Смотрю на айфон немца.

Я УКРАЛА ЕГО У НЕЗНАКОМОГО ЧЕЛОВЕКА.

УКРАЛА.

Я

ПРЕСТУПНИЦА.

Я

КРУТАЯ.

Нет, я не крутая.

Как быстро все рухнуло. Дома Бэлла была отделена от меня, жила особняком. А теперь мне нужна ее сила, но невыносима ее испорченность. Глядя на телефон, я съеживаюсь. Вся моя энергия иссякла.

А мой список плохих поступков продолжает разрастаться.

Я чуть не ранила Фиону Блэк и вообще хотела убить ее.

Я ранила незнакомого мужчину в кафе, причем намеренно.

Я украла на пляже сумку, так что теперь не имею права просить помощи.

Мне хочется сказать, что во всех трех поступках виновата Бэлла, а не я, но нельзя, ведь Бэлла – это я и есть.

Никто не найдет меня здесь. Айфон не запаролен. Прежде чем я успеваю сообразить, что делают мои пальцы, они набирают номер мобильника Фионы Блэк с кодом страны 0044 в начале.

Я хочу только услышать ее голос. Я пыталась убить ее, и она это понимает, а я хочу понять по ее голосу, сможет она простить меня или нет.

Еле дышу, пока дожидаюсь соединения. Слышится международный гудок, потом женщина, которую я привыкла считать моей матерью, наконец отвечает.

– Алло? – говорит она торопливо и с отчаянием.

Я молчу, потому что я чуть не ранила ее, я хотела этого, и она знает, что хотела, – этот факт уже ничто не изменит.

Одними губами я обозначаю форму слов, которые не могу произнести вслух.

Алло.

Мама.

Бегут секунды. В трубке голос, который я слышала с раннего детства и верила ему, когда он объяснял мне, кто я такая. Но этот голос был не первым услышанным в моей жизни. Она часто повторяла, что родила меня, а на самом деле ничего подобного не было. Она не моя мать.

Но она правда моя мать. Она приютила меня и заботилась обо мне, и я ненавижу и люблю ее.

Хочется есть. Хочется домой. Только я не знаю, где это.

– Алло? – повторяет она. – Элла? Это… Элла?

И слушать не могу, и отключиться тоже. Невольно и прерывисто вздыхаю, и она это слышит. Из глубины моего горла вырывается странный звериный звук.

– Элла, – говорит она, – Элла, дорогая. Если это ты, не…

Я жму на кнопку. Не могу слышать, что она собиралась сказать дальше. Айфон я выбрасываю в урну и нахожу автобус, который идет до Росиньи – так, кажется, пишется название фавелы, где я провела предыдущую ночь. Сажусь в него, жду, когда будем проезжать через туннель, выхожу возле джус-бара и на этот раз бреду вверх по склону холма на своих двоих.

Я уже давно ничего не ела и не пила, поэтому идти тяжело, а еще мне негде спать. Но почему-то здесь мне легче, чем в любом другом месте. Покупаю бутылку воды и плитку шоколада, ем и пью на ходу. Вижу вывеску гостиницы, стучусь, но мне говорят, что у них все места уже заняты.

Мне нужно место, куда можно пойти. Я не знаю, что делать.

10

27 дней

Я дремлю, потом вздрагиваю.

Сплю и просыпаюсь. Пробудилась я оттого, что случилось что-то плохое. Я проснулась, сердце колотится, что-то держит меня за ногу, и это чья-то рука. Чужая рука вцепилась в мою щиколотку и тянет за нее.

Я прикорнула в уголке переулка, и вот что из этого вышло. Мужчина, которого я даже разглядеть не могу, тащит меня, схватив за щиколотку, земля царапает мне спину, незнакомец тянет меня к себе. Бэлла орет на меня: «ДЕРИСЬ!», я визжу, визжу, визжу без умолку, пока он не зажимает ладонью мне рот. Отбиваюсь и силюсь укусить его, но никак не могу ухватить за ладонь зубами. Лягаюсь, брыкаюсь и размахиваю руками. Жаль, что сейчас у меня в руках нет разбитой бутылки.

Кричу уже не я, а кто-то другой. Еще один голос приказывает: «Отпусти ее, скотина! Пусти сейчас же!»

И тот человек убегает. Я слышу удаляющийся по переулку топот его ног. Его прогнала какая-то женщина, кричащая по-английски, но откуда ей здесь быть? Наверное, я сама и кричала, хоть он зажимал рукой мне рот.

Не знаю, что случилось, но незнакомец удрал, вокруг больше никого нет, ночь тихая, а я понимаю, что снова уснуть не смогу, и вообще, спать на улицах больше нельзя, значит, мне конец.

Я сижу на том же самом месте, закутавшись в пластиковую пленку, на которой еще недавно спала, и, вздрагивая от каждого шороха, жду, когда же наступит утро. Мне все так осточертело, я перепугана. Я сломала себе жизнь, мне хочется есть и пить, а в моей тощей сумке есть только крем от солнца и несколько тряпок.

До рассвета я дотягиваю лишь благодаря тому, что придумываю списки и рассказываю о них Лили. Мысленно отсылаю их ей, надеюсь, они возникнут у нее в голове и она поймет, откуда они взялись. Вот и все, что я могу: не объяснять же ей, кто я и что натворила.

Лили, три главных минуса ночевок на улицах – это:

1. Опасность. Это в самом деле опасно, особенно изнасилования и убийства. Какой уж тут сон.

2. Сон. Уснуть невозможно, потому что неудобно. Помнишь, как трудно уснуть в походе? Как в тот раз, когда мы участвовали в программе ГЭ?[12] Но тогда у нас был хотя бы мягкий коврик. Душу бы продала сейчас за него.

3. Еда. Есть хочется постоянно. И пить. И даже если можно выпить бутылку воды в день, этого слишком мало. Еда и вода становятся непозволительной роскошью: нельзя просто захотеть перекусить, сходить и взять тост или печеньку. А раньше мы прятали от себя еду, чтобы не располнеть. Теперь кажется, что это шутка. Когда голоден, не можешь думать ни о чем, кроме еды.

Потом я составляю другой список.

Три человека, по которым я скучаю аж до боли в сердце:

1. Кристиан. Жаль, что ты с ним не знакома, Лили. Я влюбилась в него с первого взгляда, все в нем мне ужасно нравится.

2. Ты. Лили. Моя лучшая подруга. Я просила тебя всегда быть моей лучшей подругой и жалею, что тебя сейчас нет со мной: ты бы сразу поняла, что надо делать. Ты помогла бы мне выкарабкаться. А если бы меня посадили в тюрьму, ты бы навещала меня там.

