— Где ты учился? — спросил он.

— Да нигде, собственно говоря. Так, кочевал с места на место. Дольше всего я проучился в классической школе в Белфасте, потом бросил.

— Чем занимался после школы?

— Работал каменщиком в Испании, потом некоторое время болтался в Лондоне.

— Значит, ты не наивный безграмотный пэдди, [33] так, что ли? Небось читать и писать умеешь! — произнес Трахнутый с отвращением.

— Умею! — подтвердил я с негодованием, быть может, даже с чрезмерным негодованием.

— В тюрьме сидел?

— Нет.

— Никогда? — Трахнутый пристально взглянул на меня.

— Нет... То есть ты имеешь в виду настоящую тюрьму?

— Да.

— Никогда. Было у меня несколько задержаний, пару раз я даже находился под административным арестом, но я никогда не был в настоящей, долгосрочной тюрьме, — заверил я его.

— Это хорошо. Умные люди никогда не попадают за решетку, — сказал Трахнутый, и я почувствовал, что его отношение ко мне понемногу меняется в лучшую сторону. Подняв руку, он расчесал пятерней спутавшиеся седеющие космы и слегка наморщил лоб, быть может, припомнив свои собственные многочисленные отсидки в полицейских участках и тюрьмах предварительного заключения, разбросанных по всей территории Британских островов.

— Можно задать тебе вопрос? — спросил я.

— Да, — осторожно ответил он.

— Что случилось с теми двумя парнями, которые были с Джерри в Ревери-Бич? Они все еще с вами или?.. Я видел, как они палили из пушек. Наверное, легавые их забрали.

— Нет, нет, обоих выпустили под залог. Дело, впрочем, еще не закончилось. Особенно серьезное положение у Шеймаса, мы все за него переживаем. Его обвиняют в попытке убийства, хотя совершенно очевидно, что это была самооборона. Он не хочет идти на сделку, хочет защищаться до конца, и Джерри его поддерживает. Шеймас — правильный парень.

— А второй?

— Об этой крысе я и говорить не хочу. Большой Майк струсил, дезертировал. Мы ничего не слышали о нем с тех пор, как внесли за него залог. Буквально на следующий день этот подонок отбыл в неизвестном направлении. Он не оставил даже адреса, куда мы могли бы перевести то, что ему причитается. Если Большой Майк не появится и на суде, это обойдется Джерри в пятьдесят штук, а он не появится — я знаю.

— Может, не стоит относиться к нему так строго? Я вовсе не удивлен, что он испугался — переделка действительно была еще та. Он ведь здешний?

— Да. Бывший легавый из Бостона.

— Вот видишь, ему такие вещи внове, — сказал я, давая Трахнутому понять, что сам я, в отличие от Большого Майка, с младых ногтей привык к стрельбе и опасности.

— Жаль, что меня там не было! — снова сказал Трахнутый. При воспоминании о покушении на Джерри его руки непроизвольно сжались в кулаки.

— А я жалею, что я там был, — сказал я. — Правда, я помог Кит, и все же... — И я сделал из бокала большой глоток.

Трахнутый улыбнулся:

— Ты неплохо держался. Во всяком случае, для гражданского, для шпака, — сказал он, хлопая меня по плечу.

— Я просто чувствовал, что должен что-то сделать, чтобы обезопасить слабую девушку в такой напряженной ситуации, — ответил я. — Если бы не это, я бы, наверное, перетрусил еще больше вашего Майка.

Трахнутый наклонился и, взяв меня за руку, несколько раз сильно тряхнул.

— И все равно мы рады, что ты не перетрусил и сделал все как надо, — сказал он.

— Только не надо меня благодарить. Я сделал то, что обязан был сделать.

Трахнутый несколько мгновений размышлял, потом потрогал нос и небрежно собрал свои спутанные космы в «конский хвост». Стянув их резинкой, он снова посмотрел на меня.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил Трахнутый и, закатав рукав, показал мне татуировку, изображавшую легендарного Ульстерского Пса — ирландского героя Кухулина. Правда, этот Кухулин почти не напоминал знаменитый памятник, стоящий в Дублине перед Главным почтамтом. Татуировка Трахнутого явно была сделана в тюрьме, сделана плохой иглой и самодельными чернилами, да и мастер, похоже, не отличался особыми способностями. Немного лошадиное лицо и чересчур пышные волосы делали Кухулина похожим на английскую королеву, что для Трахнутого — ярого республиканца и антимонархиста — было равносильно оскорблению.

— О чем это тебе говорит? — снова спросил Трахнутый, показывая на татуировку.

Я не смог удержаться.

— Это, случайно, не королева Елизавета? — спросил я.

— Что ты несешь, черт побери?! — мгновенно взъярился Трахнутый.

— Я — ничего. Просто это лицо немного напоминает мне ее величество — впрочем, как и любого другого члена королевской семейки. Всем известно, что царствующих особ у нас разводят словно лошадей, поэтому нет ничего удивительного в том, что все они похожи друг на друга. Постой-постой, может, это королева-мать?..

Трахнутый буквально кипел от ярости, и я испугался, что зашел слишком далеко. Отпустив мою руку, он прошипел:

— К твоему сведению, придурок, это Кухулин, герой «Похищения», Ульстерский Пес, самый знаменитый ирландец со времен Финна Маккула. Откуда ты явился, приятель? Похоже, что не из Каррикфергюса, а из какой-то глухой деревни, раз ты даже этого не знаешь!

