Но она отдергивает руку.

— Я «Луг», поняла вас, «Береза». Через пятнадцать минут будет готова. Перехожу на радиоперехват.

— Ее кровь.

Теперь нельзя было терять ни минуты. Михаил Синицын переключился на волну взвода:

У меня на глазах Брит заносит нож и рассекает себе запястье.

Нож выпадает у нее из рук, ее глаза закатываются. Я хватаю ее на руки и бегу к машине.

— Я тридцатый. «Береза-три», заводите моторы. Орудия к бою, о готовности доложить.

Проходит немало времени, прежде чем состояние Брит стабилизируется — если это можно так назвать. Мы в Йеле — в Нью-Хейвене, а не в той больнице, где она родила Дэвиса. На ее раны наложены швы, запястье забинтовано, кровь с тела смыта. Ее поместили в психиатрическое отделение. Должен сказать, я благодарен за это врачам. Я не могу распутать узлы в ее сознании.

Я и в своем-то их едва распутываю.

— Я «Береза-три», — почти тут же ответил хорунжий Гутман. — Готово.

Я советую Фрэнсису вернуться домой и отдохнуть. Сам я останусь ночевать в приемной: если Брит придет в себя, ей будет приятно узнать, что кто-то остался здесь ради нее. Но сейчас она лежит без сознания, обколотая успокоительными.

Больница после полуночи похожа на дом с привидениями. Свет приглушен, время от времени раздаются странные звуки: скрип туфель медсестры, стон пациента, писк и шипение аппарата для измерения кровяного давления. Я покупаю в больничной сувенирной лавке вязаную шапочку — такие обычно дарят пациентам, проходящим химиотерапию, но мне плевать. Она прикрывает мою татуировку — сейчас я не хочу, чтобы на меня обращали внимание.

Командир роты внимательно смотрел на часы. И летчики и артиллеристы могли, конечно, запоздать, но теперь все нужно ставить на одну карту — на точность.

Я сижу в кафетерии, грею руки о чашку с кофе и продираюсь сквозь путаницу собственных мыслей. В мире полно вещей, которые можно ненавидеть. Полно людей, которых можно избить; полно ночей, когда можно напиться; полно поводов ненавидеть других за свое собственное дерьмо. Это наркотик, и, как всякий наркотик, рано или поздно он перестает действовать. А что потом?

Моя голова буквально раскалывается, не в силах удержать три несовместимые истины:

— «Береза-три», открыть огонь с опушки леса. Вперед.

1. Черные — низшая раса.

2. Брит наполовину черная.



3. Я люблю Брит больше жизни.

Разве первый и второй пункты не делают третий невозможным? Или она — исключение из правила? Может, и Адель была исключением? Я вспоминаю, как мы с Твинки тосковали по еде, сидя за решеткой.

Еще до момента, как немцы открыли продолжительный, изнуряющий огонь, до того как на левом фланге оборона уже стабилизировалась, а правый фланг сместился к западу, подпоручник Синицын выдвинул 3-й взвод на ось дороги, остановив его за зоной обстрела. И вот теперь танки Синицына тронулись с места.

Сколько исключений нужно, чтобы ты начал понимать, что истины, которые тебе внушили, возможно, не столь истинны?

Допив кофе, я отправляюсь слоняться по больничным коридорам. Читаю газету, брошенную кем-то в вестибюле. Гляжу сквозь стеклянные двери отделения экстренной помощи на вспыхивающие огни «скорой».

Взвод подошел к обочине лесного тракта, развернулся в линию на высоте, где находились позиции пехоты. Когда танк 238 проехал мимо танка Гольбы, Хенахович приподнял крышку люка и, перекрывая рев мотора, крикнул:

Потом я натыкаюсь на отделение интенсивной терапии для преждевременно родившихся детей. Поверьте, мне меньше всего хочется торчать у родильного отделения — эти шрамы до сих пор болят, хотя это совсем другая больница. И все же я останавливаюсь у окна рядом с каким-то человеком.

— Казик! Курица в котелке почти готова! — И он показал рукой назад.

— Моя, — говорит он, указывая на болезненно крохотного младенца под розовым одеяльцем. — Ее зовут Кора.

— Так что, забрать?

Я слегка паникую: с какой стати я, как какой-нибудь вор-карманник, ошиваюсь у родильного отделения, если не имею никакого отношения к детям, что там лежат? Поэтому я указываю на мальчика под голубым одеялом. Стекло его инкубатора слегка отсвечивает, но даже отсюда я хорошо вижу коричневый цвет его кожи.

— Дэвис, — вру я на ходу.

— Забери!

Мой сын был таким же белым, как я, — по крайней мере снаружи. Он не был похож на этого новорожденного. Но даже если бы был, я понимаю, что любил бы его, несмотря ни на что. Правда в том, что если бы этот ребенок был Дэвисом, для меня не имело бы значения, что его кожа темнее моей.

Щелкнул замок люка, и одновременно все водители прибавили газ. Машины пошли на большей скорости.

Важно было бы только то, останется ли он жив.

Я опускаю дрожащие руки в карманы пальто, думая о Фрэнсисе и Брит. Возможно, сила, с которой ты можешь любить, равна силе, с которой ты способен ненавидеть. Это как карман, вывернутый наизнанку.