3. Джек. Правду о том, какие отношения связывают нас с Джеком, я тебе так и не рассказала. Я скучаю по нему. Скучаю по нашим секретам. Надеюсь, у него все хорошо. Желаю ему всего света и радости, какие только есть в мире.



Наблюдаю, как постепенно светлеет небо, и едва только становится совсем светло, встаю, складываю свое пластиковое одеяло и бреду на пляж, чтобы выспаться там. Ночью на пляж лучше не соваться – я-то знаю, потому что долго простояла в тени у пляжа и видела там несколько мужских компаний. Не представляю, что там творилось, но мне там не место, это уж точно.

При свете дня видно, что я вся в грязи. И воняю, наверное, жутко. Понятия не имею, как мы с Бэллой отбились от того человека, но мы все-таки отбились. Видимо, люди способны на все, когда на карту поставлена их жизнь.

Я иду в чистый конец пляжа, оставляю сумку на песке, снимаю шорты и топ и вхожу в воду. Ложусь на спину, пусть вода смоет грязь. Моя кожа в ужасном состоянии, на ногах она стала совсем сухой. Не хочу больше спать под открытым небом. Я нашла самый удобный уголок, какой только могла, в тени и подальше от проезжей дороги, и даже там выспаться не удалось.

Сегодня надо украсть еще одну сумку – может, денег в ней хватит, чтобы несколько ночей проспать в постели и сытно поесть. Жаль, что вернуться домой не получится. Будь у меня паспорт, я попыталась бы улететь обратно в Великобританию, а теперь застряла здесь.

Выхожу из воды, натягиваю одежду на мокрое тело и ложусь на песок. Какой-то мужчина подходит ко мне. Я не смотрю на него, но чувствую, что он рядом, рослый и мускулистый. Ощущаю на себе его взгляд.

– Hola, – говорит он.

Поднимаю голову, он проводит ладонью по моей макушке и улыбается. Я думала, без волос стану неинтересной для мужчин, а оказывается, наоборот. По-моему, им, наоборот, хочется потрогать мою голову. Мне казалось, мое тощее тело и пересохшая кожа отпугнут их, но не тут-то было.

Я качаю головой. Хочу закричать, чтобы проваливал, но ему лучше не знать, что я иностранка – так я более уязвима, и потом, вдруг он видел меня в новостях. Вот я и молчу. Пожав плечами, он отходит.

До сих пор не могу отделаться от ощущения чужой руки на моей щиколотке. Как будто пальцы до сих пор сжимаются на ней. Кто-то увидел мое тело и захотел его.

Наношу крем от солнца и ложусь, потому что от меня никакого толку, пока я не высплюсь.

Просыпаюсь, понятия не имея, сколько времени прошло. Сажусь, гляжу вдаль, на райское море и все великолепие Бразилии, и понимаю: пора решать, сдаться или нет.

Рядом что-то лежит – раньше на этом месте ничего не было. Бумажный пакет, на нем надпись от руки. Беру пакет, читаю надпись.

В ней сказано:

«Это тебе поможет, Джо. От друга».

Написано по-английски, но если я не ошибаюсь, английским этот человек владеет далеко не в совершенстве – слишком уж старательно вырисованы буквы. С другой стороны, этот кто-то знает, что я англичанка.

Меня с кем-то перепутали. Приняли за Джо, а я не Джо. Пакет предназначался для нее, кем бы она ни была, а его отдали мне. Открываю пакет и нахожу там сырные шарики, бутылочку воды и немного денег. Их хватит на кофе и еду. Залпом выпиваю воду и замираю, тяжело дыша и надеясь, что меня не вырвет.

Когда желудок наконец успокаивается, осторожно надкусываю сырный шарик. В нем ветчина, этого я не ожидала. Бегу в море на трясущихся ногах, не хочу, чтобы кто-нибудь увидел, как меня тошнит. Желудок сжимается и извергает содержимое в воду: рвоты на удивление много, хотя я почти ничего не ела, в воде она расплывается, стайка мелких рыбешек появляется неизвестно откуда и подъедает ее.

Немного отдышавшись, возвращаюсь на пляж. Вся выпитая вода пропала даром, я опять обезвожена. Теперь, когда я знаю, что в шариках ветчина, я ем их медленно, один за другим. Они насыщают меня, я чувствую себя лучше и сильнее.

Незнакомец оставил мне еду. Жутковато. Кто-то следил за мной, и помог мне, и, возможно, этим спас мне жизнь. Знать бы, кто это был и почему, за кого меня приняли и кто такая Джо. Представляю себе еще одну бездомную девчонку по имени Джо. С ней мне было бы не так одиноко.

Пойду куплю еще воды, потому что от жажды у меня путаются мысли. Дотащусь до Росиньи, выпью воды и кофе. Тот, кто помог мне, – прямая противоположность незнакомцу, который вчера, пока я спала здесь же, на этом самом пляже, вытащил у меня все деньги. Поднимаюсь и иду, представляя рядом некую Джо, – от этого становится легче.

Наконец я добредаю до цели, я взмокла, голова гудит, ноги нестерпимо ноют. Захожу в первое же попавшееся кафе, вымученно улыбаюсь, прошу кофе с молоком – может, от молока у меня прибавится сил. Воду пью так медленно, как только могу. Заказываю два сырных шарика, что для меня роскошь, ведь я уже съела несколько с ветчиной. Про избалованную девчонку, которая в отеле наваливала горы еды на свою тарелку, хотя даже голодной не была, я не думаю. Зато вспоминаю, как Ана-Паула дала мне тарелку риса с тушеными бобами на острове Пакета. Может, когда-нибудь я попробую вернуться туда. Буду жить с ней и помогать растить малыша. Даже Бэлла станет хорошо относиться к этому ребенку, ведь Ана-Паула была так добра к нам.

Ребенок. Эта мысль способна сломать меня, я отгоняю ее.

Когда дольше торчать в кафе уже неприлично, иду к прилавку, чтобы расплатиться. Женщина за другим столиком, толстуха средних лет, слишком уж заинтересованно посматривает на меня. Опускаю голову и отворачиваюсь. Да, сама знаю: я выгляжу странно и дико. Как белая и лысая бомжиха. Естественно, все пялятся на меня. За тем же столиком сидит еще одна женщина с длинными спутанными волосами, она тоже некоторое время глядит на меня.

– Вы говорите по-английски? – спрашиваю я у хозяйки кафе. На всякий случай, а что такого?

