– Мама, я тебе соврала, – призналась Элизабет. Щеки ее порозовели. – Когда в тот день на похоронах ты сказала мне, чтобы я держалась подальше от Того, Кто Шепчет, я тебя не сразу поняла. Я не знала, что ты имеешь в виду. Но на самом деле я его видела. И Пенни тоже. Она все время говорила, что он хороший, что это ангел, которого папа послал, чтобы он за ней присматривал, потому что она больна. Хотя я всегда знала, что это не так. Он был здесь раньше нас. И даже раньше папы.

На лице Мэри Энн отразилось недоверие. Она обернулась к дочери, и обе молча смотрели друг на друга.

– Он вовсе не добрый, Элизабет. Ты не должна…

– Я еще не все сказала, – взмолилась девочка. – Пожалуйста, дослушай меня. Когда Пенни сделалось совсем плохо и у нее выпадали волосы, она не раз говорила, что он ее утешает. Он пел ей песенки и, когда мы все ложились спать, сидел рядом с ней и рассказывал разные истории. Пенни его не боялась. Он ее не пугал, все наоборот.

– Но это существо убивает других людей. Оно сделало много такого, о чем я не могу тебе сейчас рассказать. И все это никак не назовешь добрыми поступками…

– Да, я знаю. И не понимаю, почему так. Но я точно знаю, что он не хочет меня обидеть.

– Что он тебе сказал? – было заметно, что Мэри Энн нервничает. – Прошу тебя, Элизабет, скажи мне правду.

Девушка отошла от окна и уселась к столу. Машинально провела ладонью по матовой поверхности тикового дерева и вздохнула.

– Он сказал, что когда-нибудь Джим обо мне позаботится и что я должна быть сильной, когда наступят перемены. Вчера вечером во сне я слышала скрипку. Не помню толком, что было потом. Иногда в голове вспыхивают какие-то проблески, я вроде бы что-то вспоминаю, но дальше дело не идет. Но я слышала его собственными ушами. Он стоял под окном. Потом все смешалось, и, когда я наконец что-то вспомнила, Люсьен уже был возле моей кровати. Я его не видела, но точно знала, что он рядом. Я его чувствовала.

– Господи помилуй… Этот человек похитил Дэнни, родная. А спасти его помогла твоя сестра!

– Многого я вообще не понимаю, – возбужденно воскликнула Элизабет. – Например, почему он так страдал, когда Пенни умерла, почему переживает из-за меня. А с другой стороны, все эти ужасы с нашими соседями, гибель ребят, госпожа Оуэнс… А еще я не понимаю, почему его так наказали. Они же все отобрали у него, мама!

Элизабет уронила голову. Она что-то вспомнила и покраснела.

– Ох… – пробормотала она.

– Что случилось?

– Ничего… Я просто… кое-что представила.

– Этот человек сказал тебе, что будут перемены?

– Да, что-то типа того, – девочка прикрыла глаза. – Это было вчера, но я почти не помню его слова.

– После того что было, нас уже ничем не удивишь… – Мэри Энн посмотрела на дочь и внезапно улыбнулась. Она знала, что делать. – Пожалуйста, дорогая, не забывай того, о чем мы сейчас говорили. Будь осторожна. А сейчас иди. Вижу, что тебе не терпится выйти в сад.

Мэри Энн покосилась на дочь. На губах у Элизабет играла улыбка, хотя взгляд был печален. Она не находила слов, чтобы выразить все, что испытывала в это мгновение. Она не могла описать переполнявшие ее чувства.

– Ты считаешь, что это плохо?

– Иди к ним, детка. Помоги им, – повторила Мэри Энн. – Смотри, какой чудесный вечер, но до темноты осталось не так много времени.

Элизабет пересекла кухню и вышла через боковую дверь. Когда Мэри Энн убедилась, что дома никого нет, а Карлота в любом случае не вернется в город до позднего вечера, она решительно встала и поднялась на верхний этаж. Вошла в свою комнату, заперла дверь на ключ. Подошла к окну и задернула занавески так, чтобы между ними оставалось небольшое пространство, достаточное, чтобы в комнате было светло. Ей нужен ответ, и она его получит. По крайней мере попытается. Даже если потом за это придется платить.

– Люсьен Мори, – торжественно воскликнула она. – Я знаю, что ты здесь. Ты меня слышишь. Прошу тебя, появись.

Ни звука в ответ. Ей показалось, что она слышит журчание воды, тоненькой струйкой вытекающей из крана. Ей стало не по себе. Она беспокойно переступила с ноги на ногу. Она стояла напротив кровати, в середине комнаты. На мгновение она почувствовала себя очень одинокой и беспомощной. Вытерла вспотевшие ладони о хлопковое платье.

– Люсьен Мори, – повторила она. – Я требую, чтобы ты появился. Услышь мои слова!

Прежде чем она закончила фразу, занавески за спиной шевельнулись, порыв ветра коснулся ее лица. Она закрыла глаза. До нее донесся сладковатый аромат. Воздух дрогнул, словно она стояла в лодке и ее покачивало открытое море. Когда она открыла глаза, человек стоял на расстоянии двух метров от нее, в углу комнаты. Внешне он не слишком отличался от того, как выглядел в последний раз, хотя сейчас он показался ей не таким бледным. Множество мыслей, часть из которых непристойные, зашевелились у нее в голове при виде этого человека. Они были связаны с тем, что происходило в этой комнате раньше: вкрадчивый шепот на ухо, последующее наслаждение. Она тряхнула головой, словно пытаясь отогнать назойливых птиц, и пристально посмотрела ему в лицо. Люсьен стоял чуть сгорбившись, опершись плечом о стену. Одна вытянутая нога небрежно покоилась на другой, сложенные на груди руки утопают в складках пальто. Он моргнул и посмотрел на нее. По телу Мэри Энн пробежал холод. Наглые темные глаза, безупречная форма носа делали его облик мужественным, но вместе с тем зловещим и хищным. Крупный рот нисколько его не портил – наоборот, полные, четко очерченные губы придавали лицу неповторимую чувственность. На долю секунды в этом лице промелькнуло что-то наивное, свойственное нежному юноше; однако дерзкий, пронизывающий взгляд портил это впечатление.

– Мадам, вы прибегаете к довольно примитивному способу, чтобы попросить меня об услуге, – неторопливо прошептал он нежным, обволакивающим голосом.

Сердце Мэри Энн бешено заколотилось, все тело напряглось. Внезапно она поняла, что, если это существо коснется ее хотя бы пальцем, все повторится: она вновь станет жертвой его таинственного обаяния, которое уже столько раз одерживало над ней верх, а затем забудет обо всем, что произойдет дальше.

– Я хотела поговорить с тобой, – сказала она, и голос ее чуть заметно дрогнул.

Люсьен выпрямился, волосы упали ему на лоб. В этот миг Мэри Энн впервые отметила, что волосы у него каштановые, такого же цвета, что и у Элизабет. Призрак сделал несколько шагов, но она умоляюще подняла руку.

– Не подходи, прошу… Нам нужно поговорить. Я устала ненавидеть тебя.

Последняя фраза вызвала у человека странную реакцию. Он широко открыл глаза, на лице у него изобразилось нечто вроде растерянности. Затем он едва заметно усмехнулся, холодно и недобро.

– Вы не можете ненавидеть меня, мадам… как бы вы этого ни хотели. Неужели вы еще ничего не поняли? Но так и быть: постараюсь вас задобрить. Я умею ждать.

– Чего тебе от нас надо?

– Всё.

Мэри Энн затаила дыхание. Ноги дрожали, голова странно отяжелела, в ушах будто бы жужжал рой ос.

– Люсьен, я должна кое-что понять, разобраться в том, почему мои дочери так тебя любили и почему ты все это делаешь. Скажи, какая у тебя цель?

Человек переменил позу. Теперь она отчетливо видела его одежду, мягкие складки атласа, из которого была сшита рубашка, его пальто, темные брюки, нежную кожу, лишенную волосков. И в то же время во всем его облике присутствовало нечто бесплотное, эфемерное. Руки явно сильные, крепкие, но с длинными хрупкими пальцами. Казалось, его окружало что-то вроде кипящей ауры, которая постепенно растаяла. Его облик стал более плотным, телесным, реальным. Интересно, у него в груди бьется сердце, спрашивала она себя. А строение тела – соответствует ли оно обычному телу человека со всеми его мышцами и органами? Способен ли он любить и страдать?