Гольба послал Еленя, чтобы тот принес курицу, когда она доварится, а сам припал к прицелу орудия. Нурковский взял намного левее и исчез в зеленых зарослях. Гутман ехал краем дороги, а Хенахович как раз миновал белый камень. Грохнули три орудийных выстрела.

Разумно предположить, что обратное утверждение тоже верно.

Кеннеди

— Командир, — обратился к Гольбе механик плютоновый Новичков. — Наши уже стреляют по этому проклятому фольварку.

За время, пока присяжные обсуждают вердикт, я успеваю выслушать сорок других обвинений, тридцать восемь из которых адресованы черным мужчинам. Мика делает шесть хирургических операций. Виолетта идет на вечеринку по случаю дня рождения. Я читаю статью на первой странице газеты, посвященную маршу цветных студентов в Йеле. Студенты требуют, среди прочего, переименовать общежитие, носящее ныне имя Джона К. Калхуна — вице-президента США, поддерживавшего рабство и сецессию[49].

— Иди к черту, — буркнул Гольба. — Это Генрик горит.

В течение двух дней мы с Рут сидим в зале судебных заседаний и ждем решения присяжных. Эдисон вернулся в школу и взялся за учебу с удвоенным энтузиазмом — просто удивительно, как может измениться парень, вовсю флиртовавший с преступным миром, после легкой стычки с законом. Рут тоже — с моего благословения и в моем сопровождении — появилась в репортаже, снятом для телепередачи Уоллеса Мерси. Он всячески ее защищал, превозносил до небес ее храбрость, после чего вручил ей чек на частичное покрытие расходов, которые она понесла, вынужденно лишившись работы на несколько месяцев, — это пожертвования от людей со всей планеты, от Ист-Энда до Йоханнесбурга. После передачи мы прочли записки, приложенные к некоторым пожертвованиям:

Я думаю о вас и о вашем мальчике.

Из танка Хенаховича в стороны брызнули вспышки пламени цвета спелой вишни. Орудие выстрелило еще раз, затем открылась крышка люка, и Шафер высунулся из танка по пояс, пытаясь спастись. Его Прошило очередью. Он еще секунду пытался совладать с собой, но, охваченный огнем, исчез внутри танка, где бушевало пламя.

Я небогат, но хочу, чтобы вы знали: вы не одна.

Спасибо, что имели мужество бороться там, где я не смогла.

— Черт, еще один горит!

Мы узнали о Бриттани Бауэр, пребывающей в состоянии, которое сторона обвинения именует стрессом, а Рут — явным сумасшествием. От Терка Бауэра и Фрэнсиса Митчема по-прежнему ни слуху ни духу.

— Как вы узнали? — спросила меня Рут после разгрома, случившегося, когда Уоллес привел в суд Адель Адамс, чтобы та «нечаянно» наткнулась на Фрэнсиса и его дочь.

— Я тридцать первый, «Береза-один», вперед! — приказал Федорович.

— Интуиция, — ответила я. — Просматривала данные о скрининге новорожденных и заметила то, на что прежде никто из нас не обращал внимания, потому что мы все думали только о MCADD, — серповидную анемию. Я вспомнила слова неонатолога, что эта болезнь поражает афроамериканское сообщество чаще других. А еще — как Брит во время дачи показаний сказала, что не знала свою мать.

— Как все сложно…

«Береза-два», огонь! — скомандовал Коркуць, и первые снаряды ударили в выщербленные стены кирпичного завода.

— Да, поэтому я копнула чуть глубже. Серповидную анемию наследует каждый двенадцатый афроамериканец. И один белый из десяти тысяч. Внезапно я поняла, что все это далеко не случайно. И позвонила Уоллесу. Остальное он сделал сам. Именно он узнал из свидетельства о рождении Брит имя ее матери и сумел ее выследить.

Рут посмотрела на меня:

— «Луг», «Луг», я «Береза»! — кричал сержант Олдак. — «Наковальня» готова. Ты поняла, Пеля? Готова.

— Но ведь это не имело ничего общего с вашей задачей.

— Ага, — согласилась я. — Это был ваш подарок мне. Я сочла, что именно он идеально подчеркнет лицемерие всего этого дела.

Нурковский заметил полосу огня, вылетевшую из ствола панцерфауста в тот момент, когда гитлеровец, высунувшись из окопа, стрелял по танку Хенаховича. Пулемет Осташевского скосил немца.

Теперь, на исходе второго дня безрезультатного совещания присяжных, мы становимся слегка чокнутыми, как после долгой тюремной отсидки.

— Что там у тебя? — спрашиваю я у Говарда, составившего нам компанию в ночных бдениях. Он лихорадочно набирает что-то на своем телефоне. — Срочное свидание?

Танкисты дали еще один выстрел. В каменной стене конюшни фольварка, зиявшей бойницами, зачернела пробоина. Но тут же в левый борт ударил снаряд. Танк вздрогнул, задымил загоревшимся маслом. Сержант Плаксин оглянулся, потянул носом и, дав газ, въехал кормой в густой молодой березняк. Выскочил из танка, быстро вернулся, доложил:

— Ищу разницу в сроках за хранение крэка и кокаина, — отвечает он. — До 2010 года осужденный за хранение с целью сбыта пятидесяти и больше граммов крэка получал минимум десять лет тюрьмы. Чтобы получить столько же за кокаин, нужно было толкнуть пять тысяч граммов. Даже сейчас сохраняется несоответствие приговоров в восемнадцать раз.

