Если бы я могла пройтись колесом по кабинету судьи Тандера, я бы это сделала.

Испанцев в составе нунциатуры теперь двое: помимо отца Фернандо, в коллегию отныне входит его соотечественник с устрашающе-благородным имечком Хуан-Карлос-Игнацио-Леон де Кабортальеза-Монтальво, уроженец Сарагосы, обладатель импозантной внешности Доминика де Гусмана в начале подвижнической карьеры, всеми силами стремящийся взобраться на место доверенного лица господина председателя. Еще в Консьержери наконец-то появился хоть один француз, доминиканец Робер Мален из Труа, занявшийся наведением порядка в библиотеке. Старая крепость вообще становилась день ото дня оживленнее — прибавилось слуг, писцов, охранников и иного полезного люда. Отец Фернандо, временно возведенный в секретари герра Мюллера, обзавелся помощником из числа послушников аббатства Сен-Жермен, поручив сему великовозрастному оболтусу таскать бумаги, чернильницы, перья и все, что может понадобиться. По мнению аскетичного отца Лабрайда, апостольская нунциатура неумолимо превращается из святой обители в разновидность Луврского дворца. Как вечер, так под дверями с неотступностью смены времен года возникают многообразные «духовные дочери» и «сыновья», прибывающие в каретах с пышными гербами, осведомители шастают, словно к себе домой, а отец Робер додумался до того, что лично сколотил и вывесил на воротах крепости огромный ящик с прямолинейной надписью «Для обращений». За ночь сие поместительное сооружение заполняется доверху.

Я оставляю Говарда со своей подзащитной в комнате для совещаний. Появился отличный шанс покончить с этим делом. Я подала ходатайство о постановлении оправдательного приговора и, едва попав в кабинет судьи, понимаю, что Одетт уже знает, что проиграла.

— Ваша честь, — начинаю я, — мы знаем, что этот ребенок умер, и это настоящая трагедия, но у нас нет ни единого доказательства злого умысла или неосторожного поведения со стороны Рут Джефферсон. Обвинение в убийстве, сделанное государством, не подтверждается и, с точки зрения закона, должно быть снято.

— Кстати! — перебил сам себя отче Лабрайд. — Лысый коротышка с черной повязкой на глазу, якобы потерянном при очередной осаде Ля-Рошели — ваша креатура?

Судья обращается к Одетт:

Спешное перебирание в памяти круга работающих на меня лиц:

— Где доказательства преднамеренности? Злого умысла?

Она увиливает от ответа:

— Моя. Жан Барбетт по кличке «Дубовый нос». Что ему понадобилось?

— Я считаю публичный призыв к стерилизации ребенка серьезным показателем.

— Пять ливров и передать вам конверт, — мой собеседник небрежно махнул в сторону груды еще не расставленных по местам вещей. — Шкатулка черного дерева, ключ привязан к крышке.

В стопке бумаг без труда отыскался небрежно свернутый и запечатанный коричневой кляксой сургуча пакет, украшенный моим именем (написанным по-французски с несколькими ошибками). Поблагодарив святого отца и мысленно пожав плечами (я относил Барбетта к числу самых ненадежных конфидентов), я забрал письмо и вернулся в свое кресло возле камина. Раз оно подождало до прибытия в Прагу, вполне подождет до сегодняшнего утра. Потом гляну, что там.

— Ваша честь, это был горький ответ женщины, которая подверглась дискриминации, — возражаю я. — Ему придали слишком большое значение в свете последующих событий. И все равно он не указывает на то, что замышлялось убийство.

А патер Лабрайд продолжал свою захватывающую повесть.

— Должен согласиться с госпожой Маккуорри, — говорит судья Тандер. — Злость — да, убийство — с точки зрения закона — нет. Если бы адвокатов привлекали к ответственности за комментарии, которые вы отпускаете в адрес судей, когда процесс заканчивается не в вашу пользу, вас всех можно было бы обвинить в убийстве. Пункт первый отклонен. Госпожа Маккуорри, ваше ходатайство о постановлении оправдательного приговора за убийство принято.

...Лишенный возможности нанести удар с одной стороны, отец Густав принялся изыскивать иное приложение своей энергии, направленной на изведение эзотерическо-еретического сообщества вокруг мадам Галигай. Случай не замедлил представиться. Как известно, если ты достаточно настойчив, судьба сама шагнет тебе навстречу, приводя нужных людей или удачно располагая обстоятельства.

Идя по коридору в сторону комнаты для совещаний, чтобы рассказать своей клиентке отличные новости, я оборачиваюсь, проверяя, нет ли кого за мной, и дальше бегу вприпрыжку. Не каждый же день течение в судебном разбирательстве об убийстве поворачивается в твою сторону. И уж точно не каждый день это случается на твоем первом разбирательстве об убийстве. Я представляю себе, как Гарри вызовет меня в свой кабинет и со свойственной ему грубоватой простотой скажет, что я его удивила. Я воображаю, как он разрешит мне отныне заниматься серьезными делами, а мои нынешние обязанности перебросит на Говарда.

— Найдите распоряжение с пометкой «Из Сорбонны», — распорядился отец Лабрайд. Я поспешно зашелестел бумагами в зеленой папке. — Оно стало второй ступенькой...

Сияя, я вхожу в комнату для совещаний. Говард и Рут поворачиваются ко мне с надеждой в глазах.

— Погодите, погодите, — я озадаченно потряс головой. — Вы хотите сказать, что герру Мюллеру удалось свалить незыблемый оплот поддержки королевы-матери — Кончини и Леонору? Почему мы ничего не слышали? Что с ними сталось? Как это произошло?

— Он отбросил обвинение в убийстве, — говорю я, улыбаясь во весь рот.

— Имейте терпение, — отец Лабрайд назидательно поднял кружку с пенящимся «Козелом». — Просили рассказать по порядку, так не рвитесь вперед. Нашли?

— Да-а-а! — Говард машет кулаком в воздухе.

Я с выражением зачел:

Рут более осторожна.

«Повеление святейшей инквизиции.

В ответ на нижайшую просьбу преподавателей и учащихся факультетов Парижской Сорбонны, находящейся под высоким покровительством Ее величества королевы-матери Марии Медичи де Бурбон, нунциатура Консьержери распоряжается провести обряд экзорцизма, направленный на изгнание злых духов, демонов и призраков, заполонивших здание Университета. Обязанность провести сей священный обряд возлагается на отцов Фернандо и Хуана, преподавателям и учащимся Университета вменяется оказывать им всевозможное всепомоществование.

— Я понимаю, что это хорошая новость… Но насколько хорошая?

Подпись: легат святейшего Папы и нунций града Парижского Густав Мюллер».

— Превосходная, — говорю я. — Убийство, совершенное по неосторожности, — это юридически совсем другой коленкор. В худшем случае — обвинительный приговор — тюремный срок минимальный, но, честно скажу, у нас такие сильные медицинские доказательства, что я буду очень удивлена, если присяжные вас не оправдают…

— Эти двое могли сами отлично справиться, — заметил рассказчик. — Но я решил глянуть, какие такие злые духи имеют нахальство резвиться посреди католичнейшего Парижа. Только собрались выезжать, является отец Густав — ему, мол, возжелалось посетить обитель учености. Ладно, захотел и захотел, отправились все вместе.

Рут бросается мне на шею.

— Спасибо!

— Подумайте только, — говорю я, — уже к концу недели все это может закончиться. Завтра на суде я скажу, что защита закончила представление доказательств, и если жюри вернутся с решением так быстро, как я думаю…

— Погодите, — прерывает меня Рут, — что?

