда ничего у тебя не попрошу. Ни для себя, ни для ребенка. – Она отвернулась к окну. Пышная юбка качнулась на бедрах. Джим изумился еще больше. – Не думаю, что я беременна, но если это и так, не воображай, что я попытаюсь избавиться от ребенка. Ни за что! Но и у тебя ничего не потребую. Вот что я пытаюсь до тебя донести.