– Пока не знаю.

– Эх, и крутая же сенсация будет, когда завтра с утра по ящику объявят! – сказал Хольгерсен с полным ртом.

– Совершенно верно.

Кьель, жуя, разглядывал Грабловски. Отправляя в рот новую порцию яичницы с колбасой, залитой кленовым сиропом, он подумал, что Паллорино придется нелегко. Полиция Виктории уже не заступится за нее, когда все это дерьмо попадет в вентилятор.

Взяв кружку, он запил проглоченное большим глотком горячего кофе – компания за столом оставила у него во рту отвратительный вкус. Когда он принялся за бисквиты, зазвонил мобильный. Кьель отложил вилку, вытер рот салфеткой и отозвался:

– Хольгерсен.

И замер, услышав новость и невольно покосившись на следившего за ним Лео.

– Понял, еду, – сказал он и нажал отбой.

– Что там еще?

– Русская переводчица, которая помогала брать показания у мертвой штрихкоднутой… Ее синий «Ярис» только что вытащили из озера Дак у шоссе, ведущего в Сук.

Глава 45

Закончив разговор с Грабловски, Энджи выругалась, стиснула руль и надавила на педаль газа: пустая лента дороги шла в гору, петляя между пологих бурых холмов c пожухшими пастбищами. Она торопилась в Кельвин. Часы на приборной доске свидетельствовали, что едет она с запасом – ярость на Грабловски заставляла мчаться очертя голову.

Сотрудничать! Вот сволочь…

Это ее история, на тысячу процентов ее личное дело! Она хозяйка своей тайны и сама поставит в ней точку.

Но ультиматум Грабловски запустил обратный отсчет: новость о том, что Энджи – не только малютка из «ангельской колыбели» и сестра неизвестной, чью ногу нашли на берегу, но еще и с треском уволенная сотрудница полиции, которая выпустила всю обойму в Спенсера Аддамса и едва не попала под суд, свяжет ей руки. Надо заглянуть в глаза Загорского раньше, чем всякие Петриковски.

Энджи утопила педаль акселератора в пол, обгоняя тащившуюся впереди фуру. На такой высоте от снежной белизны вокруг слепило глаза. Безжалостно вырубленный лес по сторонам шоссе был точно забинтован чистым снегом. У гребня горы на машину вдруг налетел сильный ветер. Дорожный знак предупреждал о крутом подъеме – впереди самая высокая точка перевала. Вскоре начался спуск, и за первым же поворотом открылась долина. Сухой мелкий снег, который ветер сдувал со склонов, лежал на асфальте небольшими заносами. Энджи нашарила бутылку с водой и сделала долгий глоток, не отрывая глаз от дороги. С похмелья она чувствовала себя неважно, но кристально-ясно понимала цель. Рубикон был перейден.

Дорога вилась среди холмов, с виду совершенно безлюдных, если бы навстречу изредка не попадались автомобили или грузовичок фермера. У Энджи снова зазвонил телефон, и она нажала кнопку на приборной доске, отвечая через хэндс-фри.

– Паллорино, – резко сказала она.

– Это Джейкоб Андерс, у нас есть новости.

Пульс у Энджи мгновенно участился.

– Слушаю.

– Нам удалось получить два профиля ядерной ДНК из пятен семени – старые лабораторные образцы были хорошо упакованы. Также мы выделили ДНК из крови на игрушечном медвежонке и детском платье, которая полностью совпадает с образцом, взятым у вас на днях в нашей лаборатории. Теперь уже нет сомнений – вы действительно та девочка, которую оставили в «ангельской колыбели».

Энджи с трудом сглотнула, одновременно справляясь с крутым поворотом: «Ниссан» повело юзом на обледенелом асфальте. Она вывернула руль и сбросила скорость.

– А может такое быть, что кровь принадлежала моей сестре-близнецу?

– Да, этого нельзя исключить. При необходимости проведем более сложные анализы.

– А найденные на кофте волосы?

– Там ДНК не годится для обычного КТП[6]-типирования, но нам удалось получить митохондриальную ДНК и из темно-каштановых волос, и из коротких пепельных. В отчетах из лаборатории от восемьдесят шестого года указано, что волосы изучены под микроскопом, но с начала девяностых мы научились использовать и образцы волос, считавшиеся непригодными для КТП. Однако, – предупредил Андерс, – митохондриальная ДНК не является уникальным идентификатором в той же степени, что и ядерная ДНК, – она передается по материнской линии. Все потомство женщины, ее братья и сестры, ее мать и родственники по линии матери имеют одинаковую митохондриальную ДНК. С другой стороны, если нет совпадения митохондриальной ДНК, можно исключить родство по материнской линии.

Энджи поколебалась.

– А моя ДНК совпадает с митохондриальной ДНК темных волос?

– Да.

Энджи буквально скрутило изнутри. Она непроизвольно вцепилась в руль.

– Значит, длинные темные волосы могли принадлежать моей матери?

– Вполне возможно.

От волнения защипало в глазах и носу – Энджи такое было внове. Откашлявшись и немного овладев собой, она спросила:

– А что там с отчетом баллистиков?