Автор «нижайшей просьбы» ожидал святых отцов в доме, отведенном для жительства профессоров Сорбонны. По мнению отца Лабрайда, сей тип производил впечатление неумеренного живчика, более походя на великовозрастного студиозуса, нежели на ректора прославленного учебного заведения, коим являлся на самом деле. Однако первые впечатления частенько бывают обманчивы...

Я отступаю на шаг.

Мэтр Люка де Милано говорливым шариком катился по бесконечным коридорам теологического и философского факультетов, расписывая зловредные проделки духов-невидимок, и каждым словом укрепляя подозрения отца Лабрайда в том, что якобы обитающие в зданиях Университета привидения служат лишь подходящим предлогом для устроения визита братьев-доминиканцев. Мэтр де Милано, столь бойко рассуждавший о сущностях призрачных видений, ждал от приезда обитателей Консьержери чего-то иного, нежели изгнание демонов из лекционных комнат.

— Мы создали обоснованное сомнение. Это все, что нам нужно, чтобы выиграть.

Это выяснилось со всей очевидностью сразу после завершения обряда экзорцизма, когда мсье Люка пригласил святых отцов «почтить своим присутствием его скромное жилище».

— Но я не давала показаний, — говорит Рут.

— Он закрыл за собой дверь, заговорил, и трепал языком ровно час без передышки, — отец Лабрайд мученически закатил глаза. — Когда он закончил, его высокопреподобию оставалось только кликнуть стражу и прямиком отправляться в Лувр, к королеве-матери. Ибо господин ректор брал на себя смелость утверждать, будто почти все окружение живой легенды правления Валуа, как там бишь его?..

— Я не думаю, что вам стоит идти на эту трибуну. Сейчас дела идут очень хорошо для нас. Если последнее, что запомнили присяжные, — это попытка психа Терка Бауэра напасть на меня, то, считайте, они вас уже поддерживают.

— Герцога д\'Эпернона, — ненавязчивым шепотом подсказал я.

Она стоит очень-очень прямо.

— Вот-вот, его самого, вечно я путаюсь в именах французской аристократии... — закивал патер Лабрайд. — Мэтр де Милано клялся и божился, что д\'Эпернон и присные его давно уже сляпали обширный заговор, имеющий целью свержение малолетнего короля и его матери-регентши. Лист девятнадцатый или двадцатый, там перечень всех, кого изволил обвинить господин Люка.

— Вы обещали…

— Герцог де Монбазон, граф де Ла Форс, граф де Роклор, кардинал Руанский де Ла Валетт... — с все возрастающим изумлением прочел я. — Какие люди! Какие лица!

— Я обещала, что сделаю все возможное, чтобы оправдать вас, и сделала.

Рут качает головой:

— Королева-мать, когда нам удалось добиться аудиенции, а Люка снова выпалил свою историю, сложила пухлые ладони над диафрагмой и сказала то же самое: «Ах, какие имена, какие имена!.. Всех — в Бастилию!» — хмыкнул отец Лабрайд и продолжил, все более увлекаясь течением событий: — В Лувре под руководством молодого командира синих мушкетеров де Тревиля и нашего преподобного отца развернулась самая настоящая облава. Не хватало только собак, загонщиков с рогатинами и воплей «Ату их, ату!». Мэтр де Милано явно вообразил себя карающим судией, указывая все новых и новых подозреваемых, пока кардинал Руанский в отчаянии не завопил, что Люка сам принимал живейшее участие в заговоре, а теперь, уподобясь Иуде, продает бывших союзников, надеясь на милость инквизиции, чего в природе не существует, как нет сердец у камней. Остальные подтвердили, а кто-то назвал мсье де Милано выкрестом — крещеным евреем, и заявил, будто место в Сорбонне он заполучил мошенничеством, используя поддельные бумаги. Господина ректора немедленно взяли за шиворот, подвергнув дотошному расспросу касательно обстоятельств, при которых он оказался в центре заговора. У мэтра Люка внезапно случился припадок немоты, а для довершения картины всеобщего смятения явился его преосвященство Арман дю Плесси и в самых скорбных выражениях сообщил: только что в квартале Марэ на улице Бурж найден труп маркиза д\'Анкра, то есть Кончино Кончини, с перерезанными горлом. Честное слово, я думал, мадам Медичи от подобного известия хлопнется в обморок. Надо отдать ей должное, она оказалась в большей степени королевой, нежели обычной женщиной. Она даже не побледнела, зато примчавшаяся на шум госпожа Леонора ударилась в истерику.

— Вы обещали, что я смогу выступить.

От неожиданности я едва не выронил тяжелую папку:

— Но вся прелесть в том, что вам и не нужно выступать, — указываю я. — Жюри вынесет оправдательный приговор, и вы сможете вернуться на работу. Вам придется делать вид, что ничего этого не было.

— Значит, Кончини мертв?

Голос у Рут мягкий, но уверенный.

— Мертвее не бывает, — кивнул отец Лабрайд. — После такой новости Ее величество заметно потеряла интерес к происходящему и довольно поспешно удалилась в свои покои, распорядившись, чтобы судьбой арестованных занялись совместно мсье де Ля Бель и нунциатура Консьержери, ибо речь идет не только о покушении на жизнь короля и королевы, но практиковании чародейства. Герр Мюллер, воспользовавшись удачным моментом, присовокупил к числу арестованных скоропостижно овдовевшую синьору Галигай, а д\'Эпернон поднял шум, требуя, чтобы ему позволили переговорить с кардиналом Парижским.

— Вы думаете, я смогу притворяться, что ничего этого не было? — спрашивает она. — Я вижу это каждый день, везде, куда ни пойду. Вы думаете, я могу просто явиться туда и продолжить работать? Думаете, я когда-нибудь перестану быть черной медсестрой, от которой были неприятности?

«Переговорите в камере», — жестко бросила через плечо регентша.

— Рут, — говорю я недоверчиво, — я на девяносто девять процентов уверена, что присяжные посчитают вас невиновной. Чего еще вы хотите?

— Герцога словно дубинкой по голове шарахнули, так и застыл с разинутым ртом, — отец Лабрайд весьма артистично изобразил описываемую сцену. — Его преосвященство дю Плесси, который обычно шествует со столь многозначительной физиономией, будто знает все про всех, вдруг перекосился и вылетел вслед за королевой, как черт, унюхавший запах ладана. Тут любой бы смекнул, что дело нечисто, однако отец Густав слишком увлекся возней с пленными и ни на что не обращал внимания. Тогда я махнул на все рукой и бросился догонять Армана дю Плесси. Поймал на парадной лестнице, сцапал за сутану и задал всего один вопрос: прав ли я, полагая, что между ним и заговорщиками есть что-то общее?

Она наклоняет голову:

— Вы до сих пор не понимаете?

«Да и нет, — ответил этот непостижимый тип. Глянул эдаким печальным взором непризнанного святого и обреченно добавил: — Вы поторопились. Как же вы поторопились, господа, теперь придется все исправлять...» И поскакал вниз через три ступеньки, а я остался ломать голову — в чем мы поторопились и что такое намеревается исправлять господин парижский кардинал? Впрочем, на следующий день мы получили часть ответа: посаженный в Бастилию д\'Эпернон отдал Богу душу. Кто-то, не мудрствуя лукаво, проткнул его стилетом. Отец Густав бросился лично допрашивать стражу, те в один голос твердят: заключенный настойчиво призывал исповедника, но местный капеллан его не устраивал, вынь да положь кардинала дю Плесси! Так всем надоел своими криками, что собрались послать за кардиналом, а тут он сам вкатывает в тюремный двор в карете четвериком. Прошел в камеру, поговорил с д\'Эперноном и отбыл. Стражник, что выпускал дю Плесси и выпускал обратно, клянется всеми святыми и собственным жалованьем, что герцог после ухода этого, с позволения сказать, исповедника, был вполне жив и здоров, только злился на весь свет.