– Говорить по-английски? – Она кивает и кричит куда-то за спину.

Я жду, что на зов придет еще кто-нибудь из взрослых, а появляется совсем маленькая девочка. У нее блестящие шоколадные глаза-пуговки, она застенчиво прячет лицо.

Женщина указывает на футболку девочки – белую, чистую и отутюженную. На ней красными буквами вокруг логотипа написано «Школа английского в фавеле».

– «Школа английского в фавеле», – читаю я и пытаюсь поймать взгляд девочки. – А ты говоришь по-английски? – обращаюсь я к ней, хотя и понимаю, что нет, ведь ей года три, самое большее – пять. Не знаю точно, я в детях не разбираюсь.

«Школа английского в фавеле».

– «В небе звездочка сияй», – поет малышка, я смеюсь, пою вместе с ней, и она наконец смотрит мне в глаза и тоже смеется.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я и присаживаюсь на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне.

Я уже несколько дней ни к кому не подходила так близко – если не считать того типа, который хватал меня за ногу.

– Меня зовут Ана, – отчетливо выговаривает она – просто прелесть, какое же она чудо! У меня аж слезы наворачиваются. Я тоже когда-то была идеальной малышкой. Так мне казалось. Я ведь не знала, что я с самого рождения испорченная и вообще второй сорт.

Я указываю на себя.

– А меня зовут… – Я медлю. Не Элла. И не Лили. Мне нужно новое имя, и оно должно быть самым обычным. Латиноамериканским, чтобы не выделяться. Понятия не имею, каким именем назваться, а потом вдруг понимаю, что пауза слишком затянулась – это понятно даже малышке. И я говорю первое, что приходит в голову.

– Паула, – я произношу это имя так же, как делала Ана-Паула на острове. Девочка кивает. Она Ана, а я – Паула.

– Привет, Паула, – говорит она. – Приятно познакомиться.

– И мне тоже очень приятно.

Протянув руку, малышка гладит меня по голове, и я разрешаю ей. Я беседую по-английски с ребенком, который едва научился ходить. У меня в желудке еда и кофе, поэтому кажется, что весь мир вокруг стал чуть-чуть лучше.

Те, кто говорит, что деньги – еще не все, никогда не пробовали жить без них. Деньги – это в буквальном смысле слова все. Иногда раньше я давала деньги бездомным. Вытаскивала из кармана пятьдесят пенсов и чувствовала себя страшно неловко. Фиона Блэк жертвовала деньги и еду в «продуктовый банк» и говорила, что это лучше, чем давать бездомным в руки мелочь, которая наверняка будет потрачена на спиртное или наркотики.

Само собой, без спиртного и наркотиков таким людям не обойтись. Мне тоже не помешало бы какое-нибудь средство, чтобы вытеснить действительность, пусть даже всего на несколько минут. Если я когда-нибудь исхитрюсь вернуться в свой прежний мир, я буду раздавать деньги всем бездомным, каких только встречу. И кормить их, и давать еду. Буду класть им в горячие напитки побольше сахара и приносить спиртное.

– А где ты учишь английский? – спрашиваю я Ану, и она морщит гладкий лобик – не понимает.

– Английская школа? – снова пробую я и пожимаю плечами.

Оглядываюсь, подыскивая что-нибудь подходящее, чтобы показать жестами. Указываю вверх, на холмы. Потом на дом напротив и поднимаю брови. Надо же как-то объясниться. Только не забыть бы не слишком приближаться к ребенку – я помню, как отвратительно от меня пахнет.

Она хихикает и указывает в сторону холмов. Тонким с непривычки подолгу говорить голоском она объясняет по-португальски, как добраться до школы английского, показывает руками повороты налево и направо, втолковывает подробно словами, которых я не понимаю.

Я поворачиваюсь к ее матери и вскоре получаю примитивную карту, нарисованную огрызком карандаша на бумажной салфетке.

Мне хочется обнять малышку Ану, но я не знаю, прилично ли это, потому просто глажу ее по голове, как она меня. Расплачиваюсь за кофе и сырные шарики, забираю сдачу мелочью и старательно прячу ее в карман. Потом благодарю и хозяйку, и ее дочь, машу рукой, снова благодарю и машу, не обращаю внимания на толстуху, которая так и сидит, вылупившись на меня, и ухожу, стараясь разыскать с помощью карты школу, где учат английскому малышей. По всей видимости, единственный мой навык – мой родной язык.



– Привет?…

Мой собственный голос кажется чужим. В последнее время я мало пользовалась им и отвыкла слушать, как он звучит. А звучит он как голос Фионы Блэк, которая вежливо вызывает продавца из подсобки магазина. Хотя на самом деле я никто и ни на что рассчитывать не вправе.

Стою в конце переулка, на утоптанной до состояния камня земле, и понятия не имею, туда ли я пришла. Из соседней двери сильно пахнет какой-то стряпней. Дальше идти некуда: дом передо мной – последний в этом переулке. Я вижу просто дверь, которая закрыта; я уже постучалась в нее, но никто не отвечает.

Мне кажется, я шла в точности по карте. Добираться сюда пришлось долго, часто возвращаться обратно и поворачивать в другую сторону, угадывать в каракулях хозяйки кафе ориентиры, соображать, где надо свернуть за угол, отшатываться от проносящихся мимо мотоциклов и при этом не забывать делать вид, будто я знаю, что делаю и чего ищу. Вдобавок сегодня ходьба дается мне с трудом.

Я просто не могу дойти наконец, обнаружить, что все закрыто, и сдаться.

– Hola? – кричу я, гадая, почему сразу до этого не додумалась. Я же в Рио. Здесь мы говорим «Hola». Или «Oi».

Я стою в тени, здесь довольно прохладно. Моя одежда стала жесткой от соленой воды, которая оставила на ней белесые разводы.

– Хэллоу?…

Кто-то выглядывает в окно верхнего этажа. Я отступаю от двери. Насколько я вижу, это девушка моих лет. У нее распущенные черные волосы и, кажется, приветливое лицо. Она азиатка, похожая на девочек, с которыми я училась в шестом классе, – такая же кремовая кожа, сияющая здоровьем. Интересно, насколько я сама сейчас отличаюсь от них.

По-моему, как небо от земли.

– А, привет, – говорю я и набираю побольше воздуха. Сейчас главное – все сделать правильно. Стать бы мне Эллой Блэк, но с уверенностью Бэллы. – Привет, я просто хотела узнать… это вы здесь даете уроки английского?

– Да-да, минуточку. Я сейчас спущусь.