– Две пули, найденные на месте преступления, сорок пятого калибра. Следы на пулях указывают, что обе были выпущены из одного пистолета. Мы проверили данные по нашей собственной, весьма обширной базе, но совпадений нет.

– А можете отправить результаты анализов ДНК и отчет баллистиков на мой личный адрес, который я вам оставляла?

– Как раз сейчас отправляю вам письмо с приложенными файлами.

– Спасибо. Джейкоб… – Энджи не сразу решилась задать следующий вопрос: – Тот подводный эксперимент, который вы мониторите в своем кабинете… У вас есть какие-нибудь данные о том, какое расстояние отделенная от тела стопа могла проплыть в море Селиш?

– Эта нога могла приплыть откуда угодно, Энджи, – негромко и неожиданно мягко ответил Андерс. – Течения пролива Джорджия очень переменчивы, в них впадают все реки от Аляски до Вашингтона, а вдоль побережья целый лабиринт островов и бухточек. Теоретически стопа в такой кроссовке могла приплыть даже с Дальнего Востока через Тихий океан. – Он помолчал. – Письмо ушло, должно уже быть у вас во входящих.

Энджи поблагодарила и нажала отбой. Свернув к обочине, она остановилась и проверила почту на смартфоне. Бешеный боковой ветер раскачивал «Ниссан». Письмо Андерса Энджи сразу переправила Стейси Уоррингтон, после чего набрала ее рабочий телефон и оставила сообщение:

– Стейси, сегодня воскресенье, я знаю, что ты не на работе, но я сбросила тебе там кое-какие анализы ДНК и отчеты баллистиков, ты уж по возможности…

И тут ее, как порывом сильнейшего ветра, оглушило сознание, что она больше не коп.

«Меня же уволили! Я больше не работаю в управлении. Мои полномочия и удостоверение аннулированы, Стейси для меня ничего не сделает».

– Пробей их по нашей базе. Для меня. Если возникнут… проблемы, пожалуйста, сообщи мне. Стейси, я… твоя должница.

Нажав отбой, Энджи длинно выдохнула. Новая игра, новые правила. Новая жизнь. Чем ее заполнять, Паллорино не знала. Сейчас главное не делать поспешных шагов. Переключив передачу, она взглянула в зеркало заднего вида и выехала на шоссе, казавшееся особенно безлюдным в холодное зимнее воскресное утро: заснеженные поля и лес, даже коров не видно. Но вскоре снега сменились побуревшими пастбищами. Страна ковбоев и коров… Волнение и адреналин достигли пика, когда Энджи разглядела городок, похожий на форт поселенцев, выросший на берегах извивистой реки. Здесь находится тюрьма особого режима Кельвин, серая и будто размазанная по земле, как старый шрам.

Энджи свернула к съезду с шоссе.

Глава 46

Расписавшись в журнале регистрации, Паллорино получила у сотрудника тюрьмы, взглянувшего на ее удостоверение, карту официального посетителя, которую приколола к рубашке. Мобильный она оставила в машине, а пистолет проблемой не стал – служебное оружие у нее отобрал еще Веддер. Когда Энджи прошла «рамку» и ионный сканер на предмет наркотиков, охранница повела ее в комнату для посещений.

– А давно Загорскому ослабили режим? – спросила Энджи у своей спутницы, когда за ними с лязгом захлопнулась вторая электронная дверь. На поясе охранницы звенели ключи. Флуоресцентные лампы на потолке длинного коридора слегка рябили.

– Уже четыре года как, – отозвалась та. – За образцовое поведение. Учит других столярному и швейному делу. Заключенные ведь сами себя обшивают – шьют тюремную одежду, а еще джинсы и белье для компаний, у которых контракт с нашей тюрьмой.

За очередной электронной дверью оказалась общая зона для посещений, напоминающая кафетерий: ярко-синие круглые столы, привинченные к полу, а к ним привинчены круглые сиденья – где по два, где по четыре. Кое-где сидели заключенные со своими посетителями. Охрана наблюдала за ними из-за двустороннего зеркала в смежном помещении.

– Вон он, – охранница указала на крупного человека, одиноко сидевшего спиной к дверям. Он был в фуфайке и свободных штанах. Широкая спина, толстая шея. Бритая голова.

Переполняемая адреналином, Энджи поблагодарила свою провожатую. Охранница вышла, и электронная дверь за ней закрылась.

На ходу Энджи перекинула волосы вперед, закрыв карточку посетителя.

– Семен Загорский? – спросила она, остановившись за спиной заключенного.

Здоровяк повернулся и поднял голову. Ярко-голубые глаза встретились со взглядом Энджи, и внутри ее беззвучным взрывом разлетелось узнавание. У Загорского дернулось лицо, словно от удара током.

«Это он. Точно он. Человек, который подарил мне кроссовки в коробке с широкой лентой!» Глядя в ярко-голубые глаза, Энджи будто услышала голос – глубокий, звучный, раздавшийся из забытого прошлого, словно железная дверь, отгородившая ее детские секреты в тайном подземелье, только что приоткрылась на щелочку: «Эти Миле, а эти Роксане!»