— Огня нет. Порядок! — Упругие ветки сбили пламя, преградили доступ воздуху.

Я качаю головой:

— Зачем тебе все это?

Экипаж непрерывно вел огонь из орудия. Слева прочесывали лес советские автоматчики. Справа их прикрывал командир взвода, который маневрировал вдоль дороги, делал короткие остановки и давал выстрелы. Облако черного дыма из танка Хенаховича обволакивало деревья, маскируя не только ведущие бой, но и спешившие на помощь танки командира роты и командира 1-го взвода. От придорожного креста по фольварку вели огонь шесть орудий и двенадцать пулеметов.

— Подумываю об апелляции, — восторженно заявляет он. — Это явный прецедент дискриминации при назначении приговора, ведь черные садятся в тюрьму за наркотики на двадцать процентов чаще белых.

— Говард, — прошу я, потирая виски, — выключи свой чертов телефон!

Несколько минут лишь 2-й взвод обстреливал кирпичный завод, но вот советские артиллеристы и пехотинцы выкатили на край поля батарею 76-мм орудий и дали первый залп.

— Все плохо, да? — говорит Рут. Она трет руки, хотя отопление включено и в комнате жарко, как в тропиках. — Если бы они собирались оправдывать, то наверняка не стали бы тянуть.

— Отсутствие новостей — тоже хорошая новость, — лгу я.

Сначала немцы отвечали изредка, потом, перебросив самоходные орудия в пределах узлов обороны, все чаще и ощутимее. «Фердинанды», имевшие пушки большого калибра и одетые в более мощную броню, укрытые за кирпичными стенами и брустверами окопов, заставили наших немного отойти в глубь леса, укрыться за деревьями: Т-34 вели огонь, на короткое время выдвигаясь вперед.

В конце рабочего дня судья снова вызывает присяжных в зал суда.

Заряжающий инженера Гутмана старший сержант Генрик Кравец, вытерев полотенцем лицо и шею, доложил:

— Вы приняли решение?

Встает старшина присяжных:

— Двадцать восемь снарядов выпущено. Мы сначала палили, как хотели, вот и хватило их нам не надолго.

— Нет, Ваша честь. Мнения разделились.

Я знаю, что судья не откажет себе в удовольствии обратиться к присяжным с пламенным призывом быть беспристрастными и уважать мнение друг друга. Он с величественным видом поворачивается к жюри:

Радист из танка командира роты все время поддерживал связь с полком:

— Государство потратило большие деньги на то, чтобы этот суд состоялся, и никто не знает обстоятельств дела лучше, чем вы. Поговорите друг с другом. Поделитесь мнениями, чтобы нам не пришлось все начинать сначала.

— «Луг», «Луг», я «Береза». «Наковальня» готова, но нас оттесняют огнем. Начинайте.

Жюри отпускают, и я смотрю на Рут:

— Вам, наверное, домой надо.

Она смотрит на часы:

С юга обрушились тяжелые снаряды, разорвались вокруг пылающего танка 238 и придорожного креста. Это орудия крупного калибра дивизии «Герман Геринг» ударили по тому месту, откуда выбегала из леса дорога на Студзянки.

— У меня есть еще немного времени.

И вот мы идем в центр города, плечо к плечу, ежась от холода, чтобы выпить по чашке кофе.

Плютонового Замиралова, по прозвищу Волкодав, из сожженной машины взял к себе экипаж хорунжего Федоровича. Сидя рядом с механиком, Замиралов кивал головой, плечи его вздрагивали. Он шептал:

Спасаясь от колючего ветра, мы ныряем в людный и шумный магазин.

— Поняв, что кондитером мне не стать, я начала мечтать о том, чтобы открыть свою кофейню, — вспоминаю я. — Хотела назвать ее «Основания для отклонения».

— Сгорело все… Все сгорели.

Подошла наша очередь делать заказ, и я спрашиваю Рут, какой кофе она любит.

— Черный, — отвечает она, и мы ни с того ни с сего разражаемся столь громким смехом, что барменша смотрит на нас как на сумасшедших. Так, будто мы говорим на языке, которого она не понимает.

Он не знал, что в живых остался и капрал Чапкевич, который выскочил из горящего танка, песком погасил тлевшие на голове волосы, ползком выбрался из-под огня. Теперь он сидел в танке 239, а Юрек Осташевский перочинным ножиком выковыривал у него острый рваный осколок, застрявший неглубоко под кожей на правой лопатке.

Что, как мне кажется, не столь уж далеко от истины.

На следующий день судья Тандер вызывает нас с Одетт к себе в кабинет.

— «Луг», «Луг», я «Береза». «Наковальня» готова, готова, черт возьми!

— Я получил записку от старшины присяжных. Они все еще не пришли к единому решению. Одиннадцать против одного. — Он качает головой. — Извините, дамы, ничего поделать не могу.

Он отпускает нас, и я обнаруживаю Говарда, вышагивающего у двери его кабинета.