В ожидании я мысленно обдумываю свои следующие слова. Вряд ли эта девушка здесь за главную, слишком уж она молода. Тогда пусть отведет меня к своему начальству, и я буду умолять дать мне работу учителя английского. Я не смогу ни назвать свое настоящее имя, ни предъявить паспорт, и денег у меня тоже почти нет. А еще мне нужно место, чтобы выспаться.

В успех не верится, но я должна добиться своей цели.

Слышу, как в замке поворачивается ключ, отодвигается засов, и вот девушка уже стоит передо мной. Пытаюсь увидеть себя ее глазами и сразу понимаю, что лучше бы не пыталась.

– Привет, – говорю я. – Я Джо. Вот, подумала – может, вам здесь нужен учитель английского…

Если мне сегодня и удается хоть что-нибудь, то благодаря незнакомому человеку, который оставил еду, воду и деньги для Джо. Пожалуй, я и есть Джо.

– О, привет, – отзывается она. – Привет, Джо. Обычно сюда приезжают по программе. Бен говорил, что кто-то недавно отказался, но вряд ли…

Я благодарна ей уже за то, что во взгляде, которым она смотрит на меня, нет отвращения. Она говорит со мной как с равной, хотя я – здоровенная и мерзкая помойная куча.

– Я охотно возьмусь за любую работу, – уверяю я, зная, что в моем голосе сквозит отчаяние.

– Отлично. Ладно. Так…

Вижу, она в замешательстве. Наблюдаю за ее внутренней борьбой: она пытается решить, можно ли ей впустить меня в здание.

Не знаю точно, что у нее за акцент, но только не с юга-востока Англии. Кажется, ирландский, но в акцентах я мало что смыслю.

– Я Жасмин, – говорит девушка. – Тебе надо обратиться к Бену или Марии. Сейчас попробую дозвониться до кого-нибудь из них. Сегодня дети придут попозже. Ты не?… – Она умолкает. – Принести тебе кофе или еще чего-нибудь?

Сочувствие в ее глазах может оказаться для меня последней каплей. Держусь из последних сил.

– Буду очень признательна за кофе и стакан воды, если найдется, – поспешно отвечаю я, отчаянно стараясь выглядеть тем человеком, которым мне сейчас просто необходимо быть. – Извини. Прошу простить меня за дикий вид.

– Ой, да ничего. Честно. Ты проходи, присядь, а я принесу тебе попить. И кофе, и воду.

Комната, куда она меня привела, – класс для занятий, все стены здесь расписаны видами Рио. Небеса розовые, море желтое, все такое яркое и жизнерадостное. Я разглядываю нарисованную статую Христа-Искупителя, на бледно-голубом лице которого явно детской рукой изображена широкая улыбка.

– Спасибо, – говорю я Христу-Искупителю.

Когда я приезжала к нему, я даже не подозревала, что вот-вот случится. А он, наверное, знал. Сейчас мне не помешало бы искупление грехов.

На стенах развешаны ламинированные плакаты с названиями цифр и цветов, со словами на английском. На бельевой веревке под потолком, на прищепках – рисунки пальчиковыми красками. Места для учеников – пластиковые стульчики детского размера с маленькими столиками перед ними, я с трудом втискиваюсь на один из этих стульчиков. Колени приходится поднимать почти до плеч, о комфорте вообще речь не идет, но мне хочется на минутку положить голову на сложенные перед собой на столике руки.

– Эй! Извини…

Слышу слова, но не могу пошевелиться. Когда я засыпала на пляже и в переулке, я просыпалась, точно зная, где я и что должна делать. Но на этот раз мое сознание в глубокой отключке, я прихожу в себя медленно – сначала думаю, что я Элла Блэк, потом вспоминаю, как мы прилетели в Рио, как мои родители врали мне, как у меня украли деньги, как я сама украла у кого-то деньги, а теперь я в фавеле, Бэлла – часть меня, и я бездомная. Я пришла туда, где учат английскому, мне надо произвести хорошее впечатление.

– Прошу меня простить…

Голос мужской, и звучит он совсем не виновато: хоть я и не успела полностью прийти в себя, я понимаю, насколько сильно он раздражен. Я втиснулась на крохотный стульчик. Моя спина, руки, шея протестующе вопят, когда я пытаюсь выпрямиться, и я не осмеливаюсь даже встать, потому что наверняка рухну на пол.

Незнакомец улыбается, но характер у него явно железный, решительный. Он чернокожий, выглядит неофициально в синих шортах и футболке с эмблемой «Школы английского в фавеле», у него длинные дреды и бритое лицо, но держится он строго, и я чувствую, что он злится. Надо ему понравиться. Надо обаять его, хоть я совсем не обаяшка, а он не похож на человека, готового поддаться обаянию. Придется действовать как раньше: просто притворяться нормальной и надеяться, что я и вправду сойду за нормальную.

Он протягивает мне стакан воды, я выпиваю ее залпом.

– Привет. Прошу меня простить, – эхом повторяю его недавнюю фразу и встряхиваю головой, пытаясь сообразить, что бы еще добавить от себя.

Умоляю Бэллу одолжить мне ее смелость, только без ее гнусности, хотя уже не знаю, где заканчиваюсь я и где начинается она. Обращаюсь к той стороне моего мозга, которой заведует Бэлла, черпаю оттуда немного отваги.

– Прошу прощения, – еще раз говорю я, – я нечаянно уснула.

Он, наверное, видел меня в газете. Кажется, я выдумала какую-то правдоподобную историю вместе с новым именем для себя, вот только ни то ни другое теперь не могу вспомнить.

– Просто очень устала.

– Понимаю. Так вы, значит, ищете работу? Я Бен. Извините, но нам нечего предложить, так у нас не принято. Жасмин надо было сразу вам объяснить.

Я практически уверена, что он бразилец; по-английски он говорит бегло, с американским акцентом.

Жасмин не следовало меня впускать. Говорить об этом ему незачем – все и так ясно, без лишних слов. Ему хочется вытолкать меня взашей и закрыть за мной дверь.

– Я могу вам помогать. Могу учить английскому или делать еще что-нибудь. Все, что понадобится. Сегодня я познакомилась с одной из ваших маленьких учениц. С Аной.

От глаз Бена ничто не ускользает. Прямо вижу, как каждая подробность, касающаяся меня, преобразуется в информацию и складывается на хранение. Он прямо как мистер Ричардс, который был нашим учителем в десятом классе. Однажды он заметил, как я готовлюсь кольнуть себя циркулем в руку, чтобы утихомирить Бэллу, и с тех пор я видела по его глазам, что он вспоминает об этом случае каждый раз, глядя на меня. И возненавидела его за это. Очень хотелось объяснить ему, что я бы все равно ничего не сделала.