Она не сомневалась, что Семен Загорский тоже видит сейчас призрак из прошлого, совсем как Майло Белкин.

Голубые глаза не отрывались от лица Энджи, а она медленно обошла стол и присела напротив, молча глядя на заключенного. Обрывки воспоминаний, как маленькие цветные бусинки, выстраивались в дорожки и оживляли давно бездействовавшие нейронные связи, складываясь в картины, в сцены, в звуки. Кедровая роща. Кусты ежевики со спелыми, сочными ягодами, вкус – кисло-сладкий взрыв во рту. Трель детского смеха, вспугнувшая птиц в густых кронах. Олень, смотревший на них, пока они собирали ягоды и маленькие желтые цветы. Блеск сверкающей морской глади за деревьями. Темная комната с решеткой на высоком окне. Женщина без лица, с длинными темными волнистыми волосами, от которой пахло травой и яблоками. Мама. Ее тихий плач… Сердце сделало перебой и забилось часто-часто, но Энджи невозмутимо разглядывала Загорского.

У него было лицо боксера, со сломанным носом и выпуклым лбом над глубокими глазницами. Ярко-голубые глаза остались такими же искрящимися и энергичными, как в ее памяти, хоть и минуло уже тридцать лет. Энджи опустила взгляд на его руки, внутренне вздрогнув от узнавания. Эти руки протягивали ей обувную коробку – форма пальцев запомнилась накрепко.

– Можете повернуть левую руку ладонью вверх? – попросила она хриплым, каким-то чужим голосом.

Он повернул руку. Голубой краб был на месте, на внутренней стороне запястья. Энджи посмотрела Загорскому в лицо.

– Роксана? – прошептал он.

Энджи почувствовала, как навернулись слезы. Прилив эмоций был настолько мощным и неожиданным, что она испугалась. Поднявшиеся в ней противоречивые чувства казались клубком любви, страха, замешательства – и горечи предательства.

Загорский двинул руку по синей столешнице, словно желая дотронуться до Энджи, убедиться, что она из плоти и крови, но тут же покосился на зеркальную стену комнаты наблюдения и убрал руку.

– Я похожа на нее? – не удержавшись, спросила Энджи. – Я похожа на мою… мать? – Она с трудом произнесла это слово, боясь, что это сон и сейчас все разлетится, как хрустальный шар, на осколки памяти, которые уже не сложишь.

Глаза Загорского повлажнели. Он кивнул.

– Да, – прошептал он, – на Анастасию.

У Энджи по спине пробежал мороз.

– Ее так звали?

Он кивнул.

Энджи смахнула случайную слезу, покатившуюся по щеке.

– А фамилия?

Загорский покачал головой, точно до сих пор не веря в реальность происходящего.

– Не знаю, – прошептал он. – Она ни разу не сказала, а я не спрашивал.

– Что с ней произошло? Что случилось с Милой?

Загорский дернулся всем телом. Взгляд снова метнулся к прозрачному стеклу. Он чего-то боялся. Энджи напряглась:

– Пожалуйста. Я должна знать.

Кончиками пальцев он коснулся своих губ с левой стороны, там, где у Энджи был шрам.

– Это вы сделали, Семен? Вы мне этот шрам оставили?

Он прикрыл глаза – может, воспоминания были слишком болезненными или мучило раскаянье – и покачал головой.

– Значит, Майло Белкин?

Глаза у Загорского полезли из орбит. В них читался ужас.

«Черт, ошибка. Срочно меняй тему, прежде чем он замолчит, вспомнив, что через два дня у него слушание об УДО и все, что он сейчас скажет, может стать основанием для нового обвинения».

– А моя мать жива? – быстро спросила Энджи, возвращая беседу в прежнее русло и стараясь, чтобы голос прозвучал нейтрально и почти утвердительно.

Загорский еле заметно покачал головой.

– А Мила?

Слезы, блестевшие у него в глазах, потекли по щекам. Загорский не вытер лица.

– Что с моей сестрой, Семен? Кто ее замучил? Это ты убил маленькую девочку и выбросил ее тело в какую-то реку или море, как мусор? Ее нога приплыла на днях в Цавассен.

– Нет! – Загорский грохнул кулаком по столу и задержал руку. Лицо налилось кровью, челюсти сжались, мышцы на шее вздулись, как канаты. – Я бы ее никогда и пальцем не тронул, – проговорил он сквозь зубы.

– Тогда кто? – дрожа от волнения, Энджи подалась вперед.

Загорский яростно глядел на нее – клокотавшие эмоции угадывались в подергивании мышц. Он боролся с собой, чтобы не заговорить. Было очевидно – ему так же нестерпимо хочется открыться, как и промолчать.

– Семен, вы же знаете, что с ней сталось, – настаивала Энджи, не отрывая взгляда от ярко-голубых глаз. Границы времени и реальности начали расплываться. – Когда-то вы о нас заботились, Сёма, любили нас с Милой… – Энджи сама поразилась, когда с языка сорвалось уменьшительное обращение. Точно женский голос позвал его: «Сёма!» Тот же голос, что пел колыбельную, а потом кричал ей забираться в бэби-бокс и сидеть тихо.

– И она вас тоже любила, Сёма! Моя мать, Анастасия.