— Извини, я не имел в виду ничего обидного. Просто я не очень силен в истории, — сказал я.

— Я вижу, — мрачно ответствовал Трахнутый и, допив пиво, снова наполнил бокал из кувшина.

— Неужели в школе вы не проходили «Похищение быка из Куальнге»? [34] — спросил он после долгой-долгой паузы.

— К сожалению, нет, — сказал я.

— Ах да, я и забыл: ты говорил, что рано пошел работать. Наверное, тебя выгнали за то, что ты совсем не учил уроков.

— Читать и писать я умею, что еще надо? — ответил я довольно резким тоном, давая понять, что и моему терпению тоже есть предел.

Еще пару минут мы сидели молча. Трахнутый пристально смотрел на меня и качал головой. Я, напротив, сделал безразличное лицо и вплотную занялся своим пивом.

Но постепенно гнев Трахнутого остыл. Взглянув на меня, он внезапно расхохотался.

— Ты прав, дружище, татуировка хреновая! — сказал он.

Чувствуя, что напряжение между нами ослабло, я тоже позволил себе рассмеяться.

— Да нет, ничего, — сказал я.

— Хреновая! — продолжал стоять на своем Трахнутый. — Парень, который ее делал, неплохо расписывал стены, но тонкая работа оказалась ему не по плечу. Он все испортил.

— Я тоже пошутил насчет королевы. Я видел памятник на О\'Коннел-стрит и сразу понял, что это Кухулин.

— Разыграл меня, значит, дерьмо несчастное? — восхитился Трахнутый, и на его лице появилась широкая привлекательная улыбка.

— Немножко, — признался я.

— Надо с тобой поосторожнее, Шон. Ты не такой простак, каким кажешься, да? Ладно, хватит об этом... Давай поговорим о чем-нибудь другом. Я и так расстраиваюсь из-за этой дурацкой татуировки.

— Ты любишь музыку? — спросил я первое, что пришло мне в голову.

— Нет. Не особенно.

— А чем ты обычно занимаешься в свободное время?

— Люблю тотализатор. А ты? — спросил Трахнутый, и я вспомнил, что он вырос возле ипподрома «Даун Ройял». Может, мне удастся завоевать его доверие, если я заговорю о скачках?

— У меня не было особенных возможностей заняться чем-то в этом роде, но время от времени я был не прочь поставить на лошадок пятерку-другую, — сказал я. — Мне нравятся скачки.

— Правда? А что тебе больше по душе — «гладкие» скачки или скачки с препятствиями?

— «Гладкие», конечно, — ответил я без колебаний. — Ведь стипль-чез — это чистая лотерея. Любой пижон может выиграть Большой национальный приз, а попробуй-ка одержать победу в Дерби или в Тройных испытаниях! Это уже настоящее искусство.

Трахнутому мой ответ явно пришелся по душе.

— Ты абсолютно прав, Шон, — с чувством сказал он. — Раньше я часто ездил на Челтнемский золотой кубок и иногда на Дерби. Однажды я даже побывал в Аскоте. Поразительно, но полиция даже не обыскивает тех, кто приезжает посмотреть на скачки. А ты говоришь — королева!.. Чем хочешь клянусь: если бы я захватил с собой чертов револьвер, я бы мог перестрелять половину британского правительства!

Он сделал небольшую паузу, дожидаясь реакции на свои слова. Я, разумеется, не колебался.

— И половина населения Земли сказала бы тебе спасибо, — сказал я, и Трахнутый снова улыбнулся. Его большие серо-голубые глаза утратили всякую холодность, и в них засветились признательность и искренняя симпатия.

— К сожалению, тогда я не мог этого сделать. У меня не было... полномочий. Честно говоря, у меня возникли кое-какие проблемы с теми типами, которые теперь задумали устроить хреново перемирие, так что в конце концов мне пришлось покинуть Страну Отцов и перебраться в Америку.

— Серьезные проблемы? — спросил я. Мне хотелось проверить, насколько Трахнутый готов доверять мне после первой встречи.

— Ну, коли ты спрашиваешь... Меня здорово подставили. С самого начала меня оклеветали!.. Я ничего не смог доказать, и мне вынесли приговор, а потом выставили из Ирландии под зад коленом и велели никогда больше не возвращаться, — с горечью проговорил он, и его лицо побледнело от гнева.

Я дал ему немного покипеть, прежде чем задал следующий вопрос. История о том, как Трахнутого «подставили», была мне хорошо известна, но я хотел знать, как много он согласен рассказать.

— Но за что? — спросил я.

— Ты слышал что-нибудь о Корки Кохрейне?

— Да. Это командир ИРА в Южном Армаге. О нем многие слышали. Сейчас он, кажется, в тюрьме.

— Ну да, мало кто не знает этого типа! Впрочем, дело не в нем. Пока он сидел, я стал встречаться с его бывшей женой. Они развелись, как ты знаешь, так что все было законно. Законно и честно. Мы даже не особенно скрывались. И вот однажды ночью меня разбудили какие-то ублюдки и отвезли домой к Корки. Там меня ждали два его брата. Эти сволочи здорово отделали меня рукоятками пистолетов якобы за то, что я изнасиловал жену Корки. Не стану сейчас распространяться о подробностях. Короче говоря, мне предложили уехать в Америку или в Англию, иначе однажды меня найдут с пулей в затылке.

— О господи!..

— Именно так все и было. Клянусь.

— И тогда ты переехал сюда и начал работать на Джерри?