– Вы извините, – говорит Бен, – но вы явно в затруднительном положении, к тому же серьезно больны – это очевидно. Честно говоря, судя по виду, вам бы надо в больницу. Наши волонтеры попадают сюда не бесплатно. Они платят взнос заранее – на эти средства мы существуем, – и все детали мы улаживаем еще до их отъезда из дома. Но к нам крайне редко приходят вот так. Волонтеры, участвующие в нашей программе, – студенты, которые берут академический год[13], в основном из Европы, США, Канады и Австралии, а не случайные люди, не имеющие лицензии на преподавание английского как иностранного. И если уж начистоту, вы не похожи на человека, которому хватит сил удержаться на рабочем месте.

Перевожу дыхание, стараюсь придумать убедительный ответ. Призываю на помощь Бэллу, и она приходит. Моя темная сторона действительно является, чтобы помочь мне.

– Я не больна, – говорит она. Он думает, что у меня рак. Я так паршиво выгляжу, что этот человек считает меня смертельно больной. – На самом деле случилось вот что: я путешествовала, но мне не повезло. Меня ограбили, так что сейчас у меня почти ничего с собой нет, как вы видите, но вскоре мне пришлют денег из дома. Как я здесь оказалась, долго рассказывать, но я не совершила абсолютно ничего противозаконного. Пока не пришли деньги, я сплю под открытым небом, но так больше продолжаться не может. Честное слово, я не больна и не жду никакой материальной помощи. Сегодня при мне нет денег, чтобы заплатить вам, но я отдам их вам, обещаю. Я уже преподавала английский и много знаю об искусстве и литературе.

– Правда? Где вы преподавали?

Бэлла ляпает наобум:

– В Венесуэле.

Это слово было написано на бейсболке у мужчины, которого я видела в поезде по пути на гору. Нарисованный на стене класса Христос-Искупитель напомнил мне тот день. К счастью, после смелого заявления Бэллы Бен не собирается выяснять подробности – тем лучше, а то я не сумела бы назвать даже столицу Венесуэлы.

Он меряет меня взглядом.

– Дело в том, Джо, – начинает он, – что я на самом деле не могу принять вас к нам в качестве волонтера. Во-первых, потому, что наши волонтеры спонсируют наше общее дело. Да, к студентам, уезжающим на академический год в бедные страны, чтобы творить добро, в обществе относятся неоднозначно, но мы добились нормальной работы нашей школы. Мы не сиротский приют – вы же видели Ану, так что знаете, что у наших учеников есть родители. Мы преподаем английский местным детям, потому что благодаря этому у них больше шансов преуспеть в жизни. У нас сравнительно сильная текучка кадров, но мы с Марией, моей напарницей, следим, чтобы это никак не отражалось на знаниях детей. Наша школа – тщательно организованное учебное заведение, и я не могу заниматься благотворительностью всякий раз, когда к нам являются граждане западных стран, у которых проблемы со здоровьем и нужно где-то перекантоваться. Сожалею. Да, это звучит жестоко, но у вас есть выбор. Обратитесь в посольство вашей страны, и вас отправят домой.

В посольство мне нельзя, ведь я рассекла человеку лицо.

– Неужели для меня здесь совсем не найдется дел? – спрашиваю я. – Я могла бы подметать полы. Готовить. Мыть унитазы.

– Будет лучше, если вы отправитесь домой, а мы займемся нашими учениками. При всем уважении, Джо, мы вам ничего не должны. Вы ведь сами понимаете, что попадете домой, если обратитесь в британское консульство. О вас позаботятся. Для того они и находятся здесь.

– Но ведь кто-то же только что отказался от места учителя, – напоминаю я. А почему бы и нет? Терять мне уже нечего. – Жасмин говорила.

– Правда? – Известие его не радует. – Ну что ж, люди часто пугаются и идут на попятный. Это ничего не значит.

– Дайте мне шанс. Испытательный срок. Всего один день.

Бен неуловимо меняется, словно его решимость отказать мне уже на исходе. Вздыхает и закатывает глаза.

– Ну и настойчивая же вы, господи! Послушайте, ради всего святого, примите душ. А там видно будет, но вас в лучшем случае хватит на пару дней нудной работы. Вы, конечно, вправе подать заявку на участие в программе, раз уж вы все равно здесь и если у вас найдется нужная сумма – кстати, она довольно велика, и каждый пенни из нее пойдет на наши повседневные расходы. Примите душ, приведите себя в порядок хоть немного, и я разрешу вам временно заменять недостающего учителя. Если, как вы говорите, вы умеете преподавать. Сегодня утром поработаете на пару с Жасмин, чтобы я посмотрел вас в деле.

Я улыбаюсь ему от всей души. Соломинка, за которую я хватаюсь, совсем тоненькая, но кажется огромной. Голова кружится, я теряюсь. Он позволит мне заняться каким-нибудь делом. И я должна справиться с ним блестяще. Притворись, что блистаешь, и ты заблистаешь взаправду. Жаль только, что нельзя попросить у него еды. У Жасмин – можно, но у этого человека – ни в коем случае.

Жасмин выводит меня из класса, я иду за ней вверх по темной лестнице в коридор с бетонным полом. Она молчит, поскольку не знает, что сказать, но излучает сочувствие и доброту. Она толкает дверь слева от нас, за ней крошечная ванная с бетонным полом, душем, раковиной и унитазом.

– Вот, пожалуйста. Это и есть наша великолепная ванная. Минутку… – Она выходит и почти сразу возвращается с ветхим полотенцем, которое дает мне. – Слушай, а какой-нибудь другой одежды у тебя нет? У нас – только вещи, которые оставила Кейт. Она недавно уехала, несколько дней назад. В Аргентину. Пожалуй, по размеру они тебе подойдут. Даже великоваты будут.

Я смотрю в большие глаза на симпатичном лице Жасмин.

– Спасибо. Спасибо. Спасибо тебе, Жасмин. Огромное спасибо. Сегодня утром нам с тобой работать вместе. Наверное, Бен так решил, потому что разозлился на тебя – за то, что ты меня впустила. Что у нас по плану этим утром?

– Уборка. Административная работа. Первый урок – в одиннадцать. Придут дети постарше, одиннадцатилетки.