— Ну?

— Ошибка разбирательства. Они в тупике, одиннадцать против одного.

«Молот» поднят

— И кто этот один? — спрашивает Говард, но это риторический вопрос. Он знает, что я не владею этой информацией.

Впрочем, мы тут же, неожиданно для самих себя, останавливаемся, смотрим друг на друга и одновременно произносим:

— «Тула-два-четыре», давай «Весну»… Айнунддрайсиг дурьх шторьххальс. Ахтунг, дурьх, шторьххальс… Вся «Береза-два» на краю… «Тула-два-четыре»… Кирпичный завод… Ахтунг, айнунддрайсиг… — хрипел приемник.

— Присяжный номер двенадцать.

— Десять баксов? — спрашивает Говард.

Генерал даже не посмотрел на радиостанцию. Не выпуская изо рта трубки, он только немного выпрямился в своем «виллисе», как в седле, и все поняли, что приближается минута, которой так ждали.

— Принято, — отвечаю я.

— Я знал, что против нее нужно было устроить официальную забастовку.

— Ты еще не выиграл эту ставку, — напоминаю я. Хотя в глубине души и понимаю, что он прав. Учителя, не способного признать наличие скрытого расизма, чудовищно оскорбил бы мой последний аргумент.

Современному командиру не дано окидывать взором поле битвы. Не может он верхом на коне стоять на высоте за пределами досягаемости огня противника и на виду у своих войск. Радио не заменяет личного наблюдения, но, когда в свисте и треске эфира всего лишь в течение минуты отчетливо прозвучали слова «Береза-два» и «Кирпичный завод», это было равнозначно тому, что слышавший эти слова увидел картину: в клубах пыли сверкнули бронированные доспехи танкового легиона, выходящего на вражеский фланг.

Рут ждет в конференц-зале. Она с надеждой поднимает на меня глаза.

— Они никак не могут вынести вердикт, — говорю я.

Межицан, сидя в «виллисе» рядом с водителем, слушал вылетающую из динамика фронтовую многоголосицу и курил большую трубку. Солнце, запутавшееся в листьях и пойманное в маскировочную сеть, трепетало беспокойными рыбками на серебряных нашивках парадного мундира. Сегодня генерал был какой-то торжественный и праздничный, необычно тихий и спокойный. Он не смеялся, не шутил. Он ждал.

— И что теперь?

— Как повезет, — вздыхаю я. — Дело могут разобрать повторно — потом, с новыми присяжными. А может, Одетт попросту откажется от обвинений и отзовет иск.

— Думаете, она может…

Несмотря на радиопомехи при приеме, он сразу узнал голос. Ему совсем не нужно было помнить условное название, чтобы узнать, что говорит подпоручник Эдвард Коркуць, дослужившийся перед войной до капрала, любивший показать свою выправку, прекрасный танцор, не робевший перед девчатами.

— Я давно научилась не притворяться, будто умею думать как обвинитель, — признаюсь я. — Нам просто придется подождать и посмотреть, чем все закончится.

Один взвод уже видит кирпичный завод. С опушки леса можно видеть его не только от придорожного креста, но и от сожженной рощи — разница всего в километре. «Подождем еще», — подумал генерал.

В зал судебных заседаний по одному входят утомленные присяжные.

— Старшина присяжных, — говорит судья, — насколько я понял, жюри не сумело вынести вердикт. Так ли это?

Он подумал «подождем», а не «подожду», потому что многие ждали вместе с ним:

Старшина встает:

— Да, Ваша честь.

в лесу Парова, южнее дороги на Папротню — роты автоматчиков и противотанковых ружей 2-го полка под командованием поручника Якуба Шпедко и подпоручника Яна Мамойки и 2-я танковая рота (восемь танков) подпоручника Жиляева;

— Считаете ли вы, что дополнительное время поможет вам прийти к окончательному решению по делу о тяжбе между государством и госпожой Джефферсон?

— К сожалению, Ваша честь, некоторые из нас не могут сойтись во мнении с остальными.

севернее дороги — 2-я пехотная рота хорунжего Гугнацкого, которая ужё два раза достигала центра Студзянок;

— Спасибо за вашу службу, — говорит судья Тандер. — Этот состав жюри свободен.

Присяжные выходят. С галереи доносится сдавленный шепот — публика пытается понять, что все это значит. Я мысленно прикидываю вероятность того, что Одетт снова обратится к большому жюри с обвинением в непредумышленном убийстве.

в Повислянских рощах и на высоте Ветряной — 1-я пехотная рота элегантного и всегда аккуратно отдающего честь поручника Мечислава Сырека и 1-я танковая рота (шесть танков) под командованием спокойного детины подпоручника Романа Козинеца;

— Есть еще одно, последнее дело, которое следует закончить в этом суде, — продолжает судья Тандер. — Я готов огласить вердикт по обновленному ходатайству защиты об оправдательном приговоре.

Говард глядит на меня поверх головы Рут. Что?

между Сухой Волей и Басинувом, на склоне прикрывающей кирпичный завод высоты Безымянной — 3-я рота капитана Станислава Доманьского, опытного офицера, прозванного из-за его невзрачной фигуры и курносого носа «котом в сапогах»;

Черт возьми, судья Тандер намерен воспользоваться аварийным люком, на который я ему указала! Я задерживаю дыхание.