— Нет, приятель, я начал работать с Джерри. Разница небольшая, но весьма существенная, — сказал Трахнутый.

— Понятно, — кивнул я.

В дальнем конце зала я заметил Джерри и Джеки, которые возвращались из туалета. Они о чем-то горячо спорили на ходу. У Джерри на лице застыло обиженное выражение; Джеки продолжал горячиться. Судя по его жестикуляции, они обсуждали какое-то спортивное событие, каратистский боевик или еще какую-то ерунду, в которой Джеки мнил себя специалистом.

— ...Поверь мне, — донесся до меня голос Джерри, — я знаю, что говорю! Солонину привозят в Ирландию из Бразилии или из Аргентины!

— Еще святой Патрик питался солониной, капустой и картофелем, — настаивал Джеки. — Именно поэтому мы едим все это в День святого Патрика!

— Это маловероятно, потому что картофель родом тоже из Южной Америки. До семнадцатого века в Ирландии он был совершенно неизвестен, — возразил Джерри, подходя к нам и усаживаясь на свое место. При этом он и Трахнутый обменялись быстрыми взглядами, смысл которых мне истолковать не удалось.

— Святой Патрик ел картофель! — упрямо пробормотал Джеки и, упав на стул, залпом допил пиво, запрокинув голову.

— А ты как думаешь, Шон? — спросил Джерри.

— О чем?

— Джеки, да благословит Господь его доброе сердце, считает, что в День святого Патрика мы едим солонину, капусту и картофель потому, что этим питался сам святой Патрик, когда совершал свои миссионерские путешествия по Изумрудному острову.

— Я не особенно разбираюсь в истории... — Я кивнул Трахнутому, и он ответным кивком подтвердил мои слова, — но, по-моему, картофель привез из Южной Америки сэр Уолтер Рэли, и это было гораздо позже, чем жил святой Патрик.

— Ты абсолютно прав, Шон. А ты, Джеки, впредь будешь знать, как со мной спорить, — сказал Джерри и повернулся к Трахнутому. — Надеюсь, твой разговор с Шоном был куда более плодотворным, чем моя беседа с этим молодым невеждой?

— Да, мы многое успели обсудить, Джерри, — подтвердил тот. — Я даже успел рассказать ему о бывшей жене Корки Кохрейна.

— Да-да, я ее помню. Она, кажется, теперь доктор наук, — сказал Джерри.

— Вовсе нет, ты все перепутал. У нее люпус. Люпус в начальной стадии, — возразил Трахнутый. — Любопытная получилась история. Знаешь, Шон, незадолго до того, как я... как мне пришлось собирать манатки, она объявила мне, что у нее люпус. Я добрый католик, Шон, в школе я даже изучал латынь, но я никогда не слышал о такой болезни — люпус. И вот я решил, что ее, черт побери, укусил оборотень. Представляешь?!

Тут Джерри и Трахнутый расхохотались. Джеки промолчал, и я подумал, что сейчас — самая подходящая возможность придать немного правдоподобия той роли, которую я играю. Ведь что ни говори, а я лихо утер нос «бойфренду», когда выступил со своим сэром Уолтером Рэли.

— Извини, Дэви, я что-то не понимаю, — сказал я.

— Люпус, люпин, волк... Ну? Понимаешь, люпус — это обыкновенная волчанка, а я перепутал ее с ликантропией, — пояснил Трахнутый.

Я с непонимающим видом уставился на него.

— Ну, теперь врубился? — спросил Трахнутый.

Я покачал головой.

— Ладно, это неважно, — сказал Трахнутый и, слегка приподняв брови, посмотрел на Джерри, как бы говоря: неплохой парень, только туповат малость.

Тут к столику вернулись Кит и Соня. С их появлением настроение сразу переменилось. Джерри сделался более общительным и разговорчивым, а Трахнутый — менее подозрительным; да и разговор крутился теперь главным образом вокруг новинок киношного репертуара.

Так мы мило болтали и пили.

Я присоединился к компании последним, поэтому теперь был мой черед угощать. Когда Джеки вылил в свой бокал остатки «Будвайзера», я отправился к бару, чтобы взять кувшин «Сэма Адамса». И, разумеется, там была она. До этого я ее не видел, но не сомневался, что она была здесь все время. Присматривала за мной. Наблюдала. На ней были черные джинсы в обтяжку, черная шелковая блузка и туфли на высоком каблуке. Она сильно накрасилась, однако даже переизбыток «штукатурки» не мог замаскировать ее незаурядную внешность. Особенно бросались в глаза ее вызывающе-рыжие волосы и ярко-алые губы, к которым она то и дело подносила стакан с джином. Небрежно облокотившись на стойку, она болтала о всякой ерунде с каким-то серфингистом, но я заметил, что с этой точки ей прекрасно видно все, что происходит в кабинете Джерри Маккагана. Не знаю, как давно она находилась в пабе, но Саймон уж точно ввел ее в курс последних событий.