– Цель… – чуть слышно мягко прошептал Люсьен. – Нет, я не преследую никакой цели. Мне ничего не известно о будущем. По сути, я тот, кем не являюсь. В ваших дочерях течет моя кровь, кровь моих предков. Они принадлежат моему роду. Вы унизили меня, мадам… когда я плакал из-за вашей дочери. Из-за Пенни. Я пытался спасти ее тело, когда вы, мадам, предавались жалости к себе самой. И что же? За годы верности и защиты вы отплатили мне презрением.

– Я думала, ты хочешь отнять у меня моих девочек. Мне казалось, ты их можешь обидеть.

– Вы ошибались.

– Поэтому ты меня наказываешь? Используешь мое тело против моей воли?..

Лицо Люсьена исказила гримаса осуждения и обиды. Мэри Энн умолкла и снова сделала шаг назад.

– Использовать ваше тело против воли… Все это слишком человеческие понятия, не имеющие ничего общего с тем, что я собой представляю. Ваш разум воспринимает мою энергию так, будто я и вправду человеческое существо, Мэри Энн… Он анализирует информацию о том, что вы чувствуете, и истолковывает ее по-своему. Если вы полагаете, что кто-то сейчас увидит за этой дверью двоих любовников, вы ошибаетесь. Я не злоупотребляю вашим гостеприимством, мне достаточно вашей энергии. Вы испытываете удовольствие. Это удовольствие вы называете по имени и вновь ошибаетесь. Ваш разум привязан к видимости, он ограничен. Тело не позволяет вам видеть того, что вижу я, чувствовать то же, что я чувствую. Все, что по эту сторону, контролируется живыми. Я – всего лишь энергия. Я перетасовываю ваши импульсы и самым гуманным образом превращаю их в удовольствие… – Он хитро подмигнул и направился к ней. Половицы заскрипели под его ногами. – Что вы сейчас видите?..

– Вижу человека из плоти и крови… Эй, не подходи.

– Человека, который может вас коснуться, и вы почувствуете его прикосновение. – Его пальцы скользнули по ее щеке, затем он взял ее руку и прижал к своей груди. – А что слышите?..

– Слышу, как бьется сердце. – У нее кружилась голова. Существо излучало роковой, губительный жар, от которого она слабела и теряла волю.

– Эволюция свойственна не только людям… – сладко шептал он ей в ухо. – Мое нынешнее состояние меня тоже многому учит. Когда я проснулся на этом новом, неведомом мне плане реальности, я был будто ребенок, беззащитный и испуганный. Я ничего не понимал. Но постепенно в памяти оживали воспоминания, и все мои страдания вновь обрушились на меня. Я вспомнил свои несчастья… А теперь… научился соединять разрозненные частицы, атом за атомом, я могу вылепить собственное тело или по крайней мере нечто, похожее на то, чем был прежде. Это фальшивая видимость, как и то, во что превратилась моя жизнь.

После этих слов он коснулся губами ее щеки. Затем отодвинулся и замер. Мэри Энн погрузилась в полудрему. Ее остекленевшие глаза смотрели на него, не мигая.

– Почему ты причиняешь мне такую боль?

Люсьен в отвращении сморщил нос и сжал зубы.

– Разве это боль? Боль – это когда тебя предают те, кого ты вскормил. Боль – потеря всего, что ты любишь. Вот что такое боль, мадам. Не жалейте их. Вы даже вообразить не можете, что копошится в их трусливых душонках.

– Но вы убили подростков. Подростков, совсем еще детей! – воскликнула она, но призрак схватил ее за горло и уставился ей в глаза яростно и возмущенно.

– Нет… – яростно зашептал он. – Вы действительно ничего не понимаете… Они сами виноваты в том, что так вышло, они – и еще невежественная юность, когда ничего не ценишь. Потому что они не любят жизнь и не пользуются ничем из того, что она предлагает. Я им показываю их собственные страхи, только и всего. Я нашептываю им на ухо про их пороки, но шепот проникает так глубоко, что они начинают бояться самих себя. Я исповедую их собственные грехи и позволяю им видеть весь тот ужас, который скрывает их разум… Я всего лишь…

– Ты меня сейчас задушишь, Люсьен. Убери руки…

– Да, я вас задушу, если вы не прекратите говорить глупости. Впрочем, умереть – лучший способ узнать всю правду.

Люсьен подтолкнул ее к кровати, и Мэри Энн повалилась навзничь. Он подошел к окну, окинул взглядом сад сквозь узенькую щель между штор и вздохнул.

– Будьте благоразумны, мадам. Отныне вы знаете: я не собираюсь обижать вашу дочь. Она – часть меня, как некогда ваш супруг. Все остальное не ваше дело. Когда-нибудь ваши сомнения рассеются. Копите силы на будущее. А вот молиться не стоит, это вам не поможет.

– Что ты имеешь в виду? Что должно произойти?

Люсьен заговорщицки улыбнулся. Приблизился к кровати и навис прямо над ней. Мэри Энн показалось, что она уплывает, что тело ее невесомо, что в мире не осталось ничего, кроме его присутствия и этих глаз, которые внимательно за ней наблюдают. Он склонялся все ниже, его губы коснулись ее уха.

– Я люблю вас, мадам. Люблю по той простой причине, что вы были чревом, которое в течение девяти месяцев вынашивало мое потомство. Нет, не надо мне возражать… У вас есть много причин благодарить меня, я бы даже сказал, слишком много… Не обманывайте мое доверие, иначе мне придется отнять у вас то, что вы больше всего любите, и вы познаете такую безумную и беспощадную боль, что предпочтете быть мертвой, нежели живой. Не стоит мною пренебрегать. Не заставляйте меня сделать это. Ваш доктор, ваши сестры… Вам есть что терять. Со временем вы многое поймете.

– Ты мне угрожаешь? – спросила она с ненавистью.

Он прикрыл глаза и улыбнулся.

– Ну что вы. Всего лишь предупреждаю.

40

Прошло три дня и три ночи, пока в толщах земли, которой будто бы ни разу не касалась ничья рука, лопата Алана не наткнулась на что-то твердое. Три дня кряду Алан и Джим, сменяя друг друга, работали без перерыва до полного изнурения. Сначала образовалась канава, достаточно глубокая, чтобы спрятать труп – а может, и два трупа. Затем канава превратилась в полноценную траншею. Они копали так глубоко, что в конце концов понадобилась железная лестница, чтобы спускаться и подниматься. Иногда они теряли надежду, потому что им ничего не попадалось, хотя в глубине души оба понимали, что следует продолжать начатое.

В продолжение этих трех дней ничего особенного не случалось. По крайней мере в доме сестер Морелли. А вот в городе все было наоборот. Амелия отправилась к Роберту, чтобы пожить у него, и в итоге выяснилось, что новый виток отношений пастора с Дэнни вовсе не главный источник проблем. Каждый день, когда пастор входил в церковь, там уже поджидали шестеро или семеро, а то и больше, прихожан, которым не терпелось немедленно рассказать ему о своих странных снах, ночных кошмарах и видениях, которые их преследовали. Пойнт-Спирит охватила эпидемия ночного безумия. Многие сказывались больными или просто-напросто запирались в домах, отказываясь принимать пищу и выходить наружу, чтобы ехать на работу. Тем же, кого не коснулись странные происшествия, выпало на долю выслушивать жалобы и бредовые идеи членов семьи. На церковных собраниях прихожане утверждали, что кое-кто из соседей блуждает по городу подобно лунатикам. Другие выскакивали с дикими воплями из дома, будто сам дьявол гонится за ними по пятам, а спустя несколько часов их обнаруживали в каком-нибудь удаленном уголке города, причем большинство утверждало, что их преследуют. Клиника доктора Фостера была до отказа набита людьми с нарушениями психики, потерявшими сон от мании преследования или жутких видений. Палаты небольшого больничного корпуса превратились в укрытие для больных и членов их семей. Пришлось закупать кровати, нанимать новый персонал, проводить реорганизацию, чтобы дать прибежище неожиданно большому наплыву страждущих. Как-то раз, выйдя с работы, Алан заметил посреди дороги костлявую и сгорбленную фигуру Тома Колера, плотника. На нем были только трусы-боксеры и халат. Увидев Алана, Том рысью преодолел разделявшее их расстояние и заключил его в объятия.

– Я умею летать, – сообщил он, поднял руки и помахал им в воздухе. – Я улечу от этой зубастой фиговины. Представляете: с зубами, но без крыльев. Крыльев-то у нее нету, ха-ха!