рота противотанковых ружей поручника Пахуцкого и рота станковых пулеметов капитана Пёнтковского, приданные повзводно для поддержки пехоты;

— Я изучил закон и весьма тщательно ознакомился со свидетельскими показаниями по данному делу. Нет ни одного твердого доказательства того, что смерть ребенка была обусловлена каким бы то ни было действием или бездействием обвиняемой. — Он поворачивается к Рут. — Мне очень жаль, что вам пришлось пройти через все эти испытания на рабочем месте, мэм. — Он ударяет молоточком. — Я удовлетворяю ходатайство защиты.

В этот миг смирения я понимаю, что не только не умею думать как обвинитель, но удручающе некомпетентна в области мыслительных операций судьи. Я оборачиваюсь, готовая рассмеяться от изумления. Рут морщит лоб.

минометная рота (пять минометов) поручника Метлицкого — на огневых позициях в заросшей терновником ложбинке, за 3-й ротой;

— Я не понимаю.

Он не заявил об ошибке разбирательства. Он вынес честный оправдательный приговор.

батарея 45-мм противотанковых орудий поручника Шпаковского — на стыке флангов 1-й и 3-й рот.

— Рут, — говорю я, широко улыбаясь. — Вы свободны.

Рут

Генерал сказал себе «подождем», потому что говорил от имени одиннадцати рот.

Свобода — хрупкий стебелек, пробившийся из земли после небывало долгой зимы. Это звук твоего голоса, когда никто не затыкает тебе рот. Это благословенная возможность сказать «да» — и, что еще важнее, право сказать «нет». В сердце свободы бьется надежда — пульс возможности.

Я — та же женщина, какой была пять минут назад. Я сижу в том же кресле. Мои ладони лежат все на том же исцарапанном столе. По сторонам от меня по-прежнему стоят мои защитники. Флуоресцентная лампа над головой все так же стрекочет, как сверчок. Ничего не изменилось, и все стало по-другому.

Он сказал «подождем», потому что хотел быть уверенным, что танки Синицына вместе с 1-м батальоном 140-го гвардейского полка достигнут края поляны в районе придорожного креста, атакуют фольварк с востока и кирпичный завод с юго-востока, скуют часть сил противника в Студзянках.

Я будто в тумане выхожу из зала суда, и передо мной расцветает букет микрофонов.

Кеннеди говорит, что, хотя ее подзащитная явно довольна приговором суда, мы воздержимся от заявлений вплоть до завтрашней официальной пресс-конференции.

Между 140-м и 137-м гвардейскими стрелковыми полками все еще оставался разрыв шириной около 400 метров, через который ночью два раза посылались подкрепления к Студзянкам. Подразделение, которое вчера должно было закрыть эту брешь, потеряло ориентировку в лесу и задачу не выполнило. Командир не доложил об этом вовремя, считая, что в любую минуту исправит ошибку. Едва об этом стало известно, пришло донесение, что враг не выводит свои силы из «котла», а, напротив, подбрасывает подкрепления обороняющимся в треугольнике. Ну что ж, если раки сами ползут в сачок…

И что прямо сейчас ее подзащитная должна уехать домой, к сыну.

Остаются несколько отбившихся от стаи одиночек, но вскоре отстают и они. В другом конце зала какому-то профессору предъявляют обвинение в хранении детской порнографии.

Решено было оставить разрыв между полками открытым до того времени, когда разведка установит первые попытки отхода. Тогда корпусная артиллерия сразу же поставит плотный заградительный огонь, а пехота, поддержанная 1-й и 3-й ротами польского 1-го танкового полка, перережет горловину котла ударом с двух направлений.

Мир меняется, появляется новая жертва, новый обидчик. Чья-то история подходит к концу.

Я отправляю сообщение Эдисону; он перезванивает мне — даже несмотря на то, что для этого ему приходится выйти из класса, — и я слышу в его голосе явное облегчение. Я звоню на работу Адисе, и мне приходится отвести трубку от уха — так громко она визжит от радости. Наш разговор прерывает сообщение от Кристины — целая связка смайликов, затем гамбургер, бокал вина и вопросительный знак. «В другой раз, хорошо?» — пишу я в ответ.

Межицан сразу одобрил это решение. Чем больше немецких гренадеров здесь поляжет, чем больше танков и самоходных орудий сгорит в Студзянках, тем свободней будет дорога на Варшаву, Лодзь и дальше на Берлин. Сопротивление, которое встретила группа «наковальни» в лесу Остшень, свидетельствовало о том, что враг сюда ночью перебросил много живой силы и техники. Без сомнения, часть этих подкреплений усилила гарнизоны деревушки, кирпичного завода и фольварка. Одновременно были пополнены и боеприпасы. Хватит ли у бригады сил овладеть Студзянками, деревушкой на севере Козеницкой пущи?

Межицан должен быть уверен, что часть стволов будет повернута на восток, что обстрел позиций противника с двух сторон немного ослабит интенсивность вражеского огня в тот момент, когда молодые солдаты пехотных рот поднимутся в атаку. Немаловажен также и психологический эффект: гренадеры должны почувствовать, что они попали в западню.