Наши глаза встретились, но только на мгновение. В следующий момент она уже отвернулась. Вот она рассмеялась каким-то словам серфингиста, и ее мягкий смех разнесся по залу, словно приглушенный шум срывающейся со скал воды. Я взял пиво и вернулся к столику Джерри, чувствуя себя гораздо увереннее и спокойнее. Мой ангел-хранитель был начеку и даже на полшага опережал события, как, собственно, и полагается всякому уважающему себя доброму духу. Садясь на место, я вдруг подумал, что Джерри, Трахнутый и Джеки как-то съежились и потускнели. Они больше не казались мне такими значительными, как раньше. Они не знают, с кем имеют дело, думал я, и их болтовня о Кухулине, Уладе, [35] Патрике и картошке представлялась мне сущей ерундой. Она была мозговым центром, хладнокровным и опасным хищником, драгоценной орхидеей среди репейников, а я... Я, в сущности, был незлым парнем, просто я побывал в аду. В самом глубоком аду. Я повидал самые мрачные места в самых темных мирах и поверг во прах людей пострашнее, чем «Сыновья». Темный Уайт, Большой Боб, Лучик... Я разделался с ними аккуратно, спокойно, профессионально, напевая про себя сладостные песни возмездия.

Нет, я нисколько их не боялся, этих тронутых фанатиков. Наоборот, это им следовало бояться меня.



Вечер подходил к концу. Я чувствовал себя спокойно и уверенно. Увы, Кит сидела между отцом и Джеки, но это было, пожалуй, единственное, что меня смущало. Разговор за столом снова зашел о новинках кино и музыки, о популярных телевизионных программах. Время от времени я тоже вставлял свое слово, но с допросом было покончено. Кажется, меня приняли за своего.

Какое-то время спустя я извинился и отправился в туалет, но вовсе не затем, чтобы успокоиться или собраться с мыслями. Джерри показался мне совершенно нормальным, да и Трахнутый не производил впечатления чудовища, нет... Просто мне нужно было отлить.

Бар «На краю штата» недалеко ушел от самой обыкновенной пивнушки, однако его владельцы попытались его облагородить, оборудовав сортир несколькими электрополотенцами, парой плакатов и грифельной доской над писсуарами, предназначавшейся специально для граффити. На доске уже имелось несколько надписей, посвященных главным образом долбаным серфингистам и команде «Ред Сокc». Имелось там и несколько лозунгов, направленных против мексиканцев. Прямо над доской на стене было нацарапано шестидюймовыми буквами: «Идите на хрен со своей доской, буржуи хреновы!» Я готов был поспорить на любую сумму, что этот лозунг — дело рук Трахнутого. Надо будет спросить у него, лениво размышлял я и тут, даже не оборачиваясь, почувствовал, что Джеки вошел в туалет и стоит у меня за спиной. Почувствовать, впрочем, было нетрудно: от него исходил довольно-таки специфический запах — этакая смесь лосьона «Олд Спайс», воска для серфинга и мази от прыщей. Он стоял молча и, думая, будто я его не вижу, пытался решить, что ему сказать или сделать.

Я взял кусок мела и написал на доске: «Нравится моя писка, Джеки?»

Потом я застегнул брюки и повернулся.

— Значит, ты все-таки гомик? — спросил Джеки, гаденько усмехаясь.

— А тебе бы этого очень хотелось? — спокойно парировал я.

— Сотри-ка мое имя с доски, — посоветовал он, и я увидел, как его зрачки расширились от возбуждения. Кажется, «бойфренд» был готов к драке.

— Сам сотри, — сказал я и улыбнулся.

— Сотри или я тебя заставлю!

Вместо ответа я выпрямился и, расслабленно опустив плечи, стал ждать, когда он нападет. Я знал, что Джеки ударит первым. Знал, что он выпил шесть или семь бокалов пива и его реакция должна была здорово замедлиться. Я даже выпятил вперед подбородок, чтобы ему было куда целиться. Правый боковой в голову с размаха — ничего более сложного от него ожидать не приходилось. Нужно было только немного его подтолкнуть.

— Вот теперь ты начинаешь меня раздражать, — сказал я. — Ты совершенно не умеешь разговаривать со старшими. Почему бы тебе не свалить в туман, пока я окончательно не разозлился?

— А почему бы тебе не рассказать, какого черта ты вздумал увиваться за Кит? Давай выкладывай, пока я не размозжил тебе башку! — прорычал он.

— Должно быть, тебе почудилось, приятель. Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Как же — понятия не имеешь! Да ты вешаешься на нее весь вечер и думаешь, что я ничего не вижу. Она моя, понятно? Так что тебе лучше исчезнуть, пока не нарвался на неприятности.

Я глубоко вздохнул. Как мне поступить? И что бы посоветовала мне Саманта? Разумеется, я знал ответ на эти вопросы. Вздуть «бойфренда» будет очень приятно, но это может привести к осложнениям.

— Послушай, приятель, я действительно не понимаю, о чем ты толкуешь. Кит — милая девушка, но она не в моем вкусе. Единственное, что мне нужно — это работа. Мне не нужны неприятности, — сказал я примирительно, решив разрядить обстановку. Я даже отступил немного назад, чтобы, так сказать, обеспечить ему психологический простор для размышлений.

Джеки, однако, нелегко было отказаться от драки. Кровь у него в жилах бурлила, и он просто не мог отказать себе в удовольствии.

— Я видел, как ты на нее смотрел. Придется тебя проучить, ублюдок чертов! — резко сказал он и пригнулся, готовясь нанести тот самый первый удар, который я давно предвидел.

Я отступил еще на полшага.

— Я не собираюсь с тобой драться, приятель. Это же просто смешно. Я не хочу!

— Трус! Дерьмо цыплячье!

— Можешь называть меня как хочешь. Я ухожу, — сказал я.

И, сполоснув руки под краном, направился к двери.

— Я кому сказал, сотри с доски то, что ты написал обо мне!

— Отвали, щенок, — посоветовал я.