Загорский сжал задрожавшие губы.

– Вы сожалеете о том, что случилось, правда?

Он опустил голову и уставился на свои ладони на глянцевом синем столе. Огромный человек смотрел на свои руки как на чужие, будто удивляясь тому, что эти руки могли натворить. Скованный цепью гигант, медведь в клетке. Энджи ощутила неожиданное сочувствие.

– Сёма, – она тронула его пальцы. Загорский вскинул глаза. – Скажите мне, кто это сделал, кто их замучил?

Было очевидно, что в нем происходит борьба – Загорский опасается последствий своего признания и страстно желает рассказать правду о прошлом. Внутренний конфликт – болезненный, ощутимый и мощный. Энджи охватило отчаяние – ей больше ничего не добиться. Загорский сказал все, что хотел сказать.

– Сёма, – настойчиво начала она, – это вы отец Роксаны и Милы?

Его рот изогнулся, словно от физической боли.

– Тест ДНК это покажет, Сёма. Ваша ДНК в базе данных, достаточно стандартного анализа…

– Я не ваш отец, Роксана, – прошептал он, – но я был вам больше отцом, чем он.

Энджи, будто оглушенная, перевела дыхание.

– Кто – он?

Загорский глубоко вздохнул, взглянул на зеркало, за которым, как он знал, стоят и наблюдают сотрудники тюремной охраны, и повернулся к двери. Он хочет уйти – от нее, от вопросов, от прошлого. Возможно, от чувства вины. От себя.

– Вы ее любили? Анастасию?

Загорский сделал движение встать.

Энджи схватила его за руку:

– Пожалуйста, не уходите! Подождите хоть немного! Вы подарили мне и Миле такие сиреневые кроссовки, с высоким верхом. Положили их в коробки с сиреневыми бантами. Сёма, я же помню, мы вас любили, однако в Ванкувере вы гнались за нами с пистолетом и ножом. Вы забрали мою мать и сестру…

– Я вас охранял, – проговорил Загорский очень тихо, водя глазами по комнате и подмечая малейшее движение. В глазах стояло беспокойство. – И защищал. Этого не должно было случиться. Ана учудила. Это по ее вине их с Милой убили. После такого я ничего не мог сделать, чтобы спасти ее или Милу. – Он помолчал и еле слышно добавил: – Тебе повезло, Рокси. В ту ночь Ана могла спасти только одну из вас, и каким-то чудом ей это удалось. Она едва не потеряла вас обеих… Глупость с ее стороны, вот что это было. – Он встал, глядя на Энджи с высоты своего огромного роста. – А теперь поезжай домой и прекращай допытываться. Если он узнает, что ты приезжала сюда и разыскиваешь его, он тебя убьет.

Он повернулся к двери.

– Стойте! – вскочив, Энджи схватила его за локоть. Из комнаты наблюдения в зал вышел охранник. Энджи сразу опустила руку. – Кто меня убьет?

Загорский поглядел ей в лицо сверху вниз – очень высокий человек, настоящий колосс. По происхождению и культуре, видимо, русский, но акцент иной. Надо будет покопаться в прошлом этого Сёмы, посмотреть, что на него есть, где он жил раньше, кто у него знакомые, друзья, родственники. Если надо, она найдет их всех.

– Ты должна остановиться, – повторил Загорский. – Обещай, что прекратишь свои поиски.

– Нет. Не могу. Я найду его, Сёма, кто бы он ни был. Я ведь начала кое-что вспоминать. Вот вас помню. Как вы дарили нам те кроссовки, помню. Глаза ваши, когда вы подали мне коробку, – такие нежные, добрые. От вашего взгляда у меня внутри поселилось счастье. А на днях одна из этих сиреневых кроссовок всплыла с остатками стопы Милы внутри. Канадская полиция начала расследование, они уже связали подкидыша из «ангельской колыбели» и меня, плюс моя ДНК совпала с ДНК стопы в кроссовке – полиция поняла, что у меня была сестра-близнец. Дело об «ангельской колыбели» снова открыто, вещдоки изучаются самыми передовыми методами. Отпечатки уже привели меня к Майло Белкину, а мне в затылок дышат «маунти». Не думайте остановить меня через свои связи на воле, забросав мой дом гранатами или поджарив заживо, как Стирлинга Харрисона…

Загорский побледнел. Энджи прикусила язык, но было поздно.

«Он об этом не знал! Черт, надо было промолчать. Причастность мафии к гибели Харрисонов – закрытая информация, и сообщил мне об этом Мэддокс».

– Если не вы убили мою мать и сестру, лучше назовите, кто это сделал, иначе сядете сами, – тут же поправилась Энджи. – Двойное убийство – два пожизненных срока. А слушание по УДО можете хоть в унитаз спустить, потому что вы здесь и умрете, Сёма!

Он нагнулся и одними губами шепнул ей на ухо:

– Будь осторожна, Рокси, очень осторожна. – И, повернувшись к двери, гаркнул: – Охрана! Выведите меня отсюда!

– Кто он? – заорала Энджи вслед Загорскому. – Кто хочет меня убить?