— Густав, ихь хёрэ дихь, ихь хёрэ дихь… — вызывал по радио какой-то немец. — Через пятнадцать минут… — раздалось по-польски. — «Тула-два-четыре», давай «Весну»… — попросили уже по-русски. В эфире то одна, то другая речь перебивала третью.

Радист подал шлемофон. Генерал не надел его, а только прислонил наушник к уху.

— Я «Луг», — вызывала Пеля из штаба 2-го полка,— в десять тридцать «Береза» доложила, что «наковальня» через пятнадцать минут. Я «Луг». Прием.

Это еще не была уверенность, но, учитывая боевую обстановку, — достаточная гарантия. Генерал улыбнулся смотревшим на него и спокойно произнес:

— Начнем в одиннадцать пятнадцать.

Все было подготовлено. Оставалось только вписать числа и запечатать пакеты. Мотоциклисты-связные тем временем ждали в воронках среди почти выжженного хлебного поля, в еще зеленой, несмотря на зной, траве. И вот, надвинув на глаза очки и резко нажав ногой на рукоятку стартера, они завели машины и помчались по дороге на Ленка вицу, потом свернули влево, вправо и разъехались по разным направлениям. Состязаясь со снарядами, опережая реакцию немецких наводчиков, они спешили к командирам батальонов и рот, к советским артиллеристам, чтобы вручить пакеты, в которых указано время «Ч», тайна начала атаки, которую нельзя доверить ни радиоволне, ни телефонным проводам.

Генерал попросил соединить его с начальником штаба бригады, взял из рук телефониста трубку:

— Попроси гостей выходить из дому. Времени мало… Уже в пути? Отлично. Связной будет у тебя через десять минут.



От «Ч» минус 40» до «Ч» минус 30»

— По приказу… Гости в пути… — Подполковник Малютин отдал солдату трубку и повернулся к офицеру — представителю советской штурмовой авиадивизии. — Через сколько они могут быть над целью?

— Через двадцать три минуты, — ответил майор, взглянув на часы. — Девять машин.

Радиостанция начальника штаба бригады и авиационная станция наведения находились в непосредственной близости от фронта, на южной опушке сырой ольховой рощи за Целинувом, вместе со штабом мотопехотного батальона, который играл скромную и не слишком завидную роль хозяина. Чтобы подготовить место гостям, нужно было до минимума сократить своп потребности.

— Предупредите, капитан, командира батальона и командиров рот, что скоро начинаем.

— Предупредил, гражданин полковник, — доложил Вонсовский, который, услышав обрывки разговора полковника с генералом, успел отдать необходимые распоряжения по телефону.

— Быстро работаете. Мне говорили, что у вас вся семья военная. — Малютин, находившийся в бригаде пять месяцев, с большим уважением относился к этому тихому, пунктуальному в ведении штабных документов офицеру, который оказался спокойным и расторопным и в боевых условиях.

— Нет, гражданин полковник, семья цивильная. Отец дубил кожи. Просто пришло такое время, и все братья оказались в армии.

— А где они?

— Петр погиб в сентябре. Юзеф утонул — корабль торпедировали немцы, когда он направлялся из Африки в Англию. Ян сейчас участвует в формировании артиллерийской бригады для 2-й армии… — Капитан замолчал, увидев на тропинке мчавшегося сломя голову мотоциклиста.



«Ч» минус 30»

— «Наковальня» готова, готова. Понимаешь, Пеля? Готова. Быстрее.



От «Ч» минус 30» до «Ч» минус 20» Командир 2-й роты 2-го танкового полка получил пакет, вскрыл его. Итак, «Ч» назначен на 11.15. Посмотрев на часы, он приказал своему заряжающему капралу Доманьскому обойти все танки и передать всем радистам, чтобы они любой ценой установили связь с 3-й ротой.

— Иначе наскочим друг на друга с двух сторон и перебьем самих себя. Передай: первый, кто установит связь, будет представлен к награде.

Доманьский повторил приказание. Значит, сейчас каждый вызывает «Березу»: и сержант Павел Миницкий, и капрал Рейхман из Кракова, и капрал Вагнер из Жирардува, и капрал Вурм из Львова. Не вызовет «Березу» капрал Жешутек, потому что ранен; капрал Абакумов. потому что вчера убит, и капрал Брошкевич, потому что позавчера сгорел.

— «Береза», «Береза», я «Кедр», — вызывает Юзек Рейхман. Он в восемь лет остался без отца, после трех классов нанялся посыльным, потом носильщиком, а безработным был целый год до начала войны, до 1 сентября. В этот день закусочные были открыты, он с дружками выпил за погибель немцам, и все вместе запели «Военко, военко»… Это не понравилось полицейскому, и тот замахнулся дубинкой, разгоняя гуляк. Дома Юзека ждала мобилизационная повестка, но на призывном участке ему сказали: «Иди в Тарнув», а там сказали идти в Жешув, и так дальше… дальше…

— «Береза», «Береза», я «Кедр», отвечай, «Береза»…

В Тарнополе уже была Красная Армия, и беженцы отправлялись дальше в глубь страны. Многие стали работать в Советском Союзе в разных местах, кто где, пока генерал Сикорский не подписал соглашения и не началось формирование армии генерала Андерса, у которого были такие офицеры, что в Янги-Юле во время осмотра били по лицу за оторванную пуговицу. Однако тот, кто уже однажды был бит полицией и у кого больше не было охоты еще раз испытывать такое удовольствие, удрал в Ташкент, откуда весной 1943 года добровольцем отправился прямо в Сельцы, где один сержант сказал ему, что там большая нужда в электриках. Юзек сказал, что он электрик, и его сразу же взяли на курсы вместе с Осташевским, который сейчас в экипаже танка 239 3-й роты.