Джеки бросился вперед. Как я и предвидел, он попытался провести удар правой в челюсть, но второпях оступился и буквально обрушился на меня. Мне оставалось только отступить в сторону, и Джеки по инерции врезался головой в электрополотенце, прямо в торчащее сбоку поворотное сопло, и упал на пол. Он, правда, тотчас встал на четвереньки и бросился в сторону, подальше от меня. Над бровью у него появилась глубокая ссадина длиной около двух дюймов, кровь из которой заливала ему левый глаз.

— Ну, теперь держись, козел! Тебе это даром не пройдет, — прошипел Джеки и добавил что-то на своем южно-бостонском диалекте, который я понимал с большим трудом. Из кармана он выхватил выкидной нож и нажал кнопку, освобождая длинное и узкое лезвие. Когда Джеки, пошатываясь, выпрямился во весь рост, его куртка распахнулась, и я заметил, что — как я и подозревал — парень носил с собой оружие: небольшой, но мощный револьвер калибра .38. Сейчас он, однако, схватился за нож, а не за пушку, из чего я заключил, что Джеки хотя и глуп, но не безнадежен. Даже в пьяном виде он более или менее держал себя в руках — во всяком случае, убивать меня Джеки не собирался. Ему хотелось только ранить меня, причинить мне боль. Пожалуй, подумал я, и ножом-то он попытается рубануть наотмашь, вместо того чтобы попытаться схватить меня и нанести по-настоящему глубокую рану. Эта мысль успокоила меня окончательно.

Джеки находился между мной и дверью, так что столкновения было все равно не миновать. Чтобы дать себе больше места для маневра, я отступил на середину туалетной комнаты, подальше от кабинок.

— Ты можешь бежать, но тебе не уйти! — проговорил Джеки, и на его лице появилась отвратительная, глумливая усмешка. Кровь из рассеченного лба продолжала течь, попадая ему в глаз, и он то и дело щурился.

— Просто не знаю, что Кит в тебе нашла! — сказал я, высказав вслух мысль, которая не давала мне покоя последние два часа. Джеки и в самом деле трудно было назвать привлекательным. Бледный, болезненно худой, он вдобавок отнюдь не был обременен могучим интеллектом.

Джеки сделал выпад ножом. Он действовал проворнее, чем я ожидал, и лезвие распороло мне рукав рубашки.

— Очко в мою пользу! — рассмеялся Джеки.

Я еще немного отступил к дальней стене. Да, у Джеки в руке нож, но все преимущества на моей стороне. Он пьян, я нет. Он разгорячился, я, напротив, был спокоен и собран. Он даже ножом владеть толком не умел, тогда как я уже целую неделю ежедневно фехтовал на мечах и владел приемами рукопашного боя, которым меня обучили в армии. Наконец, я с пятнадцати лет регулярно участвовал в уличных драках, в которых уложил немало пижонов вроде него.

Потом я вспомнил прием, который сегодня уже использовал.

Сделав небольшой шаг вперед, я сделал вид, будто поскользнулся на кафельном полу туалета. Пошатнулся и начал падать.

— Попался! — завопил Джеки, не скрывая злобного торжества. Наклонившись надо мной, он взмахнул ножом, собираясь вонзить его в мою левую руку, которую я, защищаясь, выставил перед собой. Прежде чем клинок успел опуститься, я резко опустил руку, ударил Джеки ребром ладони по бицепсу и потянул его на себя. Одновременно я сделал ему подсечку, а когда он стал заваливаться, перехватил его за запястье и нажал большим пальцем на нервный узел. Джеки выронил нож и, окончательно потеряв равновесие, неловко сел на пол. Я тотчас выпустил его и, отскочив, сорвал со стены грифельную доску. Держа ее обеими руками, я с размаху опустил доску на голову Джеки. Доска развалилась пополам, Джеки вскрикнул, и я еще раз ударил его половинкой доски, а потом пнул ногой, отчего Джеки растянулся на полу во весь рост.

Изо рта Джеки хлынула кровь, и он промычал что-то невразумительное.

Подобрав с пола нож, я повернулся и сделал несколько шагов к ближайшей мусорной корзине.

Это была моя единственная ошибка.

Мне казалось, Джеки вырубился. Кроме того, я совершенно забыл о его револьвере.

Между тем Джеки не потерял сознания. Больше того, он был в такой ярости, что всякое благоразумие окончательно покинуло его затуманенные пивом и моими ударами мозги. Перекатившись на бок, он сунул руку под куртку и попытался вытащить револьвер из наплечной кобуры. Когда он уже сжал в руке рукоять оружия, я взглянул на него через плечо и, видя, что дело принимает скверный оборот, развернулся и с разбегу прыгнул на него обеими ногами. На ногах у меня были тяжелые ботинки, поэтому, когда я приземлился ему на спину, то едва не вышиб из него дух.

Джеки слабо барахтался подо мной, но я уже встал ему на горло левым коленом, а правым нажал на запястье руки, сжимавшей револьвер. Наклонившись, я вырвал оружие из его начавших багроветь пальцев.

Потом я сильнее надавил коленом на его шею. Лицо Джеки сразу приобрело сливовый оттенок. Он вот-вот мог потерять сознание.

— Ну что, Джеки, убить тебя, что ли?

Всякие признаки злобы и желания сражаться исчезли из его взгляда. Малыш «бойфренд» был здорово напуган.

— Пожалуй, не стоит. Во всяком случае, не сегодня, — сказал я.