Получив вместе с полотенцем одежду, я запираюсь и пускаю воду в душе. Проточная теплая вода – немыслимая роскошь, я изумляюсь тому, что люди укротили стихию, заставили ее течь по трубам и изобрели краны. Я не помню себя от радости, старательно смывая соль с тела и подставляя воде пушок на макушке.

Теперь главное – ничего не испортить. Под душем мне хочется броситься на пол и разрыдаться, но надо помогать Жасмин учить английскому каких-то одиннадцатилетних детей. Для этого мне понадобится больше сил, чем я рассчитывала, но надо собраться с ними хоть как-нибудь.

Смутно припоминаю, что существуют разные увлажняющие средства для лица и тела, а также декоративная косметика, парфюм и прочие дорогостоящие штуки, но вместе с тем точно знаю: никогда еще я не принимала душ прекраснее этого и, надеюсь, больше никогда не приму. Больше никогда – потому что душ лучше этого может случиться только после чего-нибудь настолько же плохого, как мои предыдущие несколько дней, а такой беды в своем будущем я вообразить не в силах.

Одежда, которую мне отдала Жасмин, – это шорты в спортивном стиле, длиной мне почти до колен, и футболка с эмблемой «Школы английского в фавеле». Такую же, только размером поменьше, носит малышка Ана и Бен, но у него размер футболки гораздо больше. Жасмин даже разыскала для меня нижнее белье. Я без колебаний надеваю чужие трусы и лифчик, и они мне впору. Все чистое. Пахнет дешевым стиральным порошком, а мне кажется, что это лучший парфюм в мире.

Я чищу зубы, намазав палец зубной пастой, и лишь мельком позволяю себе взглянуть на свое отражение в пятнистом зеркале. А я и вправду выгляжу больной. Кожа потемнела, но неравномерно. Без волос лицо выглядит непривычно и уродливо. В глазах все еще видна я.

Пытаюсь вспомнить школьные уроки французского. Как полагается преподавать иностранный язык детям, если они уже выросли из малышовых стишков и песенок? Понятия не имею. Значит, буду делать то же, что и Жасмин, и держаться при этом уверенно.

Думать обо всем остальном я себе запрещаю. Сейчас ничто другое не имеет значения. От моих стараний сейчас зависит вся моя жизнь: если я справлюсь и выдержу пару дней работы, а потом, может быть, где-нибудь раздобуду денег, я останусь жить здесь, как Жасмин и остальные, пока неведомые мне волонтеры. Тогда у меня появится шанс.

– На какой они сейчас ступени?

Я прихлебываю кофе – уже вторую чашку, которую мне заварила Жасмин, так как первой я не дождалась, уснула. Кофе растворимый, вроде того, о котором в комнате отдыха нашей школы шестиклассницы отзывались, презрительно фыркая, и это лучший напиток в мире. Здесь все самое лучшее. Я додумалась спросить «на какой они сейчас ступени?», совсем как настоящий учитель, и от этого у меня потеплело внутри. Мне кажется, будто я повисла на краю скалы, уцепившись за нее одними только ногтями. А Жасмин даже не подозревает, что сейчас наклонилась и тащит меня вверх.

– Ох, это трудный возраст, – отвечает она. – С малышами гораздо проще. Вообще-то это урок рисования, только на английском. Ты умеешь рисовать? Если нет, неважно. Я вот совсем не умею.

– Я… – Я осекаюсь. Сказать я собиралась «я сдаю рисование на аттестат повышенного уровня». Но вместо этого я говорю: – Я люблю рисовать. Может, я в этом и не сильна, но мне нравится.

– Вот и от меня на этих уроках почти нет толку. Я просто даю детям возможность рисовать то, что хочется. У некоторых неплохо получается. Так что все будет хорошо. Знаешь, как мне в первый раз было страшно!

Спохватившись, она оглядывается, чтобы проверить, нет ли поблизости начальства.

– Я, конечно, все перепутала, но обошлось, я ведь уже считалась участницей программы. Бен любит проверять каждого, кто приезжает сюда. Он такой придирчивый. Но я же буду рядом, Джо. В одиночку никто из нас не проводит уроки. Так что ты справишься, я тебе помогу.

Я улыбаюсь ей.

– Господи, Жасмин, ты чудо! Так что нам надо делать?

Она смущенно розовеет.

– Ну, для начала мы немного поговорим, потом раздадим им бумагу и карандаши. Сегодня пусть рисуют все, что им нравится. Они молодцы. А если растеряешься, просто начни расспрашивать их про футбол.

Двадцать минут спустя я держусь только за счет адреналина. Наклонившись над костлявым плечом тощего мальчишки, я восхищаюсь его рисунком, на котором футболист отвел назад ногу, чтобы ударить по мячу. Перед ним открытые ворота, едва обозначенный вратарь кидается явно не в ту сторону.

– Го-о-о-ол! – кричу я.

Автор рисунка отвечает по-португальски, но я, похлопав его по плечу, прерываю:

– По-английски.

– Люди. – Он указывает на пустое место по краям рисунка. Я беру у него карандаш и смотрю на лист бумаги. Рисовать за этого мальчишку было бы неправильно, но я могу поступить так же, как сделала бы мисс Кук, которая давным-давно, в другой жизни, учила меня рисовать. Думаю, все получится. Оглядываюсь, вижу, что никто не смотрит на меня, и старательно рисую несколько зрителей. Потом намечаю контуры трибун, обозначаю верхний ряд моря человеческих лиц и отдаю карандаш мальчишке.

Вот это мне нравится. Я могу хоть кому-то помочь. Например, мальчишке – и с рисунком, и с английским. Все, что я умею, теперь в его распоряжении. Оказывается, не зацикливаться на себе гораздо проще.

Оборачиваюсь и вижу, что за мной наблюдает Бен.

Мальчишка широко улыбается. У него светлое родимое пятно сбоку на лице, от улыбки оно меняет форму.

– Спасибо, учитель Джо, – говорит он и снова берется за рисунок, перестает улыбаться, сосредоточенно хмурится, дополняет мой набросок деталями – прорисовывает каждое лицо, каждую гримасу. Его зрители рады, потрясены, опечалены, изнывают от скуки. Они настоящие люди – примитивно нарисованные, но настоящие.

Оставляю его наедине с рисунком и прохаживаюсь по классу. Темноволосые головы склонились над столами. На бумаге вижу горстку домов вплотную друг к другу, пустой пляж, членов семьи, которые держатся за руки. Останавливаясь рядом с учениками, я показываю им, как с помощью перспективы сделать домик более реалистичным, как набросать контуры лица, чем заполнить свободное место на листе. Оказываю каждому ученику именно ту помощь, которая ему нужна. И полностью сосредоточиваюсь на всех по очереди.