Охранник, который уже пару минут как стоял в зале, подошел выполнить требование заключенного.

– Кто был мой отец, черт вас побери?!

Загорский вышел.

Дверь за ним закрылась.

Охранница вернулась из комнаты наблюдения сопровождать Энджи до выхода. Паллорино буквально трясло.

«Человек, убивший мою мать и Милу, жив и находится где-то рядом. И ему не нравится, что я его ищу».

Глава 47

Стоя у лестницы в общем крыле, Семен Загорский прижимал к уху телефонную трубку и слушал длинные гудки. Холодная, свернувшаяся кольцами тварь, очнувшаяся от спячки, когда он увидел по телевизору репортаж о маленькой кроссовке с остатками ноги, приподнялась в животе и раскачивалась, как кобра, готовая к броску.

«Это не совпадение.

Это реальность.

Прошлое вернулось, и я оказался перед страшным выбором».

Он чувствовал себя обреченным, когда на другом конце линии сняли трубку.

– Мила? – тихо сказал он, наклонив голову к телефону, чтобы другие его не слышали. – Можешь позвать Ливви поговорить со мной?

Он хотел только услышать свою четырехлетнюю внучку. Ее милый невинный голосок подтолкнет его к правильному поступку, на который он никак не может решиться. Должен, но не может.

– Дедуля!

Загорского захлестнули эмоции. Он закрыл глаза, сжимая трубку, и коснулся лбом металлической коробки, закрывавшей телефон. Спустя секунду он овладел собой.

– Ливви… – голос все-таки осип. Семен увидел близнецов так ясно, будто все было вчера. Два котенка, как называла их Ана, бегут наперегонки к лесной поляне, и их смех, подобный редкому лучику солнца, звенит как звук настоящей свободы и счастья. Маленькие кроссовки… Маленькие сиреневые кроссовки бегут по глубокому снегу. Вторая девочка босиком – Ана не успела обуть Роксану. Она бежит, посадив Рокси на бедро, и тащит за ручонку Милу. Ее кофта в пятнах от спермы двух мужчин, которым она предложила себя, чтобы усыпить их бдительность. Ана спешит к бэби-боксу, о котором ей рассказала другая секс-рабыня, в переулок между больницей и собором.

На четвертый день рождения своей внучки Семен прислал Ливви кроссовки. Он не знал почему, как не может ответить, отчего назвал дочь Милой. Возможно, в отчаянной попытке сохранить хотя бы имя, оставив таким образом память о ребенке, которого убили у него на глазах. А может, из чувства вины: не влюбись он в Ану, она бы не одурачила их всех в ту ночь и не предприняла безумную попытку сбежать и спасти своих детей от участи секс-рабынь.

Роксана права – он полюбил близняшек как отец. Это он выпускал их поиграть на солнышке и подышать морским воздухом. Это он украдкой выводил Ану из комнаты, когда отец близняшек уезжал.

– Ты получила подарочек, Ливви? – проговорил Семен.

– Угу.

– И как они тебе?

– Я в них так быстро бегаю, дедуля!

Недостаточно быстро. Маленькие сиреневые кроссовки Милы не помогли ей бежать с нужным проворством и не спасли, когда Роксана кричала от боли и ужаса – лицо ей случайно порезали в попытке вытащить из бэби-бокса.

– Дедуля, а ты когда приедешь? Мама говорит, уже в любой день совсем скоро!

Семен с трудом сглотнул.

– Да, Ливви, пожалуй, что и скоро.

На этом можно ставить крест.

У него из головы не шли слова Роксаны о гибели Стирлинга Харрисона. Его подставили – всякий шанс на УДО навсегда похерен. Полиция повесит смерть Харрисона на мафию, члены комиссии скажут, что Загорский по-прежнему представляет угрозу для общества из-за своих преступных связей на воле. Он давно подозревал, кто стукнул насчет той партии наркотиков, когда арестовали его и Майло, а теперь, после новости Роксаны о том, что парализованный и его жена сгорели заживо, сомнений не осталось. Оли.

Оли навел на них копов и засадил его сюда.

Оли приказал убрать Стирлинга Харрисона – значит, Оли нужно, чтобы Семен оставался в тюрьме.

Оли взял на себя заботу о жене Семена, его дочери Миле и маленькой Ливви. Оли купил им большие дома, один рядом с другим, на склоне горы, с прекрасным видом на город, обеспечил охрану, видеонаблюдение, прислугу – что только душа пожелает, и все даром.

«О семье-то мы всегда позаботимся, – говорил он. – Да, Сёма?» Намек был прозрачен: не болтай, и с твоей женой и потомством все будет о’кей. Жену его Оли, наверное, трахает… В Семене поднялась желчь, когда он догадался, что этот ублюдок и Милу, наверное, тоже трахает. Это в его стиле. Это его месть за Ану и близняшек, одну из которых Сёма упустил. Глубоко вздохнув, он спросил:

– Дома все нормально? Все здоровы?

– Да, деда! – И от звука этого оживленного детского голоска у Семена созрело решение. Он должен это сделать, чтобы Ливви росла в безопасности. Иначе ее убьют, как Милу и Ану, как Рокси, если она не уймется, ибо его красный «брат» не знает жалости.