Поднявшись, я разрядил револьвер и выбросил оружие и патроны в унитаз. За ними последовал нож.

Полупридушенный Джеки слабо шевелился на полу. Он никак не мог прийти в себя.

— А-а-а... — промычал он. — А-атвали от нее...

Но в моей крови еще бушевал адреналин, поэтому я, возможно, немного перегнул палку. Помочившись на выброшенный в унитаз арсенал, я тщательно вымыл руки, пнул Джеки напоследок в живот и вышел из туалета. В коридорчике я заправил майку в штаны, вытер кровь с ботинок и зашагал через зал.

По некоторым признакам я сразу понял, что, пока меня не было, разговор шел обо мне.

— Почему ты так долго? — спросила Кит, когда я непринужденно уселся рядом с ней.

— В туалете, в одной из кабинок, я обнаружил волшебную дверь — таинственный портал, который ведет в Нарнию. Там я успел жениться, встретиться с Асланом, стать принцем и прижить пятнадцать детей. Для вас здесь прошло всего несколько минут, но благодаря эффекту растяжения времени для меня эти минуты обернулись...

Кит сжала мне колено, чтобы я замолчал.

— Папа хочет сказать тебе кое-что, — сказала она многозначительно и поглядела на Джерри.

Джерри откашлялся.

— Да-да... — подтвердил он и кивнул. — Кит рассказала мне, что ты не боишься работы и как раз сейчас подыскиваешь новое место...

Косясь на Кит, я изобразил легкое смущение.

— В общем-то все верно, — проговорил я, делая вид, что робею.

— Тебе никогда не приходилось работать на строительстве? — спросил Джерри.

— Как же не приходилось! — воскликнул я. — Я и кирпичи подавал, и раствор готовил, и даже стены класть научился.

— В этих краях дома предпочитают строить из дерева, так что для тебя здесь работы немного, — строго заметил Джерри.

— Ладно, Джерри, хватит мучить парня. Говори, что собирался! — вмешался Трахнутый, подмигивая мне.

— Ну что, Шон, хочешь устроиться на тепленькое местечко? — спросил Джерри, широко ухмыляясь.

— Кто же не хочет! — ответил я.

— В таком случае можешь считать себя принятым на работу, — важно сказал Джерри, протягивая мне через стол свою огромную лапу. Я почтительно пожал ее и сказал вежливо:

— Большое спасибо, мистер Маккаган.

— Зови меня Джерри, парень. Просто Джерри — и все. Мистером Маккаганом меня называет только чертов мировой судья.

— Спасибо, Джерри.

— Приходи ко мне завтра. Я тебе все объясню и распоряжусь насчет бесплатного жилья. Если тебе нужно, конечно, — добавил он.

— Это очень щедрое предложение, Джерри, — сказал я.

— Совсем наоборот. Ты будешь жить в одном из зданий, которое мы ремонтируем, а это значит, что каждый день я смогу поднимать тебя раньше и гонять до темноты. — И Джерри расхохотался так, что все его огромное тело заходило ходуном.

Мы еще немного поговорили о строительстве вообще, и Джерри начал рассказывать смешную историю о каком-то португальце, который свалился в бетономешалку. Трахнутый признался, что это он подтолкнул беднягу, желая над ним подшутить. В самой середине этого рассказа Соня принялась позевывать, прикрывая рот ладонью. Джерри понял намек и, оборвав себя на полуслове, поднялся на ноги. Остальные тоже встали, и я машинально последовал их примеру, невольно поддавшись излучаемой Джерри властной силе.

— Пора, пожалуй, перебираться на новые пастбища, — изрек Джерри с самым глубокомысленным видом. — А ты, Шон, приходи завтра в контору. Мой офис находится на Плам-Айленде. Ты знаешь, как туда добраться?

— Да. — Я кивнул.

— А где Джеки? — спросила Кит.

— Когда я видел его в последний раз, он валялся на полу в туалете, — сказал я, ничуть не покривив душой. — Думаю, он просто выпил лишнего.

При этих словах Трахнутый быстро взглянул на меня — сначала подозрительно, потом по его лицу скользнула понимающая усмешка. Он был умен, наблюдателен и сразу сообразил, что произошло между нами в туалете. Пока Джерри и Соня надевали куртки, он положил руку мне на плечо и, наклонившись поближе, прошептал, поглядывая уголком глаза в сторону барной стойки:

— Джеки — мой человек, и он больше тебя не побеспокоит. Я прослежу за этим. Обещаю. Но имей в виду: если в будущем ты хоть пальцем тронешь его без моего приказа, я тебя просто убью. Усек? — И он слегка сжал мое плечо, словно хотел лишний раз подчеркнуть свои слова.

— Если он не станет мне докучать, я его не трону, — сказал я.

Трахнутый кивнул.

— Вот и хорошо, — промолвил он. — Думается, мы друг друга поняли.

— Мы-то поняли, но нужно, чтобы и Джеки понял, — пробормотал я, радуясь, что сумел оставить за собой последнее слово.

Трахнутый повернулся к Джерри, и они вместе направились к туалетам, чтобы подобрать тело павшего товарища.

— Пока! — Кит приветливо кивнула мне и, догнав отца, втиснулась между ним и Соней,

— До свидания, — ответил я.