В первый миг Алан подумал, что малый напился в стельку. Однако перед ним был еще один случай лунатизма. Алан проводил Тома Колера до дома, но и по дороге тот пару раз пытался взлететь. Было очевидно, что бедняга спит.

А взять двадцатилетнюю Табби Лу, про которую судачил весь город. Заветным желанием этой девушки было стать моделью и уехать в Нью-Йорк. И вдруг за неделю Табби поправилась ни много ни мало на шесть кило и чуть не рехнулась. Никто толком не знал, в чем причина столь стремительного набора веса у будущей модели, следившей за собой с величайшей тщательностью. И вот как-то ночью мать застукала красотку перед холодильником. Та спала, как сурок, но при этом сметала с полок все, до чего дотягивались руки.

Мэр города Джулиус Моррисон не находил себе места. Как, черт возьми, объяснить эпидемию, которая обрушилась на жителей города? Даже шерифу Ларку не удавалось утихомирить старого дурня, утратившего какие-либо признаки здравого смысла, и оградить его от обуревавших весь город слухов. Через неделю предстоял традиционный праздник начала года, а этого типа куда больше беспокоила прибыль от мероприятия, нежели пара десятков полубезумных горожан, блуждавших ночами по коридорам клиники, вздрагивая от малейшего шороха.

Впрочем, речь шла не о паре десятков жителей. Пострадавших было куда больше. Они-то и беспокоили Алана, потому что отказывались лечиться или хотя бы признать, что с ними что-то происходит. Иной раз, проходя по улицам, чтобы забрать машину и вернуться к Мэри Энн, или заходя в магазин купить что-то из еды, он замечал эти мелкие признаки психического нездоровья: нервный тик, вызванный недостатком сна, темные круги вокруг глаз, тревожность, агорафибию или повышенную раздражительность.

И наконец, Джим. Его лунатизм продолжался. Как-то посреди ночи он проснулся в ванной. Но это еще полбеды. В следующий раз Алан обнаружил его на качелях Пенни: тот как ни в чем не бывало раскачивался прямиком над пропастью, которую они собственными руками вырыли в саду. Доктор чуть со ступеней не скатился, устремившись ему на помощь: Джим запросто мог загреметь на дно ямы, свалившись с узкой деревянной дощечки, и переломать себе ноги, а то и голову разбить.

Алан подозревал, что во всем виноват стресс: происходящее непосильно для психики человека, не имеющего непосредственного отношения к событиям. Тем не менее эти события полностью захватили Джима, потому что так или иначе касались Элизабет, которая тонко и умело прибирала его к рукам, что не укрылось от глаз Алана. Эта девочка – а на самом деле вовсе не такая девочка, как могла показаться на первый взгляд, – с каждым днем становилась все более зрелой и женственной, хотя через несколько дней ей исполнялось всего семнадцать. Застенчивость подростка уступала место острой женской смекалке. Алан украдкой за ней наблюдал, когда все собирались в гостиной или садились за ужин или обед. Эти посиделки очень полюбила Карлота: сковородки и кастрюльки успокаивали постоянно одолевавшую ее тревогу. Под руками Карлоты рождались изысканнейшие блюда. Она с удовольствием готовила для всей компании, а затем принимала комплименты. В остальном же она не менялась. Обычная холодная полуулыбка. Преисполненный достоинства и гордости кивок. Карлота оставалась верна себе и, несомненно, останется такой до конца жизни.

Так или иначе, с каждым днем Мэри Энн становилась все сильнее и крепче. Она ежедневно навещала могилу дочери и мужа, где проводила время до полудня. Ночью засыпала мгновенно без всяких таблеток. Алан был чрезвычайно доволен ее состоянием. Мэри Энн преобразилась, в ней проснулось нечто чувственное, сладострастное. Год за годом, живя как во сне, она оставалась неприкаянной тенью, однако настало время уступить место другой женщине, уверенной в себе и эмоциональной. Каждую ночь она отдавалась ему со страстью, которую невозможно было описать.

Томми Нортон и Дэнни Колеман были единственными счастливчиками, которые отделались легко. Томми через несколько дней переехал к своей коллеге Элен – сам Ларк сообщил как-то вечером, попивая с Карлотой кофе, что у парня вроде бы все позади. Дэнни больше не боялся, когда наступала ночь, и он отправлялся спать. Амелия читала вслух какую-нибудь книжку, пока мальчик засыпал, а днем Дэнни всюду сопровождал Роберта, куда бы тот ни направлялся. Он любил бывать в церкви, ему нравилось листать книги по психологии и религии, которые хранились у Роберта дома. За ужином он то и дело приставал к пастору с вопросами про Бога и Библию. В эти мгновения Амелия понимала, почему Дэнни отлучался из дома повидаться с отцом. Его влекли тайны, о которых Роберт рассказывал со своей кафедры. Все, чего мальчик не понимал, в чем сомневался, обрушивалось на пастора в виде шквала вопросов. Роберт посмеивался, когда Дэнни смотрел на него, ожидая однозначного и быстрого ответа, а затем принимался отвечать, и зачарованный мальчик не сводил с него глаз. Амелия замечала особый огонек в глазах этого ребенка, чей интеллект значительно превосходил средний уровень, не говоря уже о восприятии жизни и способности любить. Она не знала, что это – гены или просто каприз судьбы, но так или иначе Дэнни всегда можно было обнаружить на последнем ряду скамеек, и началось это задолго до того, как он узнал, что тот, кем он так безмерно восхищается, на самом деле – его родной отец.



– Итак, откроем шкатулку, – объявил Алан, усаживаясь за стол в гостиной.

Все были в сборе, кроме Дэнни и Элизабет. Мэри Энн со свойственным ей тактом попросила девушку подняться наверх вместе с мальчиком и что-нибудь почитать. В первое мгновение Элизабет возмутило то, что ее просят удалиться. Ей тоже не терпелось узнать, что лежит внутри изъеденного временем ящика, и хотелось остаться, но вмешался Джим:

– Элизабет, прошу тебя… – обратился он к девушке. – Побудь наверху с Дэнни.

Она уставилась на него не мигая, затем опустила взгляд и смиренно удалилась, что обескуражило Алана и потрясло Амелию. Роберт удивился не меньше остальных. Госпожа Вудс, ясновидящая, которая пришла несколькими минутами раньше, нахмурилась, провожая взглядом поднимавшихся по лестнице Элизабет и Дэнни. Карлота с отсутствующим видом барабанила по столу пальцами.

– Давай, Алан. Открывай уже наконец этот проклятый ящик, – пробормотала Мэри Энн. – И будь что будет.

– Эх, была не была, – отозвался тот и поддел ржавую петлю.

Он потянул железную защелку, и та с легкостью отскочила. Петли пронзительно скрипнули. Крышка приоткрылась. Запах влажной земли и тлена потянулся по гостиной, словно в воздухе развеяли невидимую пыль. На миг всем собравшимся послышалось внутри сундука что-то вроде едва заметного шепота.

– Итак, ящик мы открыли, – торжественно провозгласила Кэтрин Вудс, тяжело поднимаясь с кресла. – Сейчас я начну доставать предмет за предметом. Я буду прикасаться к каждому из них и попробую определить, что это может быть. Если сама догадаюсь, разумеется.

– А что означают все эти надписи и рисунки? – спросил Алан, проведя пальцами по шершавой поверхности.

На внутренней стороне крышки были изображены непонятные символы и слова, виднелся аккуратно вырезанный крест, на котором висели цепочки и какие-то бутылки, а также диковинные буквы неизвестного языка.

– Это крест вуду, доктор Фостер, – сказала старуха. – И означает он совсем не то, что у католиков. Это перекресток дорог. Для религии вуду – воплощение священного места, где пересекаются пути мертвых и живых. Остальные символы, скорее всего, означают лоа – духов-охранителей; их сотни, и каждый выполняет свою функцию. Как правило, культовые предметы защищают человека от имени своих лоа. В учении вуду человеческой судьбой управляют божества.

– То есть что-то вроде ангелов? – спросил Роберт.

– Именно так, ваше преподобие.

Кэтрин склонилась над ящиком, достала несколько предметов и разложила их на столе.

– Думаю, наша первая знакомая не нуждается в представлении, – заявила она, показывая собравшимся куколку, одетую в истлевшие красные тряпки. – Этот предмет никого не должен пугать. Чего только не врали про кукол вуду в страшилках и ужастиках. Но религия вуду – вовсе не только черная магия. Это языческий культ гармонии и терпимости, основанный на связях мира живых с миром мертвых, как и многие другие верования от начала времен… – она провела пальцами по гладкой поверхности воска.