Я знаю, что она имеет в виду.

— Я бы тоже злился, — согласился я. — Из Лувра да в Бастилию, да впереди брезжит близкое знакомство с инквизицией — веская причина для потери душевного равновесия. Тем более старый герцог помнит времена, когда он, с попустительства короля Генриха Третьего единолично правил Францией... Надо полагать, господин легат приступил к поспешному допросу тех узников, что еще оставались на местах?

А именно, все то, о чем я отказалась говорить в суде: каково это — знать, что ты являешься мишенью из-за цвета своей кожи. Самоотверженно трудиться, быть безупречным работником и, несмотря на это, стать жертвой предрассудков.

— Само собой, — не разочаровал меня отец Лабрайд. — Расследование смерти д\'Эпернона свалили на де Ля Беля и коменданта Бастилии, который от страха вообще перестал соображать и на любое обращенное к нему слово выкатывал глаза, рявкая: «Будет исполнено!» Первым в допросный зал потащили де Монбазона, он продержался с полчаса, утверждая, что о каком-либо заговоре слышит первый раз, но, чуток поболтавшись на дыбе, стал куда разговорчивее. Однако он утверждал, что им в голову не пришло бы злоумышлять на жизнь короля и королевы-матери, они, мол, просто хотели скинуть Кончини, вообразившего, что Франция принадлежит лично ему. Такое стремление я бы нашел даже похвальным, ибо нет ничего худшего, нежели рвущийся к власти временщик, подзуживаемый алчной женщиной...

Да, я говорила, что у нее будет возможность рассказать присяжным свою версию случившегося. Но какой в этом смысл, если мы уже дали им крючок, на который они могут вывесить освобождение от обвинения?

Отец Лабрайд прервал рассказ, чтобы посмотреть в мелко застекленное окно, за которым серая хмарь ноябрьской ночи неспешно перерождалась в блеклый голубенький рассвет, чуть подкрашенный оранжевым.

— Подумайте об Эдисоне, — призываю я.

— Новый день, — задумчиво и чуть патетически изрек он. — Новый костер...

Я поперхнулся и судорожно закашлялся.

— Я думаю о сыне! — вскипает Рут. — Я думаю о том, кем он будет считать мать, которая не может за себя постоять. — Она прищуривается. — Я знаю, как работает закон, Кеннеди. Я знаю, что государство несет бремя доказывания. Еще я знаю, что вы должны пустить меня на свидетельскую трибуну, если я прошу об этом. Поэтому, я думаю, вопрос стоит так: вы собираетесь выполнить свои обязанности или станете очередным белым, который меня обманул?

— Отче, в следующий раз, как соберетесь отколоть что-нибудь в духе Томаса де Торквемады, не забудьте предупредить, ладно? Какие костры? Тут и без того забот хватает...

Я поворачиваюсь к Говарду, который наблюдает за нашей перепалкой, как будто тут финал открытого чемпионата США по теннису среди женщин.

Про себя я решил, что обязательно расскажу отцу Лабрайду про мимолетные знакомства с пражским гетто, Големом и Холодной Синагогой — пусть на досуге позавидует, а то до сих пор уверен, будто вся нечисть мира сохранилась только в горах его родимой Шотландии.

— Говард, — говорю я ровным голосом, — не мог бы ты выйти на минуту, чтобы я могла поговорить с клиентом наедине?

— Будет костер, — настырно повторил отец Лабрайд. — И не один. Слушайте дальше, там такое началось...

Он задирает подбородок и выскальзывает за дверь. Я поворачиваюсь к Рут:

Я пошевелил кочергой начавшие затухать угли в камине, забросил мешавшую папку под кресло, уселся поудобнее и приготовился внимать, как под проницательным оком инквизиции раскрываются тайны французской столицы.

— Какого черта? Сейчас не время отстаивать принципы. Вы должны довериться мне. Если вы сейчас выйдете и начнете говорить о расах, то собьете присяжных с выгодных нам мыслей. Вы будете говорить о проблемах, которые им неудобны. К тому же вы расстроены и злитесь, что прекрасно видно, и это еще больше оттолкнет их от вас. Я уже сказала все, что присяжные должны услышать.

— Кроме правды, — говорит Рут.

— О чем вы?

КАНЦОНА ПЕРВАЯ

— Я пыталась реанимировать ребенка. Я говорила вам, что не трогала его. Я так всем сказала. Но это неправда.

Рассыпанная мозаика

У меня внутри все переворачивается.

Пражане не замедлили откликнуться на приезд господина папского легата. На следующее же утро ворота нашего дома на Градчанской украсились живописной композицией: некие личности (явно обладавшие художественным вкусом и чувством стиля) развесили на бронзовых завитушках с десяток дохлых сорок. Причем не просто развесили, а не поскупились накупить тонких позолоченных шнурков и соорудить петлю для каждого трупика. Черно-белые пташки расположились по кругу, в центре же на обрывке обычной размочаленной веревки болтался здоровенный смоляной ворон с брюхом, щедро вымазанным белой краской.

— Почему вы не сказали мне об этом раньше?

— Очень символично, — холодно процедил отец Фернандо, созерцая некротический натюрморт. — Полагаю, сие призвано изображать нас, доминиканцев?

— Сначала я лгала, потому что боялась потерять работу. Потом я лгала, потому что не знала, можно ли вам доверять. А потом каждый раз, когда я пыталась сказать вам правду, мне становилось стыдно, и чем дольше я молчала, тем труднее было об этом заговорить. — Она вздыхает. — Вот что я должна была рассказать вам в первый же день. Я не должна была прикасаться к ребенку — так было записано в медицинской карточке. Но когда он посинел, я развернула его. Я взяла его на руки. Я похлопала его по ступням и повернула на бок. Я делала все, что нужно делать, когда пытаешься привести ребенка в чувство. Затем я услышала шаги и снова завернула его. Я не хотела, чтобы кто-нибудь увидел, что я делаю то, что мне запретили.

— Надо снять это добро, пока отче Густав не видел, — зачем лишний раз искушать судьбу, дразня нашего Великого инквизитора? Я оглянулся, ища, на кого бы свалить неблагодарную работу по очищению решетки. — Герр Альбрехт! Идите сюда, полюбуйтесь, как вас встречают!

— Зачем переписывать историю, Рут? — спрашиваю я, помолчав. — Да, услышав это, присяжные могут решить, что вы изо всех сил старались помочь ребенку. Но они могут подумать и то, что вы ошиблись и сделали что-то такое, отчего он умер.

Альбрехт фон Цорн. То ли немец, то ли швейцарец, то ли не разбери кто. Человек войны, давно потерявший всякий интерес к тому, за кого и ради чего он сражается. Характером напоминает флаг Тифенбахского полка аркебузиров: лицевая часть полотнища несет изображение латинского креста и ключей святого Петра, если же знамя в нужный момент вывернуть, как наволочку, получится протестантская хоругвь с евангельским изречением на немецком языке...

— Я хочу, чтобы они знали: я выполнила свои обязанности, — говорит она. — Вы все говорите, что это не имеет ничего общего с цветом моей кожи… что это вопрос моей компетентности. Так вот, в дополнение ко всему прочему я хочу, чтобы они знали, что я хорошая медсестра. Я пыталась спасти этого ребенка.