Семен повесил трубку и позвонил Виктору Абрамову – сотрудникам тюрьмы не полагается слушать переговоры заключенного со своим адвокатом. В трубке долго шли гудки. Семен понимал, что подписывает Роксане смертный приговор. Надо же, спустя столько лет она все-таки попалась! Сколь веревочке ни виться… Маленькая кроссовка с останками нашла ее три десятилетия спустя. Призрак Милы тянет сестру к себе: скоро Рокси присоединится к своим.

И все вернется к началу.

Глава 48

К Оли звонок из Кельвинской тюрьмы поступил через хитрую систему маршрутизации, установленную в ванкуверском офисе его юридической фирмы. Он стоял у окна кабинета, обдумывая услышанное и наблюдая, как гости выходят из трех лодок, подгадавших как раз к коктейлям: «Вэлкрафт» и «Трофей» длиной по двадцать пять футов и тридцатифутовая «Грейди Уайт». Все гости в утепленных непромокаемых костюмах, которые его элитный лодж предоставляет любителям рыбной ловли.

Судя по тяжести кулеров, которые выгружали проводники, гости остались довольны уловом – небось палтус, а то и кижуч. Над серо-стальной водой, на соседнем островке, который тоже принадлежит Оли, клочья тумана цепляются за мощные стволы кедров, густо растущих на склонах. Лысый орел лениво кружит высоко в небе. Оли надеялся, что проводникам удалось обнаружить и стаю касаток, которую вчера заметили у берега. Улов несут к станциям очистки в конце пристани. Сегодняшний ужин из лобстеров и камчатских крабов с Аляски готовят его повара. Женщины в СПА готовы сделать гостям массаж и окажут любые услуги, если мужчины пожелают. Лодж у Оли один из старейших и лучших на континенте – с собственным самолетом, с сервисом на уровне пяти звезд Западного побережья. Источником его щедрости всегда служило море.

– Как она представилась? – тихо спросил он.

– Роксаной.

– Она знает свое имя?

– Она начала вспоминать. Меня помнит, как я дарил кроссовки на дутых подошвах, помнит. Сказала, старые вещдоки из «ангельской колыбели» теперь изучаются по новой технологии. «Маунти» уже получили совпадение ее ДНК с оторванной ногой, а отпечатки на дверцах бэби-бокса привели ее к Майло.

Зловещее предчувствие возникло под ложечкой Оли – ощущение, что заканчивается полный цикл и ничего нельзя изменить. Он нащупал на столе костяной нож для бумаг.

– Значит, она и с Майло виделась?

– Я точно не знаю.

– Вот почему концы всегда надо подбирать, Сёма.

– Вот почему я тебе и звоню.

– Как ее имя? – повторил он. – Должны же были ее как-то назвать!

– Она представилась Роксаной.

Гости уже шли по мосткам к главному корпусу лоджа. Самый высокий – черноволосый, из Дубая, – тот, с кем Оли очень нужно поговорить по делам. Гримаса судьбы: Сёма звонит именно сейчас, когда в лодже гостит двоюродный брат принца из Саудовской Аравии, который тридцать лет назад хотел купить Ану и близнецов.

Он повторил:

– Под каким именем она записалась в Кельвине? Что было на ее бейдже?

– Я бейджа не видел.

– Где она живет, где работает?

– Я… Я был в шоке, когда увидел ее. Я не спросил, а она не сказала.

Оли чертыхнулся, но сказал очень спокойно и негромко:

– Это ничего. Не волнуйся, мы все уладим. – И добавил после паузы: – Как она выглядит?

– Как Ана. Копия Аны. Мне вообще показалось, что это Ана воскресла. Только волосы у нее…

– Знаю.

Волосы у нее такие же, как у него, только потемнее. И такая же бледная кожа. И глаза светло-серые. Двойной набор такой интересной масти заинтриговал клиента из Саудовской Аравии. Принц заплатил за близнецов немыслимые деньги – и все пришлось вернуть, когда Оли не смог предоставить товар. Спасибо Сёме, будь он неладен.

– Рост? – тихо спросил он.

– Где-то пять футов девять дюймов. Стройная, слева на губах шрам.

– Что ты ей сказал?

– Ничего из того, что она не вспомнила и без меня.

– Ладно, Сёма, – Оли помолчал, думая, как тридцать лет назад прочел о подкидыше в «ангельской колыбели» и узнал, что девчонка ничего не помнит и не говорит ни слова. Тогда он вздохнул с облегчением и махнул рукой. А зря. – До свидания.

Он повесил трубку и бросил взгляд на книжные полки, где стояла фотография в рамке. Ана в шестнадцать лет, с выпирающим круглым животом. Его собственность. Ану он оставил себе позабавиться, а она возьми и роди ему одинаковых дочерей, которые разбудили в нем нарцисса… пока не появилось предложение получше. Вот тогда Ана его предала, и без Сёмы там не обошлось.

Гости уже входят в лодж. Времени нет. Оли подошел к столу, отпер верхний ящик и вынул новый одноразовый телефон. Он избавится от него, как только заключит контракт. Отдельный телефон для каждого контракта – всегда.