– Говорим по-английски, – напоминает Жасмин.

Она тоже ходит по классу и помогает детям.

Одна из девочек поднимает руку, я подхожу и разглядываю ее рисунок: на нем сама она сидит на крыльце, подпирая ладонями подбородок. Вид у нее угрюмый.

– Она чем-то недовольна, – замечаю я. – Это ты?

Девочка кивает.

– Да, – говорит она и хихикает, взглянув на мою голову.

Я улыбаюсь в ответ, глажу макушку ладонью. Потом помогаю ученице закончить рисунок, еле заметными линиями обозначаю другие дома на той же улице и других людей. Добавляю линии перспективы. Девочка кивает и принимается дорисовывать соседний магазин.

Если бы я сама планировала урок, я показала бы им, как надо рисовать. Сегодня они рисуют что хотят, и никто не станет искать в их работах недостатки, потому что главное, как мне кажется, – чтобы они сидели в классе, старались, говорили по-английски, сосредоточивались на своем деле. Но по-моему, если уж рисовать, неплохо было бы заодно поучиться делать это правильно.

Я предложила бы им нарисовать предмет, находящийся прямо перед ними, или портреты друг друга. Показала бы им автопортрет Фриды Кало: пусть тоже попробуют изобразить что-то в этом роде. Объяснила бы, как сделать тень, и будь моя воля, правильно выбрала бы для них карандаши. Рассказала бы о перспективе и точке схода. Мы рисовали бы и силуэты, и глиняные горшки, и абстракции в духе Джексона Поллока. Я раздобыла бы яркие краски и показала им, что такое абстрактное искусство. Отвела бы их на холм, чтобы зарисовать вид с него. Сделала бы все возможное, чтобы вдохновить их, помочь самовыразиться, раскрепоститься в процессе творчества. Искусство делает жизнь увлекательнее.

А пока я просто хожу по классу, помогая то одному ученику, то другому. Показываю девочке, расплакавшейся от досады, как можно рисовать лица, чтобы они не выглядели детскими каракулями, она кивает и приступает к работе.

Видела бы меня сейчас миссис Браунинг.

Урок продолжается всего час, а потом Жасмин хлопает в ладоши, чтобы сказать несколько слов в заключение, и мне опять хочется изменить все правила, оставить учеников здесь на весь день, рисовать и рисовать. Мне удалось полностью забыть о Бене, но он все это время наблюдал за мной. И теперь, пока дети под руководством Жасмин говорят хором: «До свидания, учитель Жасмин! До свидания, учитель Джо!», Бен встает. Дети еще не успели покинуть класс, болтая по-португальски и показывая друг другу рисунки, как он уже подходит ко мне.

– Это было интересно, – говорит он тоном, который мне не удается разгадать. – Вы художница?

– Непрофессиональная, – и я сразу чувствую себя глупо.

Он и не спрашивал, профессионал я или нет. Разумеется, нет. Но меня в эту минуту переполняет возбуждение. Урок мне ужасно понравился. Настолько, что хочется повторить его.

– Но способная. Как бы вы провели урок рисования, если бы представилась такая возможность?

– Я понимаю, что они приходят сюда учиться английскому, но я заодно учила бы их рисовать. Расставила бы парты полукругом, предложила бы всем нарисовать одно и то же, показывала приемы работы. Если бы можно было раздобыть другие карандаши, я бы выбрала более мягкие. А если бы у нас были краски, мы могли бы рисовать ими в разной манере. И глина – чтобы лепить фигурки и посуду.

Я говорю и говорю, удивляясь бесконечному потоку слов и в то же время тому, что Бэлла придала мне силы, а злость оставила при себе. Вместе с тем я хорошо понимаю: пока я говорю, Бен не выгонит меня. Но рано или поздно мне придется умолкнуть, потому что тема моего монолога конечна.

– Спасибо, Джо, – говорит он. – Знаете, мне надо как следует подумать и обсудить все это с Марией. Можете побыть здесь еще немного, помочь девушкам привести помещение в порядок, если хотите, но и только. Наш долг – заботиться о безопасности детей, и я не могу позволить вам остаться, пока это решение не будет согласовано. Так что приходите снова завтра к двенадцати.

– А можно остаться прямо сейчас? Пожалуйста! Я возьмусь за любую работу. Помою вам полы. Буду готовить. Я… сделаю что хотите. Что угодно. Абсолютно все!

Чужая рука хватает меня за щиколотку и тащит к себе.

Мне нужна дверь.

Нужна крыша.

Бен неумолим.

11

26 дней

Просыпаюсь от того, что меня трясут, взяв за плечо. Машинально сжимаю руку в кулак, готовая отбиваться, визжать, причинять боль и спасаться бегством.

Жасмин отшатывается.

Я вижу перед собой ее лицо.

– Извини, – говорю я. – Прости, Жасмин, я не хотела…

– Да нет, ничего, – спешит перебить она. – Так я и думала, что это ты, Джо. Послушай, здесь тебе спать нельзя. Ты что, всю ночь так провела? Господи, заходи в дом скорее. Надо было сразу сказать. Я бы тебя впустила.

Распрямляю ноги, потягиваюсь, с трудом встаю. Жасмин помогает мне подняться, я крепко вцепляюсь ей в руку. Держаться с ней за руки мне нравится.

Небо светлеет, дождь продолжает моросить. Еще рано. Слышен шум машин на большой улице. Местные спешат на работу. Разминаю мышцы, как могу, тянусь вверх, к небу. Спина этому не рада. Руки тоже. Не согласится ли Жасмин уступить мне на время свою кровать?

– Бен сказал мне прийти в двенадцать, – объясняю я. – Он бы не разрешил тебе впустить меня.

– Ну, его ведь здесь нет, так что он ничего не узнает, верно? Идем.

Задумываюсь: понимает ли Жасмин, что место для ночлега я выбрала с таким расчетом, чтобы можно было в крайнем случае закричать и позвать ее на помощь? Известно ли ей, что она – мой единственный друг в Южном полушарии? Вспоминаю Лили и Джека и тоскую по ним обоим всей душой.

На часах четверть седьмого. Жасмин заваривает мне кофе и наливает стакан воды, и я рассыпаюсь в искренних благодарностях. Мы устраиваемся на тесной кухоньке, где я раньше не бывала, Жасмин дает мне два банана и кусок хлеба с джемом. Я изо всех сил стараюсь не слопать все это в один присест.

– Ты рано встаешь, – говорю я.

Она улыбается.