Отец Густав наткнулся на фон Цорна и его отряд, незамысловато именующий себя «Черной Сворой», где-то под Штутгартом, в бытность свою председателем тамошнего инквизиционного суда. Местный герцог собирался повесить вояк — они оказались на проигравшей стороне и вдобавок изрядно набедокурили в захваченном городе. Святой отец решил, что, коли Свора будет ему обязана, лучшей охраны на всем свете не найти, и, как ни странно, не ошибся. Вчера, наверное, добрая половина Малой Страны дефилировала под нашими воротами, зачарованно внимая, как герр Альбрехт устраивает разнос своим подчиненным, что оставались в Праге для охраны отца Алистера. В какой-то миг я не без оснований решил, что выволочка грозит закончиться гибелью незадачливых ландскнехтов и утром под нашими окнами будут валяться остывающие трупы со следами насильственной смерти.

— Вам кажется, что вот сейчас вы выйдете на свидетельскую трибуну, расскажете свою историю и сможете управлять процессом… Только здесь все работает не так. Одетт разорвет вас в клочья. Она сделает все, чтобы выставить вас лгуньей.

А тут пожалуйста, сороки!

Рут смотрит на меня.

Мрачноватый и обычно неразговорчивый капитан швейцарцев чуть свысока кивнул нам с отцом Фернандо, коротким понимающим смешком оценил добавление к воротной решетке и ушел, вскорости пригнав парочку проштрафившихся давеча солдафонов, долженствующих навести порядок. Птиц отвязали, небрежно покидали в мешок и оттащили на задний двор. Один из гвардейцев украдкой выдернул у ворона маховые перья — похоже, решил украсить ими шляпу. Отец Фернандо, убедившись, что повсюду вновь торжествует благолепие, с достоинством удалился — полгода обитания в Консьержери и общество отца Густава, к сожалению, сделали из него редкостного лицемера.

— Пусть лучше меня считают лгуньей, чем убийцей.

Во дворе царил собачий холод, лужи подернулись тонким ледком: близилась зима. Нормальный человек вряд ли бы стал торчать поутру на стылом ветру и уже давно отправился бы завтракать, но сейчас мне не хотелось ни есть, ни спать, несмотря на бессонную ночь, скоротанную за повествованием отца Лабрайда. Я собирался перечитать добравшееся из Парижа письмо мсье Барбетта, причем заняться этим в таком месте, где меня никто не сможет застать врасплох. Накорябанная размашистым почерком не слишком грамотного, но усердного человека бумажка таила в себе нешуточную опасность и, развернув ее, я невольно покосился по сторонам.

— Если вы встанете и огласите другую версию, не совпадающую с той, которую мы уже представили, — старательно растолковываю я, — вы потеряете доверие. Я потеряю доверие. Я знаю, что для вас лучше. Мы не просто так называемся адвокатами, вы должны прислушиваться ко мне.

«Девица Тарбуа Марлен — весьма похожа на требующуюся вам особу.

— Я устала выполнять приказы. Последний раз, когда я выполнила приказ, я вляпалась в эту историю. — Рут складывает руки. — Завтра вы выставите меня на эту трибуну, — решительно говорит она, — или я скажу судье, что вы не даете мне свидетельствовать.

И в эту секунду я понимаю, что проиграю это дело.

Родилась приблизительно в феврале или марте 1593, на первой неделе мая ее подкинули к дверям монастыря кармелиток, что в деревушке Шуази-ле-Руа, около лье от Парижа. При ней не имелось никаких записок, рваных пеленок с гербом, золотых крестиков и прочих примет. Обычный младенец — судя по всему, незаконное творение какой-то небогатой горожанки или крестьянки. Имя и фамилию ей дали монашки. Выросла тихая, послушная девочка. После совершеннолетия по ходатайству аббатисы ее пристроили горничной в дом Кончини, где она пребывает посейчас. О родителях не имеет ни малейшего представления, никогда не пыталась узнавать об их судьбе или разыскивать.

Однажды вечером, готовясь к суду, Рут и я работали в кухне, а кипящая энергией Виолетта носилась кругами по дому, играя в единорога. Ее радостные вопли то и дело вклинивались в наш разговор, но вдруг крик радости сменился криком боли. Через секунду Виолетта заплакала, и мы бросились в гостиную. Она лежала на полу, из виска текла кровь.

Теперь — некоторые события, возможно, связанные с малышкой Марлен.

У меня задрожали колени, но я не успела даже руки к дочери протянуть, как Рут подхватила ее и зажала рану краем блузки.

Примерно в те же дни неподалеку от монастыря выуживают тело молодой женщины, не утопленницы — задушенной. Местные представители закона пытаются выяснить имя и происхождение жертвы, им везет — парижское семейство Румеркур с осени минувшего года разыскивает исчезнувшую неизвестно куда Мадлен Румеркур, двадцати с небольшим лет, младшую дочь, белошвейку в мастерской мадам Фаннюш. Описания выуженной покойницы и пропавшей девицы вроде совпадают, вызывают главу семейства, он под присягой подтверждает, что неизвестная — его дочь.

— Ой-ой-ой, — успокаивающе заворковала она, — что у нас случилось?

— Я поскользнулась, — икая, ответила Ви. Ее кровь пропитывала блузку Рут.

В апреле 1592 года Мадлен Румеркур угодила к инквизиторам, в коллегию округа Иври. Ее обвиняли в соучастии — кто-то из уже обвиненных назвал ее имя. Мадлен продержали за решеткой до сентября, и выпустили, якобы не найдя поводов для обвинения. Она вернулась домой. Родные утверждают, что во время пребывания в тюрьме Мадлен, девушка и без того впечатлительная, слегка повредилась разумом. 22 ноября, на святую Цецилию, в сопровождении двоюродной сестры и подружки она отправилась к праздничной мессе и, затерявшись в толпе, пропала. Больше ее никто не видел, где она находилась и что делала с ноября 1592 по май 1593 года — неизвестно.

— Я вижу тут маленький порезик, — спокойно сказала Рут. — Но ничего, сейчас я тебе помогу.

Мне удалось найти кое-кого, кто помнит эти события, и я получил два намека. Первый: Мадлен выбралась на свободу благодаря кому-то из инквизиторов или их помощников, испытывавших к ней симпатию определенного рода. Второй: покойница из Сены, как утверждали те, кто ее осматривал, недавно родила. Есть ли тут какая связь — судите сами. На всякий случай сообщаю имена людей, входивших в трибунал Иври или имевших к нему отношение...»

Дальше шел список из полутора десятков имен, однако меня интересовало одно-единственное, и оно там имелось. Возгордившись, я почувствовал себя кем-то вроде ученого математика из Сорбонны, только что успешно доказавшего сложнейшую теорему. Мсье Барбетт превзошел все возложенные на него ожидания. Как ему удалось забраться в архивы инквизиции в Иври? Что мне теперь делать с человеком, знающим слишком много, и письмом, под завязку начиненным возможными нешуточными проблемами?

И она начала гонять меня по моему собственному дому, раздавая указания. Я принесла влажную чистую тряпку, мазь с антибиотиком и пластырь-бабочку из аптечки. Виолетту она не отпускала и ни на секунду не прекращала с ней разговаривать. Даже предлагая съездить в Йель-Нью-Хейвен, проверить, не надо ли наложить швы, Рут оставалась хладнокровной и взвешенной, хотя я продолжала сходить с ума, думая, не останется ли у Виолетты шрам, не арестует ли меня Служба по делам детей за то, что я плохо следила за ребенком, или за то, что позволила ей бегать в носках по скользкому деревянному полу. Когда выяснилось, что Виолетте нужно наложить два шва, она цеплялась не за меня, а за Рут, которая пообещала ей, что если мы будем петь очень-очень громко, то она ничего не почувствует. Мы втроем во все горло затянули «Отпусти и забудь» из «Холодного сердца», и Виолетта не плакала. Позже вечером, когда она со свежим бинтом на лбу заснула в своей кроватке, я поблагодарила Рут.