В туалет Трахнутый вошел один, на целых пять минут оставив Джерри и двух женщин без всякого прикрытия. Я бы на его месте не допустил ничего подобного, даже если бы на моего босса не покушались каких-нибудь две недели назад. Очевидно, Трахнутый питал к своему ученику весьма и весьма теплые чувства. Это делало его уязвимым, и я был рад, что сумел найти у него слабое место. Джерри был беспечен, Джеки — непредсказуем, а Трахнутый и вовсе размяк с годами. Похоже, дела у «Сыновей Кухулина» шли не блестяще, и меня это устраивало. Чем больше трещин, щелей, слабых мест, тем легче мне будет проскользнуть к самому сердцу боевой группы и выполнить свою работу. Саманта будет довольна.

Тем не менее, пока Трахнутый не вернулся, я продолжал волноваться за Кит. Если кто-то готовил на Джерри новое покушение, сейчас был самый удобный момент, а без оружия я бы вряд ли смог его предотвратить. Но — видит Бог! — я бы все равно попытался.

Но вот Трахнутый снова появился в коридоре, и я с облегчением вздохнул. Его юный протеже выглядел почти прилично, но я заметил, как по лицу Джерри скользнула легкая презрительная гримаса. Гм-м... Похоже, на должность младшего телохранителя скоро возьмут нового человека.

— Пока, Шон! — снова крикнула мне Кит через весь зал.

— Пока! — отозвался я.

Джеки так и не взглянул в мою сторону, но Соня посмотрела и даже махнула рукой. После этого вся компания покинула бар, а я спокойно допил пиво. Я был очень рад своим сегодняшним успехам на всех возможных фронтах.

Моросит дождь. Для лета довольно прохладно. Аттракционы покинуты. Стихает урчание генераторов. Закрываются палатки и павильоны, разъезжаются туристы.

Чья-то рука потянула за главный рубильник, и разноцветные лампочки на раскачивающихся проводах дружно погасли.

Темные глаза. Алебастрово-белая кожа...

Она ждала меня.

— Нет ли лишней десятки, мистер? — спросил какой-то бездомный, и я дал ему доллар.

Мы перешли на ближнюю к океану сторону дороги. Город стал похож на покинутую съемочную площадку; только мокрый асфальт отражал красные и зеленые блики светофоров.

— Так начинается каждая серия «Скуби-Ду», — сказал я, чтобы немного поднять настроение. — Темный непогожий вечер, покинутая ярмарка...

Она улыбнулась, но на лице отразилось непонимание.

— Это телевизионный сериал, — пояснил я.

Дождь прекратился.

Прожужжало несколько насекомых, крикнула чайка, и вновь — тишина.

Ее взлохмаченные волосы под капюшоном отяжелели и обвисли от влаги. Она вся промокла и выглядела намного моложе своих лет. На ней были джинсы в обтяжку и туфли на высоком каблуке, и от этого ноги казались тонкими и слабыми. Я слышал, как она пробормотала что-то себе под нос. Она много выпила, и на мгновение я почувствовал себя старым и опытным.

Новичок и посвященный.

Резидент и агент «в поле».

— Контакт прошел успешно? — спросила она наконец.

— Да.

— Об остальном поговорим в машине.

— Ты уверена, что сможешь править?

— Не нервируй меня, дорогуша. Мне пришлось выпить пару стаканов джина с тоником, чтобы не выйти из роли отчаявшейся женщины, вышедшей на охоту. Со мной все в порядке.

Снова этот большой, бордово-синий «ягуар».

— Значит, ты познакомился с ними, — сказала она, когда мы забрались в салон.

— Да.

— Как тебе кажется, тебе удалось произвести благоприятное впечатление?

— А как тебе кажется?

— Думаю, что да. — Она ухмыльнулась.

— Джерри предложил мне работу. Я согласился.

Она кивнула и свернула на юг. Боковые стекла и люк на крыше были открыты — не для шика, а чтобы ей немного проветриться. Я видел, что она пьянее, чем хотела показать.

Я понимал, что у нее на уме, и не стал спрашивать, почему мы не едем в Солсбери, ко мне на квартиру. И оказался прав: скоро мы пересекли мост через Мерримак и въехали в Ньюберипорт.

Она припарковала «ягуар» на площадке позади «Настоящих английских товаров».

— Что ты скажешь насчет Трахнутого? — спросила она, выключая зажигание.

— А что я должен сказать?

— Он тебя напугал?

— Нет.

— Именно этого я и боялась, дорогуша. Ладно, об этом мы еще поговорим.

— Нет, он действительно не произвел на меня какого-то особого впечатления. Как видно, ребята из ИРА заставили их призадуматься. Кстати, насколько я понял, сегодня в баре собралась практически вся группа. Их осталось всего пять, может быть, шесть человек.

— Я знаю.

— Знаешь?! Значит, вся эта операция затеяна из-за каких-то шести человек?!

— Эти шесть человек, Майкл, составляют боевую ячейку, а это совсем другое дело. А сейчас помолчи немного — мне нужно найти ключи от... Мне казалось, я надела их на то же кольцо, что и ключи от машины... Надеюсь, я не оставила их в... А-а, слава богу, вот они! Уф-ф!.. Я постоянно теряю ключи — это один из моих недостатков.

Вместе мы поднялись в квартиру над «Настоящими английскими товарами». С тех пор как я побывал здесь в последний раз, в квартире многое изменилось. Саманта выкрасила стены в лазурно-голубой, как волны Средиземного моря, цвет, развесила по стенам репродукции с картин Пикассо и расставила андалузскую глиняную посуду. Кровать была покрыта марокканским одеялом. Только световой люк над кроватью остался на прежнем месте, и в него, как раньше, заглядывали звезды.