— «Береза», «Береза»… Осташевский, черт побери, отвечай!

— Чего тебе? — услышал он голос в наушниках.

Тут же прибежал хорунжий Савицкий и начал договариваться, что делать, чтобы одни не перестреляли других, когда выскочат с двух сторон на этот фольварк. В это время какая-то сильная радиостанция заработала на той же волне и, заглушая все, стала повторять:

— Сорок четыре, сорок четыре… Внимание! Сорок четыре.

Командир 3-й пехотной роты, получив пакет, узнал, что «Ч» назначен на 11.15. Пакет привез адъютант батальона хорунжий Мариан Василевский.

— Я слышал, что ты удрал из госпиталя, — обратился к хорунжему капитан. — Малярия не треплет?

— Нет. Мне скорее жарко, чем холодно. Останусь с вами. Помогу организовать огонь минометов и противотанковых ружей, когда возьмете Безымянную.

— Это здорово, — обрадовался хорунжий Шабловский — командир 3-го взвода. Они знали друг друга еще но гимназии в Высоком-Мазовецком и вместе начинали воевать.

— Проклятая высота, — выругался капитан Доманьский, прозванный «котом в сапогах», и разлил из фляжки по кружкам точнехонько по два глотка.

— Выпить в принципе можно только после атаки, а до — не помешает разок чокнуться: кто знает, все ли дождутся следующей оказии.

Вышли в окоп, и через бойницу ближайшего «максима» Василевский смотрел на сильно перекопанную, похожую на кротовину высоту, отделенную полем, покрытию черными лишаями сожженной стерни.

— Круто придется взбираться на эту… черт возьми, чтобы названия ей не придумать. На карте на сапог похожа.

— Если получим на ней пинка, то тогда можно будет назвать ее Утиной Гузкой, — предложил сержант.

— Такая атака не годится, — буркнул Доманьский. — Мало времени. Всего десять минут. Трудно будет собрать взводы для броска на кирпичный завод.

— У тебя меньше всех потерь, рота почти целая, — возразил Василевский.

— Так кажется, потому что вчера был спокойный день. — Капитан вытащил из планшетки карточку с записями: — Рота потеряла четырнадцать человек.

— В общем, осталась целая сотня, не считая взвода станковых пулеметов. — Помощник начальника штаба посмотрел список и отдал командиру роты.

— Даже на одного больше.

— Если один лишний, — показывая в улыбке зубы, шутливо предложил плютоновый Гячиньский, — то я могу вернуться. Я — сапожник, подамся в интендантство, буду сапоги тачать…

— А я с плютоновым, как связной, — подхватил шутку солдат Славек Рохманковский, радист.

Смеяться вроде бы было не с чего, но так уж, видно, бывает, что перед атакой сидящих в окопах солдат охватывает нервная дрожь, которую легче скрыть шуткой.

Командир посмотрел на часы и сказал:

— Ну, ребята, по местам. Помните, мы не дожидаемся конца бала, а выскакиваем, как только взлетят желтые ракеты.

Телефонист Фелек Ласкажевский выглянул из своей норы в окопе и доложил:

— Вызывают «Ворона». «Ворона» вызывают, гражданин капитан.

В двух местах в небо взвились одновременно пучки ракет, но пока это были не желтые.

Подготовка

«Ч» минус 20». Серия звездных ракет. Телефон — «Ворон». Радио — 44.

— «Луг», «Луг», я «Береза». «Наковальня» готова, черт побери, готова…



От «Ч» минус 20» до «Ч» минус 17» — первый огневой налет.

Дорога от Ленкавицы петляла среди садов и небольших рощиц. Слева поблескивали пруды, заросшие у берегов камышом. Франек поддерживал раненую руку (всего третий день, как в нее попал осколок), и, когда на выбоинах подбрасывало, ее пронизывала острая боль. Михал успокаивал своего спутника, что дорогу он знает как свои пять пальцев — как-никак, а два раза в сутки ему приходилось здесь проезжать, отвозя еду, — и что до 1-й роты уже недалеко.

Но когда въехали на небольшую плотину на лесном озерке, со всех сторон неожиданно загремела артиллерия. Два снаряда, как вспугнутые куропатки, пронеслись почти над самой кабиной.

Подборожный вздрогнул. Это напомнило ему обстрел батальона, рассыпавшегося на открытом лугу.

— Наши бьют,—сказал он, чтобы успокоить самого себя.