Рисковать не хотелось и доказательства мне тоже не требовались. Достаточно знать и ничего больше. Бумага хорошо горит, а огонь — лучшее из известных мне средств заметания следов и уничтожения улик. Посланию из Парижа не суждена долгая жизнь, оно выполнило свое предназначение и может упокоиться в пылающей могиле.

— Вы мастер в своем деле, — сказала я ей.

— Я знаю, — ответила она.

Разорвав конверт и вложенную в него записку, я преувеличенно тщательно ссыпал клочки в разведенный на заднем дворе костерок, положил себе не забыть по возвращении в Париж разобраться с Барбеттом, и бодро зашагал к черному входу в особняк. Есть письмо — есть проблемы, нет письма... Впрочем, от проблем все равно никуда не денешься. Зато теперь у меня имеется кусочек от созданной лет двадцать назад и рассыпавшейся мозаики. Где одна разгадка, там и остальные, глядишь, соберу по частям всю замысловатую картину. Значит, мадемуазель Марлен Тарбуа, она же, возможно, Марлен Румеркур...

И это все, чего она хочет. Чтобы люди знали, что с ней поступили несправедливо из-за цвета ее кожи, и чтобы ее репутация медика осталась незапятнанной, даже если ее омрачит обвинительный приговор.

Завтрака мне не досталось. Стоило войти, как я неосмотрительно попался в коридоре на глаза отцу Густаву, выглядевшему мрачнее обыкновенного.

— Пьешь в одиночестве, — говорит Мика, когда приходит домой из больницы и находит меня в темноте в кухне с бутылкой «Сира». — Это, знаешь ли, первый признак.

— Вас-то мне и надо, — свирепо буркнул он вместо обычного «доброе утро». — Садитесь, напишете кое-что.

Я поднимаю бокал и делаю большой медленный глоток.

Возвращение господина папского легата в Прагу расставило нас по прежним должностям: отца Фернандо — в инквизиторы-дознаватели, меня — в секретари и нотариусы. Отец Фернандо, впрочем, только порадовался этому обстоятельству: бюрократические хлопоты нагоняли на него непреодолимую скуку и сонливость, из-за чего обширный архив Консьержери пришел в частичное небрежение, а мне грозили долгие дни единоборства с протоколами, приговорами и relatio — записями добровольных признаний еретиков.

— Чего?

 Без долгих разговоров устроившись за столом, я придвинул поближе чернильницу и бумагу, и замер, вопросительно глядя на свое начальство в ожидании начала диктовки.

— Зрелости, наверное, — отвечает он. — Тяжелый день на работе?

— Не на этом, — герр Мюллер извлек из плоской шкатулки, украшенной по углам золотыми накладками, большой пергаментный лист, горделиво отсвечивающий внушительными красными печатями папской курии. Я едва не присвистнул вслух — знаменитый «Le carte blance», булла ватиканского распоряжения, подписанная лично папой Павлом V, однако незаполненная! Могущественная штука, вне зависимости от того, в чьи руки попадет. Отцу Густаву как-то удалось ее раздобыть, и спорю на месячное жалование, что одним листом он не ограничился. Полетят головы и вспыхнут костры, прав отче Лабрайд...

— Все началось отлично. Даже великолепно. А потом очень быстро полетело к черту.

— Пишите, — выдернул меня из размышлений суховатый голос герра Мюллера с его неистребимым немецким акцентом. — «Мы, папа и епископ Рима Павел Пятый, по представлению инквизиции в лице нашего легата и нунция преподобного отца Густава Мюллера даем санкцию на арест кардинала Луиджи Маласпина и следствие по его делу...»

Мика садится рядом и ослабляет галстук.

— Хочешь поговорить об этом? Или мне принести себе вторую бутылку?

Бездумно выведя первые слова, я глянул на написанное, остановился и как можно вежливее спросил:

Я придвигаю к нему вино.

— Святой отец, не поймите меня неправильно, однако я рискну уточнить — вы действительно намереваетесь это сделать?

— Я думала, оправдательный приговор уже у меня в кармане, — вздыхаю я. — А потом Рут взяла и решила все это погубить.

— Более того, я собираюсь позаботиться, чтобы господин кардинал не испытывал недостатка в приятном обществе, — злорадно хмыкнул герр Мюллер. — Посему начнем мы не с него, а с самого галантного пражского кавалера...

Пока Мика наливает себе вина, я ему все рассказываю. Начиная с того, как Терк Бауэр буквально фонтанировал ненавистью, до выражения его глаз, когда он напал на меня. От прилива адреналина, когда мое ходатайство о постановлении оправдательного приговора было удовлетворено, до признания Рут в попытке реанимировать ребенка и головокружительного осознания того, что мне придется дать Рут слово в суде, если она этого требует. Даже если это обрубит все шансы на победу в моем первом деле об убийстве.

— С делла Мирандолы? — я отложил перо, оставив распоряжение недописанным, и рискнул: — Послушайте, ваше высокопреподобие, я с вами никогда не спорил, но сегодня настал именно такой день... Позвольте заметить — вы ошибаетесь. Мирандола и Маласпина — не те люди, которые вам нужны.

— Как же поступить завтра? О чем бы я ни спрашивала Рут на суде, она все равно подставит себя. И это не говоря уже о том, что обвинитель сделает с ней на перекрестном допросе. — Я содрогаюсь, думая об Одетт, которая даже не догадывается, какое счастье ее ожидает. — Поверить не могу, что я была так близко, — тихо говорю я. — Я не могу поверить, что она все разрушит.

Мика прокашливается:

Внутри моей души раздался отчаянный предсмертный писк, напоминавший, что в случае неудовольствия господин легат не замедлит стереть возомнившего о себе секретаря в мелкий порошок и развеять скорбный прах над водами Влтавы. Отец Лабрайд и парижские записи о ходе разбирательства «дела герцога д\'Эпернона» недвусмысленно свидетельствовали: несостоявшиеся заговорщики имели самые тесные связи с Прагой, с обитателями Златой улички и с венецианским подворьем на Влашской. Между салоном мадам Галигай и господами чешскими алхимиками велась оживленнейшая переписка, обмен редкими книгами, реликвиями и экзотическими сувенирами, рецептами то ли колдовских, то ли трансмутальных зелий, на конвертах то и дело встречались надписи: «Достопочтенному рабби Льву Бен Бецалелю» (как многоуважаемый иудей позволил втянуть себя в гойское сообщество?), «Мэтру Жерому Ла Гранжу» (неудивительно, мэтр всегда ищет, где бы раздобыть денег для продолжения опытов и ради оных готов вступить в союз все равно с кем и на каких условиях), «Магистру Джону Ди», «Господину Филиппу Никсу, лично, передать в собственные руки»...

— Умная мысль номер один: может быть, тебе нужно исключить себя из этого уравнения?

Я уже достаточно пьяна, чтобы он начал понемногу расплываться у меня перед глазами, так что, возможно, я просто ослышалась.