– На связях? – усмехнулась Карлота. – Какие связи могут соединять мир живых с миром мертвых?

– Мисс Морелли, – начала старуха, – религия вуду зародилась в разгар работорговли. Это было единственное убежище для черных рабов, но практики ее существовали еще в древности, в племенах Западной Африки. Вместе с рабами эти верования пересекли Атлантику, смешались с христианской религией, заимствовали ее символы (главным образом потому, что адепты боялись разоблачения из-за ненависти, которую испытывал белый человек к подобным вещам), и религия вуду изменилась. Однако изначально все держится на этой связи, как и во множестве других древних учениях: живые обращаются к мертвым, а заодно и к духам за советом, помощью, защитой, местью…

Джим окинул взглядом предметы, разложенные на столе. Отталкивающего вида куклу Кэтрин придерживала дрожащими пальцами. Рядом лежала глиняная пустышка, или диковинный маракас, сделанный из тыквы, и коробочка из какого-то материала вроде обожженной глины. Он взял ее в руки и открыл. Внутри оказался вонючий желтоватый порошок.

– Позвольте-ка мне взглянуть, мистер Аллен, – попросила женщина. Обмакнула палец в содержимое и понюхала, затем вытерла руку об юбку. – Похоже на кукурузную муку. Ею наносили священные символы, которыми покрывали пол и стены. В ритуалах вуду не используют чернила или какую-либо иную краску. Химические вещества по своему составу не подходят для заклинаний.

Амелия рассмотрела маракас. Затем осторожно взяла его в руки. В ответ на ее прикосновение внутри маракаса звякнул бубенчик.

– Не делайте этого, пожалуйста. Это священный маракас, внутри него семена и змеиные гремучки.

После этих слов Амелии показалось, что маракас жжет ей руку, и она поспешно положила его на место.

– С помощью этого предмета служители вуду вызывают лоа – или духов. Его вибрации их притягивают. Несколько месяцев назад я бы лишь посмеялась над этими суевериями, но, учитывая обстоятельства, лучше его не трогать. Лоа в самом деле напоминают ангелов, как удачно выразился пастор, однако есть среди них и демоны, и неупокоенные души.

– Звучит не просто дико: это напоминает самое настоящее безумие, – взмолился Роберт.

Мэри Энн печально улыбнулась и положила руку ему на плечо.

– Это не безумие, дорогой пастор. Во всем есть иерархия, – уверенно возразила ясновидящая. – Вы – пастор своей церкви. У служителей вуду тоже есть свой пастор: оунган. Им может быть даже женщина. К сожалению, сейчас уже не вспомню, как их называют. По-моему, мамбо, но я не уверена. У каждого оунгана есть свой священный маракас. А значит, владелец этого ящика занимался отправлением ритуалов.

Алан сунул в ящик руку и вытащил стеклянную баночку с загустевшей красной жидкостью.

– Не трогайте, доктор. Это заговоренная свиная кровь.

– Какой ужас! – воскликнула Амелия.

Кэтрин отложила баночку в сторону и достала нечто вроде курильницы, несколько разноцветных свечей, кусочки ткани, еще одну восковую куклу, флакончики с маслами и несколько мешочков, в которых, судя по виду, хранилась сушеная трава. Далее на столе появились ножницы, барабан со свисающими по краям красными лентами, еще несколько коробочек с травами и пеплом. Наконец старуха торжественно положила на стол человеческий череп, ножи и железный крест. Затем наклонилась над ящиком и издала удивленный возглас.

– Господи, – произнесла она, поднося руку ко рту. – Вы видите этот рисунок на дне?

Остальные тоже заглянули в ящик. На дне красовалась сине-красная змея. Ни время, ни земляная сырость не приглушили яркую расцветку этого пресмыкающегося.

– Змея, – отозвалась Мэри Энн упавшим голосом.

– Это не похоже на ящик обычного оунгана. Насколько мне известно, такими предметами не пользуется священник вуду в обычном понимании этого слова. Все это когда-то принадлежало бокору.

– Что еще за бокор? – раздраженно спросил Алан.

– Бокор – это дьявол религии вуду, – ответила Кэтрин дрожащими губами. – Черный маг, колдун, который использует свои знания в самых ужасных целях, доктор Фостер. Черная магия в соединении с некромантией служат в его руках для заклинания темных сил.

Джим с трудом сохранял спокойствие. Он бегло осмотрел предметы, разложенные на столе, вспоминая Магали и все их запутанное дело. Пока Кэтрин Вудс перебирала магические предметы, остальные сначала в недоумении переглядывались, а затем в ужасе уставились на эту прямую, как свеча, неустрашимую старуху, пристально глядящую внутрь сундука.

– Так значит, та женщина, няня Люсьена, была бокор? – спросила Мэри Энн, глядя на Джима, который держал в руке маракас и тихонько им потряхивал.

– Не знаю, миссис Морелли. – Старуха с тревогой посмотрела на Джима. – Прошу вас, положите его на место. Мы не знаем, что…

– А по-моему, я все правильно делаю, – перебил ее Джим, вновь тряхнув маракасом. – Пусть кто-нибудь из них появится и объяснит нам, что значит вся эта чертовщина, почему полгорода впало в коллективную паранойю и с какой стати я просыпаюсь в самых неожиданных местах…

Внезапно он умолк, ощутив у себя на лице жар. Ему показалось, что где-то вдали маракасу вторят удары в барабан. Что-то мелькнуло и исчезло в коридоре. Какая-то тень. Джим прислушался и направился к двери. Высунул голову в коридор и посмотрел по сторонам, но ничего не увидел. Он вернулся в гостиную. Все смотрели на него так, словно перед ними сумасшедший.

– Джим, какого черта ты мечешься? – спросил Алан.

– Да так. Показалось.

– Не вижу ничего забавного, – пробормотала Карлота.

– Я и не собирался шутить. Мне что-то почудилось, вот я и решил проверить: может, это Дэнни или Элизабет за нами подсматривают.

Внезапно до него донесся запах костра, словно кто-то растопил камин. Невидимое пламя яростно трещало, пожирая дрова и ветки. Он растерянно уселся в кресло и прислушался. Где-то далеко знакомые голоса обсуждали, что хорошо бы сжечь все эти предметы. Забавно, усмехнулся Джим и закрыл глаза. Ему пришлось сделать усилие, чтобы сосредоточиться на звучании голосов и извлечь из путаных слов какие-то логические выводы, но вместо этого он задремал.

Чей-то смутный образ настойчиво и бесцеремонно лез ему в голову. Элизабет на кровати рядом с ним, нежное пение скрипки, юное обнаженное тело свернулось возле его ног, словно чудесная змея. «Устраивайся поудобнее, Катрина, – шептал он. – Останься со мной. Дай-ка я тебя поцелую». – «Конечно, Джим», – повторяла она. Но затем судорога пробежала по его телу. Разум утратил способность мыслить логически, руки как зачарованные скользили по небольшому худенькому телу. «Извращенец, извращенец!» – вопил ему на ухо Ларри.

А вот и другой образ. Другая ночь. Его постель. В гробовой тишине Элизабет проворно забирается под простыни. Лунный свет просачивается сквозь щели в запертых ставнях, ее нежный маленький рот скользит по его телу.

– Что ты делаешь, бесстыдница…

– Что ты сказал?

Он вернулся в комнату и вновь увидел стол и Алана, склонившегося над спинкой стула.

– Мне нужно на минутку выйти, – через силу пробормотал он.

– Ну так что, как тебе наша идея сжечь все это барахло? Если не хочешь в этом участвовать, мы все сделаем сами. Пепел можно зарыть в той же яме.

– Отличная идея, Алан. Я пойду домой. Мне на телефон пришло письмо от детектива, а я не могу сосредоточиться. Прочитаю на ноутбуке. Так по крайней мере лучше для глаз.

Голова раскалывалась от боли. Нет, он все-таки убьет эту чертову «Катрину». «Катрина и извращенец». «Растление Катрины».

Пока он собирался, в голову пришла еще одна мысль, еще более жуткая. Он не должен присутствовать в этом доме, он просто-напросто не имеет на это право. Он должен был встретиться с этой девушкой как-то иначе. Например, в одной из модных кофешек Сан-Франциско, в обычном месте, где собираются обычные люди. Он что, переспал с ней? Разум в ужасе заметался. Он чувствовал во всем теле озноб, и огромное, безбрежное желание внезапно завладело всем его существом. Желание сладостное, почти болезненное. Он представил себе, как обнаженная Элизабет, лежа на полу, извивается, как взрослая опытная женщина, приглашая его овладеть ею, поиграть с ней. У него закружилась голова. Ему пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. Он почувствовал руку Мэри Энн.