Он позвонил и оставил сообщение:

– У меня есть еще заказ. Тройной тариф, высший уровень.

Закончив звонок, он налил себе водки и залпом выпил, после чего посмотрелся в зеркало и пошел приветствовать гостей, вернувшихся с удачного дня в его угодьях.

Внизу все безукоризненно: шампанское, устрицы, водка – во льду, негромкая музыка создает фон. Из-за угла, шаркая, появляется древняя старуха в черном, бережно неся серебряное блюдо с тонко нарезанным копченым лососем. Она дрожащими руками ставит блюдо на стол рядом с устрицами.

– Мама! – говорит Оли, широко, по-царски, расставив руки, и звучно аплодирует большими ладонями: – Это шедевр, как всегда!

В комнату входит черноволосый араб из Дубая.

– Ахмед! Входите, входите, познакомьтесь с моей мамой Еленой, самой радушной из хозяек…

Старуха кланяется и поспешно пятится из комнаты, прежде чем Ахмед успевает с ней заговорить.

– А ваша прелестная жена? – спрашивает Ахмед. – Ее сегодня нет?

– Ирина в нашем городском доме. Для нее жизнь в уединенном лодже хороша только на время – в городе ее заждались бутики, – смеется Оли.

Ахмед тоже смеется. Входят другие гости, улыбаясь и оживленно разговаривая о своем улове.

– Пожалуйте, пожалуйте, прошу вас… Проходите в гостиную, выпьем у камина!

Когда человек провожает гостей в соседнюю залу, в кармане коротко вибрирует телефон:

«Сообщение получено».

Глава 49

Понедельник, 8 января

Кьель Хольгерсен поскользнулся на покатом травянистом берегу озера Дак, из тинистых вод которого вчера утром извлекли миниатюрный синий «Ярис», зарегистрированный на русскую переводчицу. Водолазы много часов обследовали илистое дно в поисках тела, и Кьелю сообщили, что труп найден. Не желая падать на Джека-О, так и сидевшего в рюкзачке под курткой, Хольгерсен с размаху сел тощей задницей в густую черную грязь.

– Блин! – Он попытался подняться, но руки почти на фут ушли в топкую почву. Сверху лупил дождь, и над размокшей чавкающей грязью стоял звук шлепков. Проезжавшие машины обдавали работающих у озера экспертов душем мелких брызг. Кьель кое-как встал и, скользя, проделал остаток пути до мокрой осоки, где уже стояли Лео и коронер Чарли Альфонс.

Лео умудрился прибыть на место раньше Кьеля и теперь курил, стряхивая пепел на мокрую землю. Хольгерсен подавил раздражение, во-первых, ему тоже хотелось курить, а во-вторых, идиотское поведение на месте преступления. Может, тащить с собой собаку тоже не лучший вариант, но куда прикажете девать пса в таком цейтноте?

– Альфонс, – приветственно кивнул Кьель коронеру.

– Здравствуйте, детектив. Как вам погода? – Альфонс поглядел в дождливое небо. – Я позвонил О’Хейган, она уже едет.

– Признаки преднамеренного убийства? – спросил Кьель, стараясь вытереть вымазанные грязью руки о промокшие джинсы и всматриваясь в коричневую, рябую от дождевых капель поверхность озера Дак.

– Начальник бригады водолазов позвонил в убойный, – отозвался Лео. – Почему, пока не ясно. Переводчицу нашли вон там, – он указал сигаретой, быстро размокавшей под дождем, – где из озера вытекает ручей. Там все заросло тростником и камышом, на дне на метр ила и всякого дерьма. Ее занесло илом, поэтому долго не могли найти. Должно быть, тело выплыло из разбитого окна «Яриса», и придонным течением его отнесло…

– А вот и О’Хейган, – перебил Альфонс, кивнув на шоссе.

Кьель обернулся и успел увидеть, как толстая патологоанатомша съезжает с крутого берега на заду, держа свою сумку на весу.

– Здрасте, док, красиво вошли! Рад видеть, что не только я предпочитаю такой стиль! – засмеялся он.

О’Хейган чертыхнулась себе под нос, когда Кьель протянул ей испачканную руку, чтобы помочь подняться. Кое-как встав, она поправила козырек кепки с надписью «Коронер».

– Где она?

– Как раз поднимают на берег, – отозвался Альфонс.

Стоя под проливным дождем, они молча смотрели, как трое водолазов появились из воды, разбив рябую поверхность, и поплыли к берегу с телом переводчицы. Желтая полицейская лента трепетала на ветру у дороги, где ограждение было повреждено и по вырванной с корнем траве тянулся жирный грязный след от шин.

– Что это? – спросила О’Хейган.

– Где? – переспросил Кьель.

– У тебя под курткой.

– Мастер Джек-О, – широко улыбнулся Хольгерсен.

– Мэддокса-то?

– Ага.

– А сам Мэддокс где?

– Попал в большое расследование в большом городе.

– В Ванкувере?

– Ага. В Сюррее, в своих, можно сказать, родных пенатах.

Патологоанатом пристально смотрела на него:

– Штрихкоды?