Одно из писем вызвало у меня крайнее любопытство, и отец Лабрайд всецело разделял его. Послание, адресованное мадам Галигай, содержало весьма туманный отчет господина Никса о проведенной несколько месяцев назад попытке установить, как было написано, «устойчивую незримую связь между миром вещным и не-вещным», для чего предполагалось уговорить или заставить одну из сущностей этого самого «не-вещного мира» покинуть свое обиталище и временно переместиться на нашу грешную землю. Однако дело у мэтра и его подручных не заладилось, вызываемая тварь оказалась с норовом: перетащить они ее перетащили, а удержать и придать какие-либо вещественные формы не сумели. Наделав изрядное количество шуму, подопытный демон удалился в неизвестном направлении. Мэтр Никс высказывал по этому поводу крайнее огорчение и выражал надежду, что следующий опыт пройдет удачнее, особенно если заранее озаботиться подготовкой всех необходимых компонентов.

— Что-что?

— Ты не была близко. Рут была.

Я фыркаю:

Упоминание о «компонентах» мне здорово не понравилось. Знаем, знаем, что обычно кроется под сим непритязательным наименованием: мох, снятый с человеческого черепа, выкопанного в новолуние из неосвященной могилы, печень черной кошки, только что принесшей семерых котят, рука повешенного убийцы... Почему чернокнижники так обожают возиться с подобной гадостью?

— Да какая разница, как говорить! Мы обе выигрываем, или обе проигрываем.

— Но у нее на кону больше, чем у тебя, — мягко говорит Мика. — Ее репутация. Карьера. Жизнь. Для тебя, Кеннеди, это первый по-настоящему важный суд. Но для Рут это самое важное, что есть в жизни.

Все же мэтру Никсу удалось частично добиться своего. В письме черным по белому сказано: «Инфернальное существо вступило в пределы мира тварного». Нет ли прямой связи между этим событием и тайной, разделенной между мною и отцом Алистером — о существовании в Праге некоего демона по имени Леонард?

Я ерошу волосы.

— А умная мысль номер два?

— Что, если для Рут лучше не выигрывать это дело? — отвечает Мика. — Что, если для нее это так важно не из-за того, что она скажет… а скорее из-за того, что ей наконец дадут шанс высказаться?

Я понимал, что начинаю безнадежно запутываться, а обратиться за помощью мне не к кому. Среди моих расплывчатых подозрений только одно заслуживало наименования относительно стойкого: я почему-то верил, что ни делла Мирандола, ни кардинал Луиджи, несмотря на все свои странности и кружащие вокруг них слухи, не причастны ни к каким темным делишкам. Да, они участвовали в местных интригах — так кто в нынешние трудные времена не пытается сделать себе имя или увеличить состояние, используя не совсем законные средства?

Стоит ли говорить то, что тебе хочется сказать, если это приведет тебя в тюрьму? Если этим ты подписываешь себе приговор? Это идет вразрез со всем, чему меня учили, со всем, во что я верю.

Эти путаные соображения я рискнул высказать герру Мюллеру, но оправдательная речь получилась не слишком убедительной. Господин папский легат дал себе труд выслушать мое невразумительное бормотание и вкрадчиво осведомился:

Но судят не меня.

— Ап Гвиттерин, тут до меня дошли слухи, что вас частенько видят в обществе мсье Штекельберга, да и в Лобковицах к вам относятся более чем любезно...

Я прижимаю пальцы к вискам. Слова Мики звучат у меня в голове.

— Это Штекельберга видят в моем обществе, — огрызнулся я. — Вам ли не знать, что через него мы получаем свежайшие новости с политических верхов? Визиты к итальянцам?.. Всем известно, что господин секретарь инквизиции изрядно недолюбливает своих работодателей, при нем можно высказываться открыто, а сие обстоятельство работает опять же нам на руку. Скажете, не так?

Он берет свой бокал и выливает его содержимое в мой.

— Тебе это нужно больше, чем мне, — говорит он и целует меня в лоб. — Не засиживайтесь допоздна.

— Скажу, что вы замечательно умеете выдумывать правдоподобные оправдания любым своим поступкам, — покачал головой мой зловещий патрон. — Продолжайте в том же духе и радуйтесь — вам удалось меня заинтересовать своими россказнями. Позвольте уточнить: по вашему мнению, обитатели венецианского посольства — ангелы во плоти?

В пятницу утром, торопясь на встречу с Рут на парковке, я проезжаю мимо памятника Сенгбе Пье в парке возле здания мэрии. Сенгбе Пье — раб, участвовавший в восстании на «Амистаде». В 1839 году судно перевозило группу африканцев, захваченных у них на родине, для продажи в рабство в Карибском море. Африканцы подняли мятеж, убили капитана и кока и потребовали от оставшихся на борту моряков направиться назад в Африку. Но те обманули африканцев и взяли курс на север, где на корабль поднялись американские военные. Африканцев отправили в Нью-Хейвен и заточили в тюрьму в ожидании суда.

Африканцы восстали потому, что услышали рассказ мулата, будто бы белый экипаж планировал перебить черных. Белые на борту верили, что африканцы были людоедами.

— «Нет праведного ни одного», — ввернул я цитату из Писания. — Невозможно жить в Праге и не оказаться втянутым в борьбу между власть имущими или между приверженцами той или иной религиозной конфессии. Осмелюсь повторить — вы ищете не там. Даже алхимики и доктора многоразличных оккультных наук со Златой улички не годятся на роль серьезной добычи. Это кто-то из Градчан, из замка наместников... Либо же человек, которого нам просто не приходит в голову заподозрить.

Обе стороны были не правы…

Когда я добираюсь до стоянки, Рут, даже не посмотрев мне в глаза, быстрым шагом идет к зданию суда, Эдисон вместе с ней. Я догоняю ее и хватаю за плечо.

— Он сказал то же самое, — с неожиданно серьезным видом кинул отец Густав.

— Кто?

— Вы все еще хотите это сделать?

— Думаете, я за ночь могла передумать? — спрашивает она.

— Арман дю Плесси, нынешний кардинал Парижский. Кстати, слышали что ему высочайше пожаловали титул герцога де Ришелье?

— Я надеялась, — признаюсь я. — Я прошу вас, Рут, не нужно.

— Мама?

Эдисон заглядывает ей в лицо, потом растерянно смотрит на меня.

— Слышал. Я прекрасно осведомлен, кто такой его преосвященство дю Плесси, — сердито сказал я. — Какое отношение он имеет к делам Праги?

Я приподнимаю брови, как бы говоря: «Подумайте, что вы делаете с ним».

Рут берет сына под руку.

— Такое же, как и к заговору д\'Эпернона, о котором вы наверняка уже все разузнали, — легкомысленно, чего за ним обычно не водилось, хмыкнул герр Мюллер. — Этот предприимчивый молодой человек решил, что просто обязан прикинуться сочувствующим заговорщикам, войти в их конклав, а затем развалить его изнутри. К сожалению, его далеко идущие планы разрушила не вовремя проснувшаяся совесть господина ректора Люка де Милано. Впрочем, вряд ли тут может идти речь о совести. Боязнь разоблачения и стремление избежать скамьи подсудимых — вот что двигало мэтром де Милано, ныне пребывающим под охраной надежных стен монастыря Сен-Мишель.

— Пойдем, — говорит она и идет дальше.

Толпа перед зданием суда увеличилась: теперь, когда СМИ сообщили, что сторона обвинения закончила представлять доказательства, вкус крови становится сильнее. Краем глаза я вижу Уоллеса Мерси и его свиту, продолжающих свой пикет. Возможно, мне следовало натравить Уоллеса на Рут: может быть, он сумел бы убедить ее склонить голову и дождаться, пока свершится правосудие в ее пользу. Но опять же, зная Уоллеса, я не поручусь, что он отказался бы от возможности высказывать свое мнение. Он бы, скорее всего, предложил помочь написать для Рут речь.