– Как всегда. А что такого? Просто я люблю раннее утро. Но послушай, Джо… значит, ты ночуешь под открытым небом?

– Ох, Жасмин… Это кошмар. Не знаю даже, как объяснить… – Я умолкаю. Мне ни в коем случае нельзя сорваться.

– Что объяснить?… – Она не договаривает.

Жасмин – милая девушка, я же вижу, что она стесняется даже спрашивать, что со мной стряслось, – а вдруг мне неприятно вспоминать. И я благодарна ей за это. Вместе с тем не хочу, чтобы она попыталась разыскать меня в Сети, так что уж лучше я сама расскажу о себе.

– Я путешествовала… – Придется следить, чтобы версия моих приключений для нее совпадала с объяснениями, которые я дала Бену, – но кое-что пошло не так. Я немного преподавала в Венесуэле. Да, я понимаю, что выгляжу так, будто больна, но на самом деле нет. А голову я побрила, потому что покрасила волосы и получилось просто ужасно. Потом меня ограбили, а еще я рассталась с парнем.

По крайней мере, последнее – чистая правда. Моим отношениям с приемными родителями определенно пришел конец. А отношения с Кристианом только начинали складываться, когда я сбежала.

– Вернуться домой я не могу: ничего хорошего меня там не ждет. Будет только хуже. Так что я пробыла здесь некоторое время, и теперь мне надо только немного прийти в себя, встать на ноги, а для этого… заняться тем же, что делаешь ты.

Не могу признаться ей, что я сделала с незнакомцем в кафе. Эту тайну я буду держать в себе, пока она не настигнет меня.

– Ты такая сильная.

Сильной я себя не чувствую, но пока я рассказывала другому человеку, что ночевала на улицах, я поняла, что выгляжу в его глазах стойкой и выносливой.

– Да нет, – говорю я. – Вернее, да, но только по необходимости.

– Джо, вчера в роли учительницы ты была просто супер. Я прямо восхищалась тобой. Ты так по-доброму говорила с детьми. А я немного стесняюсь всех, кроме самых маленьких. Безусловно, ты намного лучше всех нас. Честно говоря, Бен в отчаянии, потому что все мы ни на что не годимся, но считает, что его долг – натренировать нас в процессе работы. Он понимает, что почти все мы еще учимся, вдобавок заплатили за то, чтобы очутиться здесь, а получаем за свои труды совсем немного, – вот так здесь все устроено. Профессиональные учителя не желают платить, чтобы устроиться на работу, а людям, которых мы учим, уроки языка не по карману, но для всех нас английский – родной язык, значит, можем хоть как-то научить ему. Видела бы ты, как Бен наблюдал за тобой. Он решил, что ты – просто сокровище. Потому и передумал.

Я улыбаюсь ей.

– Так меня еще никто и никогда не хвалил.

Мысленно я повторяю ее слова: «Ты так по-доброму говорила с детьми. Он решил, что ты – просто сокровище». Раньше я ничем таким не занималась, а попробовала – и все получилось.

Я снова принимаю душ и к тому времени, как другие волонтеры приходят завтракать, уже лежу в постели Жасмин, прячась от всех до полудня. В ее комнате нет ничего, кроме железной койки, полки для одежды и маленького стола со стопкой книг.

Я не свожу с них глаз. Книги – роскошь, иной мир на тот случай, когда надо забыться. Будь у меня книги, любые жизненные тяготы было бы легче перенести. Я смогла бы гораздо успешнее отгораживаться от действительности.

Беру одну из них. Книга детская, «Маленькая принцесса», явно много раз читанная. Я помню ее с детства. Начинаю читать.

К полудню я все еще вялая после сна и от усталости, но стою перед Беном в собственной одежде, которую я постирала в пресной воде и просушила на подоконнике, под ярким солнцем. Окна и двери распахнуты, в классе пахнет горячей землей после дождя.

– Вы вернулись, – говорит Бен.

– Да. Вернулась.

– Присядем, Джо.

Я иду за ним, мы оба садимся за столы в меньшем из классов. Лицо Бена не выдает никаких чувств. Мой «план Б» – промышлять мелким воровством на туристических пляжах. Только для того, чтобы подсобрать достаточно денег, купить билет на север Бразилии и в новую жизнь. Может, там, на севере Бразилии, кто-нибудь захочет учиться у меня английскому. Это мое единственное умение, а поскольку паспорта у меня нет, покинуть страну я не могу.

– Я поговорил с Марией, – начинает Бен. – Она захотела познакомиться с вами, но сегодня у нее весь день уроки в Видигале, так что прийти она не сможет. Послушайте, Джо. Ситуация нетипичная, вы должны понять, почему мы колеблемся.

Закрываю глаза. Сейчас скажет, чтобы я уходила отсюда. Так я и знала.

– Но вчера вы хорошо поработали, и мы хотели бы, чтобы вы преподавали у нас рисование – некоторое время, на пробу. Можете также помогать на других уроках. – Он достает из сумки несколько бланков и придвигает их ко мне. – Мне надо, чтобы вы заполнили все это – номер паспорта и так далее, тому подобное, – и нам еще предстоит разговор о деньгах.

Мне хочется обнять его. И поцеловать. Я удерживаюсь с трудом.

– Конечно.

Я стараюсь говорить чинно и с достоинством, ничем не выдавая свое ликование. Но эмоции рвутся наружу, глаза наполняются слезами, и я смаргиваю их, хоть и знаю, что Бен все видит.

– Мы не можем платить вам – как вам известно, это вы сначала должны заплатить нам. Но мы можем кормить вас вместе с остальными волонтерами. Вам явно необходимо жилье, я только что поговорил с Жасмин, и она готова делить с вами комнату, так что принесем туда матрас – будете спать на полу. Сдается мне, возражать вы не станете.

– Это было бы просто замечательно. Честное слово. Самое…

Приходится замолчать: меня душат слезы. На миг зажмуриваюсь, делаю несколько глубоких вдохов. Не хватало еще сорваться сейчас, когда у меня уже есть спасительная соломинка. Нельзя ни в коем случае. Иначе я все безнадежно испорчу. Я беру бланки: заполню их всякой ерундой, авось никто не станет проверять.

Крыша над головой. Ночлег. Еда. Меня пошатывает, слышен звон в ушах, но это не Бэлла. Только благодаря Бэлле я продержалась последние несколько дней. Бэлла трудилась вместе со мной, а не против меня, и звон в ушах – это просто усталость и облегчение.

– Не спешите. – Ладонь Бена ложится на мое плечо, я продолжаю жмуриться, он не дает мне потерять равновесие.