– Джим… не позволяй ей играть с тобой, не давай ей делать это, – зашептал прямо ему в ухо нежный, но настойчивый голос.

– Что?

Мэри Энн смотрела на него. Все наблюдали за ним с удивлением.

– Ты в порядке, Джим? – услышал он голос Роберта, готового поспешить ему на помощь.

– Да… Должно быть, давление упало.

Джим неподвижно смотрел в глаза Мэри Энн. Он любовался ее красотой, ее спокойными чертами, нежностью ее лица, их взаимопониманием…

– Мэри… я никогда… никогда не думал…

Она коротко моргнула, и на губах у нее промелькнула мягкая, едва заметная улыбка.

– Я знаю, – ласково ответила она. – Не позволяй ей с тобой играть. Я знаю, о чем говорю. Не давай ей вертеть тобой, а не то она с ума тебя сведет, Джим.

В голове Джима толпились беспорядочные образы, странные представления набегали и исчезали, будто бы кто-то их властно ему внушал. Мэри Энн взяла его за руку и потихоньку вышла вслед за ним. Поняла ли она, кого он имеет в виду? Он не был уверен.

– Джим, я знаю, что это существо просило тебя позаботиться о ней. Элизабет во всем мне призналась. А что, если его цель – покончить со всеми нами? Так или иначе, умоляю: когда придет время, не оставляй ее одну.

– Не говори глупости, этого не произойдет.

– Джим, дай мне слово.

– Мэри, с вами ничего не случится. Успокойся, прошу тебя.

В ее глазах мелькнуло отчаяние.

– Хорошо. Если тебе от этого спокойнее, даю слово. Но прошу тебя, забудь про эти глупости, ничего плохого не случится.

Лицо Мэри Энн на мгновение расслабилось, и Джим зашагал вниз по ступеням. Он хотел покинуть это место, оказаться как можно дальше от ауры этого дома и от болезненного воздействия, которое на него оказывала его атмосфера.

– Я скоро вернусь. – Он обернулся к Мэри Энн. – Мэри, я не злой человек. Ты должна все время помнить об этом.

– Я знаю, Джим.

41

Новый Орлеан,

24 сентября 2016 года

Дорогой господин Аллен!
Я в этом городе уже третий день, и у меня появилась информация, которая, как мне кажется, могла бы вас заинтересовать. Не далее как вчера я обследовал улицу Саут Рампарт. Вы не можете себе представить, сколько здесь самых невероятных заведений! Они ютятся буквально в каждом углу и кормятся за счет людских суеверий. Деньги творят чудеса, а старые мошенники обожают доллары. Разузнал я и кое-что насчет Магали Моргетто – именно так звучит ее полное имя. Здесь это имя помнят все адепты вуду.
Как вам правильно сообщили, она родилась во французском квартале и была дочерью Джонаса Моргетто, великого знатока этого дела, который оставил после себя в Новом Орлеане большое число последователей, основав целую школу, как называют ее в здешних местах. Семья Моргетто была уважаемой и богатой. Но когда я спросил этих людей о причинах, по которым его дочь устроилась в семью из Батон-Руж, чтобы работать простой няней, они в ответ захохотали. Я выглядел в их глазах полным идиотом. Безусловно, у этих людей есть свой здравый смысл, но присуща им также и природная тупость. Не хочу углубляться в подробности, но говорят, в то время среди поклонников запретного культа ходили слухи – что-то вроде гаитянского предания, популярного среди чернокнижников, – что однажды родится белый ребенок, сын богатого плантатора и светлокожей мулатки. Мальчик, наделенный особым даром. Фанатичка Магали вбила себе в голову, что Люсьен и есть тот самый ребенок – какие-то знаки ей на это указывали. Больше они ничего не сказали, хоть я им и пообещал по сто долларов каждому. Думаю, они предпочитают не обсуждать такие вещи, тем более с чужаками. В общем, Магали решила быть к ребенку как можно ближе. Надеялась, что это будущий мессия или что-то в этом роде. Слепо доверять этой информации не стоит. Возможно, все это лишь плод чьей-то разыгравшейся фантазии. Зато теперь мы по крайней мере знаем фамилию женщины. Кроме того, можем предположить, что их могилы именно там. А дальше следует самое интересное. Магали Моргетто вернулась в Новый Орлеан в конце 1924 года. И не одна, а в сопровождении своего мессии. К сожалению, нам не удалось обнаружить могилу Люсьена Мори. Мы знаем, что его семья похоронена на кладбище Сент-Луис-1 на Бейсин-стрит, останки покоятся в мавзолее, увенчанном куполом и обнесенном изгородью из кованого железа. Нам даже позволили войти туда, однако мы не обнаружили плиты ни с именем Люсьена Мори, но с именем Магали. Сейчас мы уверены, что она покоится на кладбище Сент-Луис-2. Там есть несколько могил с фамилией Моргетто, а также и безымянные могилы с криптами и красными крестами, воткнутыми в бетон. Скорее всего, Магали похоронена в одной из этих могил, принадлежавших членам ее семейства. Нет сомнений, что для общины вуду это были громкие похороны, и все-таки нам не удалось установить с точностью, где именно она погребена.
Важный момент во всем этом деле – возвращение Люсьена Мори в Новый Орлеан, и это будет вторым пунктом нашего расследования. Он потерял супругу в 1923-м, но после продажи крупного деревообрабатывающего предприятия, которым владел на правах собственника, прожил в Орегоне еще год. Поработав в архиве загса, напали мы и на след его брата Жан-Клода. Он был отцом семерых детей, их имена также нам известны: все дети от разных матерей. Нашли мы и свидетельство о смерти Жан-Клода, датированное 14 марта 1927 года. Я вам пришлю его в свое время вместе с прочей документацией.
А теперь вернемся к основной теме. Вначале мы думали, что Люсьен Мори вернулся в Париж: на эту мысль нас навели слова нынешнего владельца одного из особняков, старинной плантации в Батон-Руж, превращенной чуть ли не в музей, о профессиональной карьере Люсьена в этом городе и пребывании там чуть ли не с рождения. Но это не совсем верно. Есть документы, подтверждающие, что семья Тобиаса Мори жила в Новом Орлеане, пока детям не исполнилось пятнадцать и семнадцать лет, и только после этого перебралась в Париж. Это доказывает школьный аттестат Люсьена Мори.
Высылаю вам смету моего помощника. Мне пришлось нанять его для работы в архиве и с документами, которые мы раздобыли. Это настоящий профессионал. Отлично знает город и имеет полезные связи. Он проживает здесь и, уверяю вас, сделает все возможное, если вам понадобятся его услуги. Я помню, что вы просили меня не стесняться в расходах, но все же считаю необходимым ставить вас в известность о том, что касается подобных вопросов.
Надеюсь, наши расследования увенчаются успехом. Как только появятся новые данные, я вышлю их вам по электронной почте. Кроме того, по мере возможности отсканирую все документы, то есть свидетельства о рождении и смерти. Все это также вышлю вам в виде ксерокопии по обычной почте.
С уважением,
Артур Вердиско

(Конфиденциальность сначала и навсегда.)

42

Джим закрыл ноутбук и принялся рассматривать потолочные балки. Не было еще и семи вечера, но небо хмурилось и ему пришлось зажечь на письменном столе лампу, чтобы не сидеть в кромешной тьме. Некоторое время он не двигался. Он уже не думал ни об электронной почте, ни об Элизабет и абсурдных помыслах, наводнявших его разум, пока он не вернулся домой. У него по-прежнему кружилась голова. Он поднес руку к груди, нагнулся – ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание, – и глубоко, размеренно подышал, чтобы хоть как-то прийти в чувства. Им овладел приступ необъяснимой тревоги – подобное случалось и раньше из-за работы, дедлайнов и глупых обязательств, которые он не считал важными и все же обязан был выполнять.