— И что он там делает? — поневоле хмыкнул я, уже догадываясь об ответе. — Замаливает грешки молодости? Кто он все-таки такой, этот досточтимый сорбоннский ректор — невинная жертва обстоятельств, злостный обманщик или?..

Говард нервно ходит перед залом суда.

— Итак, — говорит он, завидев нас, — мы заявляем, что закончили? Или…

— Да, — я говорю прямо. — Или.

— Всего понемногу, — задумчиво откликнулся святой отец. — Да, он происходит из семьи флорентийских евреев-ростовщиков, начинал с мелкого мошенничества, пару раз попадался, сидел за решеткой, затем вдруг бросил все, сменил веру и имя, подался в Болонью, в тамошний Университет. За пять или шесть лет успешно закончил оный, вполне заслуженно получив титул доктора философии и место учителя при дворе какого-то тамошнего знатного сеньора. Женился, жена умерла, оставив дочку, и, когда ребенок подрос, мэтр Люка повторил давний трюк: не говоря худого слова, собрал вещички, бросил покровителя и отправился ловить удачу в Париж. Случилось это пятнадцать лет назад, из них последние восемь годков мэтр Люка успешно ректорствовал в Сорбонне, а заодно водил тесное знакомство с упомянутым д\'Эперноном и его друзьями, разузнавшими кое-что о его прошлом. Поскольку за мсье де Милано ходила слава человека не слишком надежного, герцог позаботился о том, чтобы господин ректор держал язык на привязи, не оспаривал получаемые распоряжения и не вздумал снова удалиться в неведомые пределы. Угадайте, каким способом?

— На всякий случай, может, вам будет интересно узнать: Бауэры вернулись. Уже сидят в зале.

— Спасибо, Говард, — говорю я с нескрываемым сарказмом. — Теперь я чувствую себя еще лучше.

— С помощью ребенка? — предположил я. — Мэтр Люка, надо полагать, был хорошим отцом? — герр Мюллер снисходительно кивнул. — Тогда самое надежное решение: похитить отпрыска, поместить в недосягаемое место, и время от времени позволять опечаленному родителю получать весточки от чада. Будет вести себя хорошо — расщедриться на свидание и так далее.

За несколько минут до появления судьи я обращаюсь к Рут еще раз.

— Люди герцога продали дочь Милано во Двор Чудес, — невозмутимо продолжал отец Густав, а меня слегка передернуло: парижский Двор Чудес, воровской квартал — не самое лучшее место на земле, уж точно неподходящее для проживания малолетней девочки из хорошей семьи. — Иногда мэтру разрешали видеть ее. Она, разумеется, понятия не имела, кто ее родители, куда они делись и почему она находится тут. Из нее вырастили неплохую, как меня заверяли, воровку, но в один прекрасный день она попалась с поличным. Сумма похищенного оказалась довольно кругленькой — она с приятелями рискнула обчистить ювелирную лавку...

— Дам вам только один совет, — шепчу я. — Будьте хладнокровны и спокойны, насколько это возможно. Обвинение обрушится на вас, как только вы повысите голос. Отвечайте мне так, как отвечали Одетт во время перекрестного допроса.

— Тюрьма, ссылка или казнь? — деловито уточнил я.

Она смотрит на меня. Наши глаза встречаются лишь на мгновение, но этого достаточно, чтобы я увидела в них проблески страха. Я открываю рот, намереваясь удержать ее, но вспоминаю, что сказал Мика, и говорю:

— Удачи.

— Ее приговорили к повешению, — герр Мюллер со скорбной миной возвел очи горе и перекрестился. — Люка, узнав, что дочка влипла в такую неприятность, бросился за помощью к герцогу, но тот не успел ничего сделать... или не пожелал, сочтя, что ректор достаточно крепко сидит на крючке и с ним теперь легко справиться без шантажа. Никому не известную воровку, означенную в документах судопроизводства как «Жоан Пикотен», вздернули, а через несколько дней мэтр де Милано принял решение отомстить всем своим врагам, невзирая на чины, лица, навсегда погубленную репутацию и собственную жизнь. Что и проделал. Д\'Эпернон мертв, де Монбазон и де Ла Форс казнены, прочих наградили различными сроками заключения, лишением имущества, высылкой из страны... Неплохой венок на могилку падшей дочурки. Мсье де Милано, которому не понадобилось дважды намекать на то обстоятельство, что у погибших имеются семьи и влиятельные друзья, с нашей небольшой протекцией сменил мантию ректора Сорбонны на рясу бенедиктинца и имя брата Жана. Можно сказать, ему повезло: Сен-Мишель не отличается чрезмерно строгими порядками, там есть хорошая библиотека, и у него будет вдоволь времени поразмыслить о всем сделанном и помолиться за душу покойного отпрыска.

Потом встаю и вызываю Рут Джефферсон.

— А Кончини и Галигай? — рискнул напомнить я. — Маркиз д\'Анкр погиб, это я знаю, хотя неясно, при каких обстоятельствах. Что сталось с его женой?

На свидетельской трибуне она почему-то кажется меньше, чем есть на самом деле. Волосы ее, как обычно, собраны в пучок на затылке. Замечала ли я раньше, как строго она выглядит? Ее руки крепко сжаты и лежат на коленях. Я знаю, что так она пытается сдержать дрожь, но жюри это неведомо. В их глазах это проявление чопорности, надменности. Клятву она произносит спокойно, не выказывая никаких эмоций. Я знаю: это потому, что она чувствует себя выставленной на обозрение. Но застенчивость может быть ошибочно принята за высокомерие, и это будет роковой ошибкой.

— Рут, — начинаю я, — сколько вам лет?

— Она надоела королеве, стала позволять себе слишком многое, а потому... — отче Густав рассеянно махнул рукой. — Мадам Леонора никого больше не побеспокоит.

— Сорок четыре, — отвечает она.

— Где вы родились?

Я решил в кои веки проявить благоразумие, не уточняя, каков был конец давней фаворитки королевы. Все равно парижские новости не преминут доползти до нашего захолустья.

— Гарлем, в Нью-Йорке.

— Вы там ходили в школу?

— Всего пару лет. Потом я перевелась в Далтон на стипендию.

(Приписка на полях: судьба и люди оказались не слишком милостивы к госпоже Галигай. Ее судили — по отзывам очевидцев, она держалась на суде с редкостным достоинством, какового за ней ранее не замечалось, и защищалась до последнего, причем самостоятельно, отказавшись от положенного ей адвоката. Услышав решение судейских, признававших ее колдуньей и приговаривавших к отделению головы с последующим сожжением тела, она не опустилась до воплей и молений о пощаде, а заявила, что единственная ее вина — обладание умом, более быстрым и острым, нежели ум королевы Марии.

— Вы окончили колледж? — спрашиваю я.

— Да, на последнем курсе я перешла в Государственный университет Нью-Йорка, а потом получила степень по сестринскому делу в Йеле.

В какой-то мере это смелое утверждение соответствовало истине...

— Как долго длилась эта программа?

— Три года.

— При выпуске медсестры дают клятву?

Наследника семейства Кончини — Галигай, крестника Генриха IV Наваррского, лишили всех званий и почти всего имущества, стремительно переместившегося частично в королевскую казну, частично к новым любимчикам королевы — де Люиню и Бассомпьеру. В жизни французского двора перевернулась очередная страница, теперь всех занимало предполагаемое заключение брачного контракта между дофином Людовиком и испанской принцессой Анной. Так проходит земная слава!)

Она кивает.

— Она называется клятва Флоренс Найтингейл, — говорит Рут.

— Так что удалось разузнать его эманенции дю Плесси, благодаря чему на нас вновь снизошло счастье лицезрения в Праге его высокопрео... преподобия господина легата? — вернулся я к прерванному разговору.