Кьель кивнул и вновь переключился на утопленницу:

– Вон ее вытаскивают.

Водолазы подвели тело утопленницы к берегу лицом вниз. На переводчице был бежевый свитер, твидовая юбка и чулки, но ни пальто, ни обуви. Пряди длинных волос змеились вокруг головы, коричневые, как вода озера. Альфонс повернулся и показал санитарам спускаться к воде с металлической каталкой и мешком для трупов. Начались вспышки – полицейский фотограф делал снимки покойной.

Водолазы оскальзывались и оступались, поднимая фонтаны грязных брызг, пока пробивались с телом через густой ил и тростник у берега. Закрякала всполошенная утка и кинулась на середину озера, бешено хлопая маленькими крыльями в попытке оторвать толстую тушку от воды. По шоссе с шипеньем проносились машины. Жизнь шла своим чередом – люди спешили в офисы и везли детей в школы.

Водолазы вынесли труп на мокрую траву и перевернули. Рот утопленницы был широко открыт, и оттуда свисала черная водоросль. Неестественно белая кожа перемазана илом. Мутные, остановившиеся глаза смотрели в никуда под проливным дождем.

– Блин, – вырвалось у Кьеля, – это точно она, переводчица, которая помогала нам с Софией Тарасовой! – Он присел на корточки рядом с О’Хейган, стараясь не прижать Мастера Джека под курткой.

Патологоанатом вытерла руки о салфетку из своей сумки и кое-как надела под дождем перчатки. Она осторожно отвела мокрые волосы с лица и шеи женщины, и Кьель напрягся.

– Ни фига себе, как горло перерезано, – прошептал он, – от уха до уха…

– И глубина почти до позвоночника, – добавила О’Хейган. Отвернув край блузки переводчицы, она сделала надрез под нижним ребром и вставила термометр, чтобы измерить температуру печени. – Смерть наступила больше семидесяти двух часов назад. Точнее не скажу – не знаю температуру воды на дне. В морге разберемся.

– Значит, она могла умереть еще в пятницу, – заметил Лео, стоя на почтительном расстоянии позади Кьеля. Старый коп из убойного никогда не подходил к утопленникам, если этого можно было избежать. – Когда ее машина пробила ограждение и сорвалась в озеро.

– Ага, – отозвался Кьель, нагибаясь ниже к телу, – но я раньше не видывал трупов с перерезанной глоткой и без обуви, которые сбрасывались бы с машиной в озеро со всей дури. – Он указал на маленькую круглую ранку бордового цвета на внутренней стороне предплечья мертвой: – Что это, док? Никак ожог?

О’Хейган оттянула рукав, обнажив новые отметины на нежной белой коже.

– Да, похоже на сигаретные ожоги.

Ее рука замерла. Кьель заметил одновременно с патологоанатомшей.

– Блин… – прошептал он.

У переводчицы недоставало мизинца и безымянного пальца.

– Отрезаны над суставами чем-то острым, – он обернулся к Лео. – Похоже, ее пытали, а она молчала. Поэтому он жег ее сигаретой и отрезал не один, а два пальца.

Он замолчал, напряженно думая.

Киллера интересовала девушка с вытатуированным штрихкодом, София Тарасова. Вот как он узнал, куда положили девушек и которая из них говорила с Мэддоксом. А бедняга-переводчица сопротивлялась не щадя себя, чтобы не дать ему эту информацию. Чтобы Тарасова осталась жива. Но не выдержала. В результате погибли обе.

Хольгерсен рукавом вытер мокрое лицо.

– Док, вы лучше забирайте ее в ваш морг, потому что и это тело, по моим догадкам, сдернут у вас со стола, как Тарасову.

Кьель распрямился и вместе с остальными молча смотрел, как под окончательно разошедшимся дождем труп уложили в мешок и осторожно подняли на каталку. Санитары, то и дело оступаясь, начали подниматься со своим грузом по мокрому склону.

Джек-О завозился в рюкзачке. Кьель расстегнул молнию и заглянул под куртку:

– Сейчас, старина, выпущу тебя пописать, только отойдем малость…

Но его перехватила О’Хейган:

– Слушай, что там с Энджи?

– Не знаю, – отозвался Кьель. – Слышал только, что ее уволили.

И он покосился на грузного Лео, который, хватаясь за длинную мокрую траву и отдуваясь, с трудом карабкался наверх по склону.

Глава 50

В штабе расследования Мэддокс поставил на стол тройную порцию кофе и стянул пальто. Спать он не смог – Энджи не отвечала на звонки, а это очень скверная новость. Он уже готов был позвонить в Викторию, в отдел полиции по связям с общественностью, когда мобильный ожил.

Мэддокс молниеносно схватил телефон, но определился номер Хольгерсена, а не Энджи.

– Да! – сказал детектив, присаживаясь и взяв свой кофе.

– Водолазы нашли тело русской переводчицы.

Мэддокс замер, не донеся стакан до рта:

– Что?!

– Да, вот так. Ни на какие зимние шторма она не уезжала – «Ярис» нашли вчера в озере Дак. Это возле шоссе, ведущего в Сук. Тело подняли сегодня утром – не озеро, а грязевой суп.