Где-то за пределами его маленькой гостиной, в коридоре, устланном ковром, он услышал скрип половиц и посмотрел в направлении звука. Тысячи крошечных точек, напоминающих пылинки, плясали в воздухе перед его глазами. Биение сердца успокоилось. Он снял очки, потер пальцами переносицу и прикрыл глаза. Теперь он видел ясно. Вытянутый, неподвижный силуэт стоял напротив двери, украдкой рассматривая Джима. Он напряг взгляд и на мгновение потерял его из виду. Когда же вновь обнаружил, незнакомец уже переместился в глубь гостиной. Джим сделал попытку подняться, но колесики кресла отъехали слишком далеко от стола, так что руке не на что было опереться.

– Не думал, что произведу на тебя такое скверное впечатление, chéri.

Он хотел что-то ответить, но понимал, что всего лишь открывает рот, а из горла не доносится ни звука. Он неподвижно сидел в кресле, отъехавшем на метр от письменного стола, уцепившись руками в подлокотники, и широко открытыми глазами рассматривал человека, который пристально уставился на него, чуть склонив голову. На его губах играла недобрая улыбка. Он медленно прошел к противоположной стене комнаты и встал возле окна. Затем изящным, почти манерным движением откинул со лба волосы. Джим рассматривал его брюки, костюм-тройку, тонкую рубашку с закатанными по локоть рукавами, неторопливое, тщательно выверенное движение, с которым он засовывал руки в карманы брюк. Он снова поднял взгляд на лицо человека: тот рассматривал его с любопытством и иронией.

– А ведь я чуть было не вошел в гостиную и не вырвал у тебя из рук эту нелепую штуковину, – произнес он с лукавой усмешкой. – Если ты собирался бросить мне вызов, то почти добился своего. Но я и не подозревал, что вы, современные люди, настолько невежественны. Даже эта ясновидящая… mon Dieu…

– Кстати, спасибо за видения, – не дрогнув, ответил Джим. Он был собран и готов ко всему. – Очень любезно с твоей стороны сделать меня наконец участником собственной жизни. Благодарю, Люсьен.

Призрак повернулся, оперся плечом о стену и поклонился.

– О, не стоит благодарности! Временами я бываю щедр, – пошутил он, поднял брови и улыбнулся.

– А твоя марионетка не с тобой? – Джим притворно улыбнулся. Несмотря на парализовавший его страх, он сохранял присущую ему ироничность, которая не покидала его даже в минуты крайнего напряжения.

Люсьен сжал губы, отошел от стены и приблизился к столу. Вынул правую руку из кармана и провел пальцами по столешнице с разложенными на ней бумагам и блокнотами. Его действия сбивали с толку и одновременно гипнотизировали Джима. Наконец он оперся о стол и замер, сложив на груди руки.

– Эти игрушки безобидны, если у тебя чистое сердце, Джим. Как вы все не можете этого понять. Большинство людей живут суевериями, страхами, пустыми религиозными предрассудками, собственными страстишками… Я – не более чем зеркало, в котором отражаются их собственные пороки. Не имеет смысла меня ненавидеть…

– Я тебя не ненавижу, а просто не понимаю.

– Ты веришь в Бога, Джим?

Тот отрицательно помотал головой. Люсьен в ответ мягко улыбнулся. Все его движения были деликатными, осторожными, на удивление изысканными. На миг Джим почувствовал облегчение, но призрак вновь посмотрел ему в глаза, и ощущение легкости улетучилось.

– Я тоже в него не верил, и, когда все пошло прахом, не стал ни в чем упрекать. Хотя, уверяю тебя, всей душой хотел бы во что-то верить, чтобы обвинить это что-то в своих бедах, утратах и невезении.

– У меня слишком много вопросов и мало ответов.

– Ничего удивительного.

– Понятия не имею, какая чертова роль отведена мне во всем этом деле, в которое я втянулся по собственной инициативе. И все-таки мне непонятно…

Люсьен поднял руку, призывая Джима быть терпеливым.

– Всему свое время. Я знаю, у тебя много вопросов. Но больше всего тебя интересует, с какой стати я готов ответить тебе на каждый из них. Итак, по порядку. Твое участие в этом деле не случайно, Джим. Я выбрал тебя в тот вечер в Сан-Франциско, когда ты чуть не угодил под такси… Я знаю, ты часто вспоминал тот вечер. Мой ответ – да, это был я. Присутствовал я и во многих других эпизодах твоей жизни, которые ты даже не можешь вспомнить. Именно я заставил Виктора влюбиться в твои книги, а заодно и в образ Катрины, такой совершенный, так похожий на крошку Элизабет…

– Ты? Но зачем?!

– Ты ей подходишь.

– Что значит – подхожу? И к чему все эти смерти вокруг?

– Слишком много вопросов. Возьми себя в руки, Джим.

– Нет, это безумие какое-то… Я ничего не понимаю!

Люсьен выпрямился. В неживом свете настольной лампы лицо его казалось холодным, лишенным чего-либо человеческого.

– За всю свою жизнь и всю свою смерть я убивал очень редко, Джим. Я знаю, что тебе известна та давняя история. Не заставляй меня пересказывать ее еще раз. Вот и Мэри Энн тоже взвинчена… А у меня не так много терпения, поверь.

Джим вздрогнул. В голове у него все смешалось.

– Пытаюсь понять, кто ты и почему так поступаешь. Но, если ты мне не поможешь, вряд ли я сумею разобраться. Скажи, почему ты здесь?

– Я ничто, Джим. Туман, пар, чистый разум, лишенный оболочки. Призрак, привидение, называй как хочешь. Я – все это одновременно… От земной жизни я унаследовал все свои несовершенства, страхи, ярость и страдание, которые привели меня в бездонный и непроницаемый мрак. Я жертва, Джим. Жертва этого мира. Хочешь в этом убедиться? Сейчас я тебе покажу.

Человек положил руку ему на плечо. Джим почувствовал, как по всему его телу будто бы прошел разряд тока. Пол задрожал, воздух сделался густым и плотным. Джима подбросило, затем он качнулся из стороны в сторону и упал ничком на пол. Стены сделались прозрачными, комната завертелась вокруг него. Только Люсьен остался там, где стоял. Его лицо было обращено к небу, которое открылось над их головами. Затем настала тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды и звуками ночи. Джим открыл глаза. Он был в густом непроглядном лесу. Вдали слышались чьи-то крики. Мимо прошла женщина в рваном платье. Она протягивала руки вперед, в глазах у нее застыли гнев и отчаяние. Внезапно женщину кто-то схватил. Она упала на ветки, ударилась животом о корягу, затем ее куда-то потащили. Вокруг слышался смех – все более громкий, хамский, отвратительный. Джим с трудом поднялся и посмотрел на Люсьена, который почти не двигался. Лицо его выражало отчаяние.

– Я научил их всему, что они умели. Я дал им стол и кров. Они обязаны мне жизнью. И вот как они отплатили…

Один из мужчин набросился на женщину, повалил, начал насиловать. Женщина закричала. В этот миг Джим чуть не бросился ей на помощь, но Люсьен силой удержал его. Затем картина покачнулась, Джим отключился, а очнулся уже посреди темной пустой комнаты. Женщина, которую он видел в лесу, висела на потолочной балке. Ее шея была неестественно вывернута, кожа была багровой. Джим отвернулся, не в силах смотреть на обезображенное тело. В этот миг он увидел высокую худую старуху: она вошла в комнату и закричала. Это была Магали.

– У меня отобрали все, что я любил. Все, что для меня что-то значило. Мою жену, маленькую жизнь, которую она вынашивала внутри себя… Вот почему я сочувствовал Мэри Энн. Я лучше других понимал, какие муки она терпела.

Люсьен повернулся и посмотрел в противоположную сторону. Джим повторил его движение. Комната исчезла. По мощеной мостовой во весь опор мчалась лошадь. Джим чувствовал бурление крови в горле, услышал вопли людей, молящих о пощаде, а затем боль… Страшную боль.

– Да, я убил. И убил бы еще и еще раз. Но ты сделал бы то же самое, как и любое человеческое существо на моем месте. Это был мой долг. Мой единственный долг, – прошептал Люсьен, кивнув на собственный силуэт, застывший перед огромным столбом пламени, охватившим лесопилку и пожиравшим десятки домов. Из глубин пламени в темноту ночи доносились отчаянные крики. – Я бы их всех убил. Мне было на них плевать. У меня ничего не оставалось. Я схоронил мою бедную жену и жизнь, которую она носила внутри себя, в глухой чаще леса, где никто бы не нарушил их покой. А затем заперся в доме. Днями напролет я жалел самого себя, сходя с ума от каждого воспоминания. Горечь предательства обжигала мне рот, глаза, самые сокровенные глубины души.