Я представляю суду лист бумаги и показываю ей.

— Это клятва?

— Да.

— Не стройте из себя прожженного подхалима, — скривился святой отец, хотя мне показалось, что он доволен. — Его бойкое преосвященство дю Плесси, вращаясь среди заговорщиков, пришел, как ни странно, к тому же выводу, что и вы — где-то в Праге кто-то дергает за ниточки, а мы видим лишь последствия этих дерганий. Поэтому сегодня я собираюсь перерезать часть этих ниток и посмотреть, что будет. Не переживайте, кара вполне заслуженная: за вашими друзьями из венецианского посольства полно грешков. Начнем с синьора Маласпины.

— Не могли бы вы прочесть ее вслух?

— «Перед Богом и перед лицом собравшихся я торжественно обещаю вести жизнь, исполненную чистоты, и честно выполнять свои профессиональные обязанности; добросовестно сотрудничать с другими членами команды медсестер, добросовестно и в меру моих возможностей выполнять инструкции врача или медсестры… — тут она запинается, — которые могут контролировать мою работу».

— Чем он провинился? — обеспокоено спросил я. — На него опять сочинили очередной донос? Послушайте, ваше высокопреподобие, не каждый донос является истиной в последней инстанции, вы это хорошо знаете...

Рут делает глубокий вдох и продолжает:

— «Я буду воздерживаться от всего, что влечет за собой вред и гибель, и не стану брать или сознательно давать вредоносное лекарство. Обещаю держать в тайне все личные вопросы, относящиеся к моему ведению, и семейные обстоятельства пациентов, ставшие мне известными в ходе практики. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы поддерживать и повышать уровень своей профессии. Клянусь посвятить мою жизнь служению высоким идеалам профессии медсестры».

— А еще я знаю то, чего не знаете вы и что Маласпина предпочел бы держать в строжайшей тайне, — герр Мюллер жестом заставил меня заткнуться и внимать. — Скажем, свое настоящее имя. Его зовут Чезаре. Чезаре Маласпина, родной племянник Луиджи Маласпины, мирно почившего в феврале сего года по дороге из Рима в Прагу, куда он следовал, дабы приступить к выполнению пастырских обязанностей. Синьора Луиджи Маласпину действительно назначили кардиналом пражским, но тяготы долгого пути и преклонные годы взяли свое. Не доехав до Мюнхена, престарелый кардинал скончался, введя тем самым племянника во искушение, против которого тот не смог устоять.

Она смотрит на меня.

— Для вас как медсестры эта клятва важна?

— Значит, он приехал в Прагу под видом собственного дядюшки и с его бумагами, а Штекельберг был прав от первого до последнего слова, называя его самозванцем... — несколько растерянно подытожил я.

— Мы относимся к ней очень серьезно, — кивает Рут. — Это как клятва Гиппократа для врачей.

— Сколько вы проработали в больнице Мерси-Вест-Хейвен?

— Истинно так, — отец Густав назидательно поднял наманикюренный перст. — Редкий случай, когда ваш на редкость безалаберный приятель умудрился попасть в цель. Что, кстати, заставляет задуматься над его потрясающей осведомленностью.

— Чуть больше двадцати лет, — говорит Рут. — Это вся моя карьера.

— Где же Маласпина-младший допустил роковую ошибку? — заинтриговано уточнил я.

— Каковы ваши обязанности?

— Я неонатальная медсестра. Я помогаю принимать роды, нахожусь в операционной при кесаревом сечении, забочусь о матерях и потом, после родов, о новорожденных.

— Ему не пришло в голову, что его в чем-то заподозрят и пошлют запрос о его персоне в Ватикан. Это сделал отец Алистер и, независимо от него — я. Мы оба получили ответ, сравнили его с имеющимся в нашем распоряжении человеком, и пришли к одним и тем же неутешительным выводам, — герр Мюллер изобразил на физиономии сложное выражение скорби и сочувствия одновременно. — Кроме того, господин самозванный кардинал совершил еще одно неосторожное действие — отправил тело почившего дядюшки на родину, в Болонью. Прах синьора Луиджи благополучно свершил обратный путь, дав наблюдательным людям повод к размышлению: если в фамильном склепе почиет Луиджи Маласпина, кто тогда занимает пост кардинала в Праге? Его неведомо откуда взявшийся тезка? У меня нет особых претензий к тому, как новоявленный кардинал выполнял свои обязанности, я даже готов похлопотать, чтобы его оставили на прежнем месте — Чезаре рукоположенный священник и вполне справляется с обязанностями пастыря... Если синьор Маласпина даст вразумительные ответы на интересующие меня вопросы, — добавил он после многозначительной паузы, не предвещавшей ничего хорошего.

— Сколько часов в неделю вы работали?

— Сорок с лишним, — отвечает она. — Нас часто просили поработать сверхурочно.

— А делла Мирандола? — торопливо напомнил я. — В чем вы собираетесь обвинить его?

— Рут, вы замужем?

— Я вдова, — говорит она. — Мой муж был военным, он погиб в Афганистане. Это случилось около десяти лет назад.

— У вас есть дети?

— С этим господином дело обстоит гораздо сложнее, — отец Густав побарабанил пальцами по столешнице, оценивающе посмотрел на меня и решил, что я достоин узнать кое-что из его секретов. — Видите ли, мне удалось побеседовать с людьми, имевшими честь знать молодого Кьянти в Венеции. Их мнение о сем юноше выражалось весьма однообразно и неприглядно. Цитирую дословно: «Целеустремленный карьерист, педант, скряга, буквоед, ханжа».

— Да, сын Эдисон. Ему семнадцать.

Ее глаза загораются, она ищет взглядом Эдисона в зале.

— Это говорили про Мирандолу? — не на шутку оторопел я. — Может, они имели в виду другого человека?

— Вы помните, как пришли на работу утром второго октября 2015 года?

— Да, — говорит Рут. — Я пришла в половине восьмого утра на двенадцатичасовую смену.

— Аллесандро делла Мирандола, маркиз Кьянти, венецианец, двадцати семи лет, единственный наследник богатейшей фамилии, успешно делавший карьеру при Совете Десяти и благодаря своим качествам назначенный посланником в Прагу, — въедливо перечислил отец Густав. — Вы знаете в Праге какого-нибудь иного Мирандолу, подходящего под это описание?

— Вас назначили наблюдать за Дэвисом Бауэром?

— Да. Его мать родила в то утро. Мне поручили обычный послеродовой уход за Бриттани Бауэр и осмотр новорожденного.

— Н-нет... — промямлил я.

Она описывает осмотр и говорит, что провела его в больничной палате.

— Значит, Бриттани Бауэр при этом присутствовала?

— Тогда молчите и слушайте. Новый посланник прибывает на место службы, и тут его характер разительно меняется. Он забрасывает дела службы, превращает особняк посольства в настоящий вертеп и лупанарий, берет под свое покровительство актерскую труппу, и в довершение всего с удивительной поспешностью вступает в брак с синьорой Андреолой Фраскати-Клай, которую еще официально не признали вдовой!

— Да, — говорит Рут. — Как и ее муж.

— Во время этого осмотра вы обнаружили что-либо существенное?

— И постоянно ходит в маске... — растерянно дополнил я. — Но согласитесь, святой отец, в поступках делла Мирандолы, может, чувствуется отголосок легкого безумия или крайнего легкомыслия, однако их трудно назвать противозаконными, а тем более имеющими отношение к ереси, козлопоклонничеству или чему такому... Прага кого угодно сведет с ума.