— Наши. — Перельман кивнул головой. — Хорошо бьют, можешь мне поверить. Я — артиллерист еще довоенный. Действительную оттрубил в 30-м легком артиллерийском полку, а сентябрьскую кампанию — в 9-м. Ну а потом кое-что еще повидал. А когда однажды радио угольной шахты на Урале передало: «Гей, кто поляк, в штыки»… — Он говорил громко, почти кричал, стараясь перекрыть грохот и свист, поднявшийся вокруг. Рева мотора уже не было слышно.

Неожиданно затормозив, Перельман показал рукой:

— Готово. Узнаешь?

Несколько солдат с такой жадностью опорожняли ящик с гранатами, будто воровали груши в чужом саду.

— Привет! — Старший сержант Бартманович, командовавший взводом после гибели хорунжего Бойко, протянул руку. — Удрал?

— Удрал. Уже могу отделением командовать и из автомата стрелять…



«Ч» минус 17». Серия зеленых ракет. Телефон — «Сорока». Радио — 55.



От «Ч» минус 17» до «Ч» минус 13» — непрерывный огонь.

Когда после первого артиллерийского шквала грохот канонады немного утих, плютоновый Шпихлер выбрался из своего танка, который после купания в Висле все прозвали утопленником, отошел на несколько шагов в сторону и, остановившись между могилами деревенского кладбища, закурил. С минуту он смотрел на деревню и кирпичный завод, методично обрабатываемые гаубицами и минометами.

С могильного холмика, поросшего травой, поднялся советский солдат — невысокий, с мягкими чертами лица — и попросил:

— Дайте прикурить.

Солдат снял каску, чтобы достать свернутую заранее цигарку, и по плечам его рассыпались волосы.

— Что удивляешься? — недружелюбно спросила девушка. — Солдата не видал? Мы из дивизионной разведки.

Она прикурила и, по-мальчишески подтянув брюки, поправила ремень с висящими на нем гранатами и ножом. И вдруг рассмеялась, хлопнув заряжающего по плечу:

— Ну что ты глазеешь? Война кончится, брошу. И курение, и разведку. Честное комсомольское… — заверила она искренне и совсем по-детски.



«Ч» минус 13». Серия голубых ракет. Телефон — «Сова». Радио — 66.



От «Ч» минус 13» до «Ч» минус 10» — второй огневой налет.

Голубые ракеты предупредили батальонную минометную роту: быть в готовности, но пока не открывать огонь. Минометчики должны были переждать первые две минуты налета, а потом усилить его, выпустив за шестьдесят секунд сто пятьдесят мин на окопы высоты Безымянной, и так шпарить до тех пор, пока 3-я рота не достигнет рубежа для решительного броска и но подаст сигнала о прекращении обстрела.

Командиры отделений смотрели на старшего на огневой позиции — подпоручника Яворского. Заряжающие не сводили глаз с командиров отделений, натруженными крестьянскими руками держа у груди мины, словно купленных на базаре поросят. Подносчики поглядывали по сторонам и вперед, где град снарядов сыпался па позиции врага, и еще нет-нет да и бросали взгляд на того солдата, который удрал, но вернулся. Командир на этот раз простил его, по предупредил, что больше не помилует, если что. Так вот подносчики украдкой и поглядывали, не сдрейфит ли этот солдат снова. Андрейчак даже подумал: «У меня в халупе дочка осталась шестимесячная — я не удираю, а он же — холостяк!»

— Слушай, кавалер, — обратился Андрейчак к Генеку Таляреку, наводчику, и кивнул головой па того, «дезертира», но так, чтобы заметил офицер-политработник, к которому обычно обращались «гражданин поручник», хотя погоны он носил без единой звездочки.

— Рядовой, протрите мины ветошью и не крутите носом в ту сторону, откуда ветер не дует, — приказал ему Анфорович.

Андрейчак не успел вытереть уже давно чистые мины, потому что подпоручник Яворский поднял руку и, резко рубанув ладонью воздух, что было силы крикнул:

— Рота!… Огонь!

— Огонь! — повторили пять командиров расчетов, и каждый энергично махнул рукой, словно держал в ней топор.

Стволы с тихим вздохом приняли мины и тут же выплюнули их вверх.

— Залп! — крикнул в телефонную трубку Ежи Жук.



— Залп! — топорща усы, повторил капрал Косьцёлек на наблюдательном пункте.

Поручник Метлицкий внимательно смотрел на секундную стрелку. В грохоте артиллерийской подготовки он различил разрывы своих пяти мин. Ему даже показалось, что он уловил их вспышки в грязно-желтом облаке глиняной пыли.

— Сейчас будет в самый раз, — проговорил Метлицкий, обращаясь к Доманьскому.

— Наших не покалечь. Перенесешь вовремя? — спросил капитан.

— Перенесу. Впрочем, я пойду с тобой, а телефонисты потянут провод.

Доманьский поправил каску, приподнялся на носки, чтобы хоть чуточку быть повыше, и скорее пропел, чем крикнул:

— Штыки-и-и!…

— Штыки-и-и!… Штыки-и-и!… Штыки-и-и! — повторили командиры взводов и отделений, не дожидаясь конца команды.

— Примкнуть!

— Примкнуть… нуть… уть… — пронеслось по окопам, словно несколько раз щелкнул затвор, и вдруг все изумленно прошептали: — Генерал…

— Елки-палки! Верно, генерал, — повторил сержант Чайковский.

— Что, генерал?