Перед ними прошла Магали. Красивая, черная, как эбеновое дерево, с огромными, чуть удлиненными глазами, чей мерцающий взгляд рассеивал сумрак. Джим понял, что они в комнате Мэри Энн. Та же мебель, та же люстра с подвесками, изящные стулья. Однако все казалось подернутым какой-то дымкой, залито желтоватым сиянием, напоминающим отблеск пламени, горящего в камине. Магали уселась рядом с Люсьеном, обняла его своими длинными худыми руками и принялась покачивать, как младенца, напевая песенку с неразборчивыми словами. Стоящий рядом с Джимом призрак едва сдерживал прерывистое дыхание. Словно вид себя самого, сидящего рядом с Магали, казался ему невыносимым.

– Магали была старше меня всего на пятнадцать лет, – продолжил он, глядя на эту сцену. – Как-то в раннем детстве я попал в переделку. Упал в колодец, который мой отец выкопал на соседнем участке. Пока меня не вытащили, я несколько минут провел в ледяной воде. Мне было четыре года. Считается, что в таком возрасте человек ничего не запоминает. Но я все помню очень отчетливо. Я был мертв, так же мертв, как сейчас. И все же как-то иначе, с другими оттенками. В продолжение этого странного транса – или, если хотите, маленькой смерти – я будто бы находился на перекрестке дорог. В центре стоял человек: старик с белой бородой и в красной тоге. Он взял меня за руку и сказал, что его зовут Агоуэ. Я был всего лишь ребенком, Джим, к тому же испуганным. Человек улыбнулся и сказал, чтобы я его не боялся, что он лоа, оберегающий от всяких напастей, связанных с водой, что он здесь, чтобы мне помочь, и что я не умру, потому что я – особенный ребенок, избранный от рождения.

Он говорил что-то очень важное о моем будущем. Запомнил я лишь то, что все его слова сотрутся у меня из памяти до определенного возраста, пока надо мной не будет совершен какой-то ритуал. Конечно, я ничего не понял. Проснулся в объятиях отца и матери и пересказал все то, что почувствовал и пережил под водой. Однако рассказ мой как громом поразил прислугу, всех этих темнокожих, и вскоре достиг ушей Магали. Адепты вуду прозвали меня «маленький воскресший бокор». Слуги начали меня бояться, и лишь немногие соглашались за мной ухаживать. До тех пор пока этим не занялась она сама. – Он кивнул на женщину, которая качала его у себя на руках. – Как раз в ту пору я проявил недюжинные способности к музыке. Мог сыграть на любом инструменте, не имея представления о том, как это делается. Магали утверждала, что дар перешел ко мне от защитных лоа, что жизнь человека начинается раньше физического зачатия, когда духовный мир решает, что должна родиться новая душа. Когда мои родители были в отъезде, Магали брала меня с собой на церемонии, которые ее отец проводил в самой глуши Нового Орлеана. Церемонии предназначались для избранных, во время них устраивались чудовищные обряды, хотя, должен признаться, меня они не пугали. Наоборот, я испытывал к ним почти болезненное притяжение и не нуждался в том, чтобы кто-то объяснял мне суть происходящего или называл имена лоа, которые выкрикивал жрец, потому что я всех их знал, сам не понимая, откуда.

Люсьен повернулся к Джиму и вновь положил руку ему на плечо. Видение задрожало и исчезло. Вместо него Джим увидел огромную сцену, Люсьена, играющего на скрипке, других музыкантов, набитый зрителями партер… А вот и красавица Беатрис в жемчужном ожерелье. Улыбки, звон бокалов. Люсьен, целующий Беатрис. И вдруг налетел ураган: изображения замелькали, словно кадры незнакомого фильма, и рассыпались в мелкую пыль.

– Не пугайся, – сказал Люсьен: они приближались к какому-то строению, напоминающему маленькую часовню посреди леса, заросшего высокими могучими деревьями. Над часовней виднелся большой деревянный крест.

– Где мы?

– В потайном месте. Здесь я умер. Точнее сказать, родился.

Люсьен толкнул высокую дверь, на которой красной краской были начертаны сотни таинственных символов. За дверью обнаружилась группа людей, их лица скрывали багровые капюшоны. В центре перистиля виднелся столб, соединявший пол и потолок. Люсьен встал возле него. Чуть поодаль Джим заметил Магали. Ему показалось, что лицо у нее испуганное. Какой-то старик крепко держал ее за руку.

– Что это за столб?

– Потеау, – ответил Люсьен. – Космическая ось. По нему восходят молитвы, а лоа спускаются на землю.

– Надо же…

– Когда я вернулся туда, где провел свою юность, боль, ненависть и отчаяние из-за утраты всей моей семьи не позволяли мне жить нормальной человеческой жизнью. Магали отвела меня к священнику-оунгану. На некоторое время я пустился во все тяжкие: игры, безумства, женщины, алкоголь. Мне хотелось забыться. Я перестал быть собой, но именно это было им нужно.

– Но зачем?

Люсьен тихонько засмеялся.

– Бокор… – прошептал он. – Никто не владеет этой силой, потому что она слишком могущественна и опасна. Люди считают, что посвященные мужчины и женщины – обычные колдуны, черные маги, которые за хорошую плату могут кого-нибудь извести. Ничего общего с реальностью это не имеет: у бокора особый путь, одна его рука вершит добро, другая – зло. Все прочее – легенды. Я был сосудом, где скапливались запретные силы. Оунган собрался подвергнуть меня инициации. Но вмешалась Магали. Она заявила, что это опасно, что я особенный. Но он ее не слушал.

Три дня и три ночи подряд я просидел в крошечной комнатушке без света, людей и пищи. Там не было даже воды. Мне запретили разговаривать. Комнатушка была такой тесной, что несколько раз мне казалось, что я умираю: я задыхался, мне было страшно. Но от страха тело становится более чувствительным, и силы, которые нас окружают, влияют на нас сильнее. Я был так напуган и подавлен, что машинально нашептывал заклинания, которые раньше не знал. Бессмысленные слова, которые слышал много лет назад и давным-давно забыл. Тут-то я и вспомнил перекресток дорог и того старика. Наконец меня выпустили. Вымазали в свиной крови и заплясали вокруг меня под звуки барабана и какие-то свои чертовы молитвы, от которых мне было еще хуже.

Неожиданно Джим почувствовал прилив беспокойства, будто бы тоже очутился среди этих мужчин и женщин. Кто-то принялся натирать все его тело кровью. Застучали барабаны, стоявший перед ним юный Люсьен закатил глаза и начал подергиваться в такт музыке.

– Я был их сосудом, – продолжил призрак. – Но в глубине души никто из этих мошенников не знал, что именно должно произойти. Они спрашивали меня, кто я, но в ответ меня лишь скручивали судороги и непереносимый жар обжигал все тело.

– Назови свое имя! – крикнул один из людей рядом с Джимом.

Обнаженный юный Люсьен стоял на коленях, его руки упирались в лужу крови, а голову скрывали тела танцующих. Видение было ужасно, но, несмотря ни на что, Люсьен с ними разговаривал.

– Я – Джаб.

Послышался шепот и учащенное дыхание. Присутствующие отскочили в сторону, а разодетый в красную тогу священник вытаращил глаза и задрожал.

– Бака, – крикнул Люсьен. – Бабко, Люсьен.

Магали оттолкнула чьи-то руки, которые пытались ее удержать, и ринулась к Люсьену. Опустившись на колени, подняла его с пола. Глаза Люсьена по-прежнему были белыми, а тело блестело от крови. Он был похож на ожившего мертвеца.

– Три лоа. Три демона жестокости. Это они приманили ко мне демонов. А может, те сами захотели в меня проникнуть. Ни в чьи планы это не входило. Я должен был пройти инициацию, стать бокором и самостоятельно избрать роль, которую буду играть в общине.

Люсьен засмеялся. Можно было подумать, что призраку доставляет удовольствие наблюдать за этой сценой. Однако в следующий миг юный Люсьен ухватил Магали за шею и принялся душить. Люди закричали. Отшвырнув Магали к каменной стене святилища, он неуклюже поднялся с пола и закрыл глаза. Открыв их вновь, он улыбнулся.

– Они должны были исправить свою ошибку. Покончить со мной. В противном случае я бы принес им неисчислимые бедствия. Да, это по-прежнему был я. Всего лишь я. Но теперь со мной были три лоа, способные разнести вдребезги весь их мирок, привычный уклад жизни, все то, что было им дорого.