Кондиционер был включен на полную катушку, и в квартире было прохладно. Тем не менее Саманта сняла куртку и потянулась. Она наблюдала за мной весь вечер. Видела, как я смотрел на Кит. Быть может, я мало что смыслю в разведке, но в житейских ситуациях я разобраться способен.

Конечно, она была красива. Соблазнительна. И ее красота была, если можно так выразиться, полярно противоположна красоте Кит. Саманта была зрелой женщиной, а не сопливой девчонкой. Распустившийся, пышный пион, а не дерзкая фиалка.

Ее мокрые волосы спутались. Несколько потемневших от воды прядей прилипли к коже в вырезе блузки между грудями.

Она расстегнула пуговицы, сняла с шеи жемчужное ожерелье. Вздохнув, сбросила с ног туфли.

— Что еще ты хочешь знать? — спросил я.

Она опустилась на кровать, томно откинувшись на подушки.

— Налей себе выпить, дорогой, — сказала она, и я почувствовал исходящий от нее запах можжевельника.

— А где выпивка? Все там же?..

— В маленьком кабинете. Бутылки спрятаны в чертовом глобусе. Я знаю, это выглядит буржуазно, но таков уж стиль хозяина. Меня не жди: мне надо немного освежиться.

И она отправилась в ванную комнату, а я вошел в кабинет и открыл глобус-бар. Двадцатипятилетний «Гленфиддих», тридцатилетний «Баумор» и еще бутылка древнего коньяка, выглядевшая так, словно ее заложили на хранение в честь одной из великих побед Наполеона. Коньяка я налил себе полный стакан, но прежде чем я успел сделать хоть глоток, из ванной вышла Саманта. Из одежды на ней остались только туфли на высоком каблуке. Решительно направившись ко мне, она взяла у меня стакан, опрокинула его залпом и снова развалилась на кровати.

— Люби меня! — сказала она таким повелительным тоном, что отказаться было совершенно невозможно.

Я снял майку, джинсы и выключил свет.

Тело у нее было белое и цветущее, груди большие и безупречные. У ее губ был давно забытый вкус клубничной розочки на стаканчике сливочного мороженого. Я целовал ее и чувствовал, как растет в ней желание и как ее тело выгибается мне навстречу.

— Только не думай, будто я всегда веду себя так непрофессионально, — пробормотала она.

— Я не думаю, — уверил я.

— И я вовсе не сплю со всеми своими агентами. Даже с самыми симпатичными...

— Конечно.

— Это мешает непредвзятому взгляду на вещи.

— Разумеется.

Я уложил ее поудобнее и вытянулся на ней. С формальной точки зрения я был инвалидом, но это ничего не значило. Ни для нее, ни для меня. Уж мужское-то дело я мог выполнять не хуже многих, и протез мне нисколько не мешал.

Она гладила меня по спине, прижимая к себе все крепче. Я целовал ее груди и шею, но ее желание обгоняло мое: она столкнула меня с себя, поцеловала в живот и, взяв в рот мой член, держала до тех пор, пока он не затвердел.

Пахло от нее приятно.

Мы снова поцеловались и занялись любовью. Наши тела двигались в унисон, словно голоса певцов в дуэте, и хотя песня была совсем новой, мы оба каким-то образом знали ее наизусть.

Я забыл Кит.

Сейчас я мог думать только о Саманте.

О ее по-английски белых руках и бедрах, о ее жадных губах, о ее глазах убийцы, которые сейчас смягчились и потеплели, загоревшись огнем жизни и желания. Перекличка кораблей в гавани — единственный звук. Таинственное свечение вращающихся галактик, туманностей, созвездий — единственный источник света. Мы занимались любовью, пока не зашел Орион и на небо не взгромоздилась Большая Медведица. Небеса распростерлись над нами — безмятежные, молчаливые и прекрасные, и на протяжении нескольких долгих мгновений мы пребывали в полной гармонии с горним миром.

6. Ограбление в Нью-Гемпшире

Прошло четыре дня. Целых четыре дня, заполненных одним и тем же. Чайками. Изнуряющей жарой. Комарами. Мухами. Слепнями. Бесчисленной мошкой. Запахами болотного газа и разлившихся канализационных стоков. Песчаные блохи, отсутствие пресной воды, стопроцентная влажность и десяток рабочих, которые бранятся только по-португальски, дополняли картину.

Был полдень. Термометр застыл на девяносто двух, и местным мухам очень нравился белый парень из Белфаста.

В нескольких футах — только протяни руку — плескались прохладные голубые волны Атлантики, но мне было не до купания. У меня было дело поважнее.

— Это что же, блин, забастовка? — спросил я у предводителя португальских рабочих, который, размахивая заскорузлым пальцем перед моим носом, только что назвал меня сатанинским отродьем и вроде бы выкормышем осла, хотя я подозревал, что он-то имел в виду нечто другое. На большее моих познаний в романских языках просто не хватило. — А теперь слушай меня, кретин, — продолжил я на ломаном испанском. — Мое терпение вот-вот лопнет. За работу, иначе вы все отправитесь домой на ваши драные Азорские острова!

Португалец посмотрел на меня с отвращением.

Шеймас в это время преспокойно храпел в гамаке. Собственно говоря, десятником был он, но его функции руководителя (когда он появлялся на работе) сводились к тому, что он приказывал мне «заставить чертовых даго работать», а сам отсыпался с похмелья.