– Они убили тебя? – спросил Джим, и в голосе его слышалась искренняя печаль.

Люсьен кивнул.

– Да, живым мне уйти не удалось. Маленький бокор – это было слишком для их убогих умишек. Они думали, что сумеют контролировать церемонию, как делали это более двухсот лет, но духи ведут себя иной раз непредсказуемо… Их тупость была одной из причин: опасаясь молитв и заклинаний, которые старик лоа вложил в некую часть моего мозга, они превратили меня в то, что я есть. А потом я вернулся. Это и был мой путь, – он усмехнулся. – Уничтожить суеверия, к которым свелась древняя мудрость предков, покончить с фальшивыми колдунами, якобы подчинявшими лоа своей воле ради денег или славы. Сотни религиозных общин, созданных в корыстных целях. Это не было религией предков. Не таким видели предки духовный мир. Они призывали стать свободными, как в давние времена, когда люди боялись лоа, молились им и приносили жертвы, ища защиты, исцеления или убежища. Вуду – это не бизнес. И не цирк.

– Ну, хорошо. Предположим, ты вернулся. Но какое все это имеет отношение к Пойнт-Спириту?

– Я давил этих людишек одного за другим. Ты не можешь себе представить, с каким наслаждением я всматривался в их лица, искаженные ужасом. И это я уничтожил Магали. Не смотри на меня так, Джим. Потерпи немного – и все поймешь. С каждой смертью слухи о возвращении Люсьена становились все более настойчивыми. Магали с нетерпением ждала, когда же я наконец явлюсь и к ней тоже. Она готовилась принять любую судьбу. Но я так и не пришел, и ожидание поглотило всю ее жизнь без остатка. Оно иссушило ее. Я наказал эту женщину за все то зло, которое она мне причинила, но сохранил ей жизнь ради ее же добра.

Образ святилища померк, и Джим оказался перед домом Виктора Берри и Мэри Энн.

– Мы, духи, обычно спим или дремлем. После той кровавой оргии я чувствовал себя опустошенным. Все, чего жаждала моя душа, – это укрыться в своем доме, в единственном убежище, где я был счастлив с женой. Я провел там много времени, лежа на полу. По крайней мере так мне казалось, я же не был человеком. То, что для меня два дня, для тебя – двадцать лет, Джим. Проснулся я лишь с появлением Виктора. Он был одним из моих потомков. Я-то думал, они извели весь мой род…

– Но у твоего брата были дети, он оставил после себя потомство, – напомнил Джим.

– Его отпрысков трудно было назвать полноценным потомством. Они умирали один за другим. В них не было ничего от моей породы. И даже от брата. – Люсьен пожал плечами и горделиво поднял голову. – Надо заметить, я ничего не помнил о событиях, связанных с этим городом. Знал только, что пребывание в Пойнт-Спирите наполняет меня покоем, что это мой дом. Родилась Элизабет. Некоторое время спустя – Пенни. В ней уже тогда гнездилась болезнь. Ее клетки были поражены. Я видел смерть в этой маленькой девочке, когда ей было всего несколько месяцев. Я знал, какая судьба ее ждет. Я снова страдал. Страдал, как раньше. Когда я склонился к ее колыбели, на меня нахлынула память о прошлом. Я впал в глубокий транс, забыв вовремя исчезнуть, и ее мать меня увидела. На секунду взгляд Мэри Энн пересекся с моим. Я увидел в ней сострадание, любовь и печаль. В ее девочках текла моя кровь. Их человеческая природа связывала меня с землей. Клянусь, больше всего на свете мне хотелось вылечить больные клетки, но они разрушали мою малышку. У меня не хватило сил. Я не сумел ее спасти!

– Она очень переживала из-за дочери, – сказал Джим.

– В то время она еще не знала, что дочь больна. Пенни была младенцем. Мэри Энн переживала из-за мужа и его измен, о которых молчала. Иногда потихоньку плакала. И однажды я вспомнил, как меня предали. Вспомнил лесопилку, мою жену, обесчещенную теми, кого я любил. И тогда я узнал нечто, что до сегодняшнего дня было тайной.

После этих слов он вновь схватил Джима за руку. В лицо им подул ветер. Видение рассыпалось, подернулось туманом. Они перенеслись в современную квартиру. На низеньком столике стояли бокалы для шампанского, из-за приоткрытой двери доносились возбужденные голоса.

– Только от тебя зависит, готов ли ты видеть то, что я собираюсь тебе показать. Предупреждаю: то, чему ты сейчас будешь свидетелем, изменит судьбу многих людей. Что скажешь?

Джим в растерянности моргнул.

– Нет… ты не имеешь права лишить меня этого знания…

– Я всего лишь предложил тебе выбор, – улыбнулся Люсьен. Он поднял руку, указывая пальцем на дверь, и проговорил: – Итак, сейчас мы узнаем правду.

И тогда Джим его увидел. Высокий, стройный человек со светло-каштановыми волосами и зелеными, как у Элизабет, глазами – стоя лицом к двери, он наливал себе в бокал шампанское и, наполовину обнаженный, разговаривал с лежавшей в постели женщиной, едва различимой среди простыней.

– Вот оно, предательство… – прошептал Люсьен ему на ухо.

В это мгновение человек обернулся. Это был Виктор Берри. Молодая женщина приподнялась, чтобы взять протянутый бокал. Джим едва сдержал возглас изумления.

– Не может быть.

Люсьен расхохотался.

– О, chéri… Конечно, не может. Тем не менее это так.

43

Он проснулся у себя в гостиной в девять вечера. Ему не удалось вспомнить, давал ли он кому-нибудь номер своего мобильного телефона. Что ж, вполне объяснимо, учитывая, в каком он был состоянии. Память возвращалась медленно. Итак, накануне вечером они на всякий случай обменялись телефонами. Он не помнил, как это случилось, не помнил и того, как переместился из кабинета в гостиную на первом этаже. Голова была совершенно пуста, воспоминания окутывал густой туман, который не спешил рассеиваться.

Джим в прямом смысле слова подполз к телефону, лежавшему на диване. Он не мог встать на ноги. Такое впечатление, что он бежал несколько часов подряд, и теперь мышцы отказывались подчиняться, какое бы усилие он ни прикладывал.

– Джим? – голос Алана напомнил Джиму про встречу с Люсьеном и время, которое он провел в отключке. Слишком много времени, неудивительно, что о нем начали беспокоиться.

– Да, Алан. Извини, я только что проснулся.

Повисла выразительная тишина.

– Ты нас до смерти перепугал, – наконец произнес Алан. – Я заходил к тебе, но мне никто не открыл. Мы думали, что-то случилось.

– Я скоро буду, – зевнул Джим. – Еще раз извини.

– Конечно, о чем речь. Кстати, мы сожгли все то барахло.

– Отлично. А кто сейчас дома?

Молчание.

– Все в сборе, Джим. А почему ты задал этот вопрос?

– Видишь ли, я получил от детектива кое-какую информацию, – начал Джим, сделав еще одну попытку встать. Он напоминал человека, которого подвергли электрошоку. – Но это еще не все…

«Нет, Джим… дальше не надо», – сказал он себе.

Уселся на диван и увидел в дверях Люсьена. Тот отрицательно помотал головой и посмотрел прямо ему в глаза спокойным и ясным взглядом.

– Послушай, – обратился Джим к Алану, – ты можешь сделать так, чтобы, когда я буду у вас, Элизабет и Дэнни не оказалось поблизости?

– Думаю… думаю, да. Я поговорю с Мэри. Джим, у тебя все в порядке?

Джим опустил голову и потер пальцами виски.

– Не совсем. Расскажу, когда доберусь до вас. Дай мне несколько минут. Скоро увидимся.

Он нажал отбой, бросил телефон на обитое потертой кожей кресло и осторожно покосился на Люсьена.

– В твоей истории много пробелов, – произнес он. – Есть вещи, которых я не понимаю. Не могу понять. Боже, как болит голова. Все тело ломит.

– Это нормально, chéri. Вспомни «Рождественскую песнь» Диккенса. Подобные путешествия не рекомендованы для физической оболочки вроде твоей. Слишком уж в тебе много мышц и костей. – Он насмешливо улыбнулся.

– Ты так и не рассказал, почему выбрал именно меня и какие у тебя цели в Пойнт-Спирите. Ты очень наглядно описал, что было в прошлом. А насчет настоящего – я только понял, что у тебя есть потомок и в нем течет твоя кровь. А так сплошные белые пятна, черт побери…