– Ура! – восклицает Дениз, вскидывая руки. Джуэл хохочет. – Ура Ди Ни!

Джуэл тоже поднимает ручки. Зубное кольцо хлопает Джинику по лицу.

– Ну иди же к Ди Ни.

И Джуэл в самом деле тянется к Дениз и идет к ней на руки, но едва это происходит, как она понимает, что сделала. Неуверенно смотрит на Джинику, хмурится, раздувает ноздри, выказывает все признаки недоверия и отвращения к каждому, кто не ее мама. Начинает недовольно подхныкивать. Дениз встает. Джуэл, визжа, бьется в руках, лупит ножками, носочки пулями летят в разные стороны.

– Посмотри-ка. Вот мама сидит. Мама никуда не ушла.

Визг приостанавливается, но личико все еще недовольно. Малышка пока не поняла, что тут делается, но уверена, что ей это не по нраву. Почти уверена.

– Привет, мама! – машет рукой Дениз и побуждает Джуэл поступить так же. Та машет. Дениз обносит ее по периметру комнаты. А потом по гостиной, где телевизор. Но когда они добираются до кухни, откуда Джиники не видно, кошмарный визг начинается снова. Джиника поднимается с места.

– Подожди немного, – говорю я. – Пусть Дениз с ней управится. – Джинике от этого не по себе, но я настаиваю. – Давай закончим сегодня этот раздел.

Пронзительный визг, рев и вопли разносятся по всему дому, перемежаемые ласковым голосом Дениз, песенками и уговорами, и видно, что Джиника едва в силах хотя бы слышать то, что я там ей втолковываю. Но я настаиваю, продолжаю сквозь шум, в надежде, что мы сумеем пробиться.

Я диктую, а Джиника за мной записывает.

– А куда вы с Джерри поехали на медовый месяц? – спрашивает она вдруг.

– Давай сосредоточимся на работе, – говорю я. Но она не может. Я отняла у нее дитя, и она злится, что не контролирует ситуацию. Я толкаю ее вперед. Она дает сдачи.

– В подкасте вы говорили, что Джерри послал вас с подружками в Лансароте, потому что вы собирались туда на медовый месяц.

– Да.

Она кладет карандаш на стол.

– Но почему не поехали? И куда поехали в самом деле?

– В другое место, – говорю я, возвращая ей карандаш.

Она странно на меня смотрит, недовольна моим ответом. В самом деле, вот она сидит передо мной, такая открытая и ранимая, а я не отвечаю на ее вопросы. Вздохнув, я пытаюсь объясниться, и вдруг она вскидывает ладонь, чтобы остановить меня, настораживается и прислушивается.

– Что случилось?

– Я их не слышу.

Тут и я понимаю, что Джуэл больше не плачет, что в доме вот уже несколько минут тишина. Джиника вскакивает со стула.

– Да ничего страшного, – говорю я, протягивая к ней руку, но она быстро, почти бегом несется на кухню и вверх по лестнице. Я пытаюсь поспеть за ней, цепляясь за поручень и подскакивая на здоровой ноге. Настигаю ее у входа в маленькую гостевую спальню. Она стоит в дверях, закрывая мне обзор. Едва дыша, я заглядываю в комнату. Дениз сидит на кровати, прислонясь к изголовью, ноги вытянуты, она смотрит в окно, а Джуэл спит у нее на груди, прикрытая одеялом. В комнате темно, только уличный фонарь сияет снаружи. Дениз оглядывается на нас, смущенная тем, как мы на нее смотрим.

– Простите, – шепчет она. – Что, не надо было укачивать? Уже поздно, девочка устала. – Она переводит взгляд с Джиники на меня, опасаясь, что перепугала мать.

– Да нет, все отлично, – улыбаюсь я. – Ты молодчина, Дениз.

Пытаюсь увести Джинику за собой, но та ни с места. Вид у нее недовольный.

– Нам надо домой, – говорит она во весь голос, и Джуэл шевелится во сне.

– Да? Но почему? – шепчу я. – Как раз сейчас можно и поработать.

– Нет, – отрезает она и идет к своему ребенку. – Нам надо домой.

Забирает девочку у Дениз и выходит из комнаты.

Глава двадцать вторая

Как бы нелюбезно ни выхватила Джиника дочку из рук Дениз, заявив, что пора прощаться, та все-таки предложила отвезти их домой, и Джиника согласилась. Или она хочет прочнее утвердить свой материнский авторитет, или ей неловко, что она снова меня ослушалась. Оставшись одна, сижу в тишине на диване. Голова гудит. Вопрос Джиники про медовый месяц пробуждает воспоминания.



– Я хочу туда, где можно расслабиться, Джерри, – говорю я, растирая виски, в то время как он листает очередную брошюру, рекламирующую путешествия. – После всей суеты со свадьбой, после великого дня все, чего я хочу, – это лежать тюленем на пляже, пить коктейли и вообще не шевелиться.

Он кисло на меня смотрит.

– Нет, валяться весь день на пляже совсем не по мне, Холли. Ну, несколько дней еще туда-сюда, но потом мы куда-нибудь съездим. Я хочу повидать мир.

– Но вот же он, мы прямо сейчас его видим, – говорю я, шурша страницами. – Привет, Исландия. Привет, Аргентина. Привет, Бразилия. Привет, Таиланд. О, как поживаешь, гора Эверест? Не думаю, что у твоего подножия есть пляж.

– Я и не говорил, что хочу подняться на Эверест. – Джерри закрывает брошюру, прихлопнув мне палец.

– Ой!

Он встает из-за стола, но пойти ему некуда. Мы в нашей маленькой первой квартире. Вообще, квартира – громко сказано, это скорее так – съемная комнатка на двоих. В спальне стена, отделяющая ее от гостиной, не доходит до потолка. Джерри, словно лев в клетке, меряет ногами расстояние между диваном и телевизором. Видно, что он вот-вот взорвется.

– Почему ты такая лентяйка, Холли?

– Прости, пожалуйста?

– Ты – лентяйка, – говорит он погромче.

– То, что я хочу отлежаться на пляже, вовсе не значит, что я лентяйка. Мне просто нужно передохнуть. Разрядиться. То есть то, чего ты, например, совсем не умеешь.

– Мы с тобой на такие разрядки ездили уже пять раз. Пять разных отелей на пяти разных островах, но все абсолютно одинаковые. Никакой культуры.

Я смеюсь, отчего он только сильнее злится.

– Мне очень жаль, что я не такая культурная, как ты, Джерри. – Я снова открываю брошюру. – Ладно, давай отправимся в Эфиопию, будем жить, как кочевники, в пустыне. Вольемся в местное племя.

– Замолчи! – рявкает он.

Жду, когда перестанет биться вена на его шее, и тихонько так говорю:

– Послушай, вот есть такое местечко – Лансароте. На Канарах. Пляжный курорт, но в море выходят катера, и можно увидеть китов и дельфинов. И даже вулкан есть, туда возят экскурсии.

– Да я еще в десять лет это все видел, – бурчит он, уже поспокойнее. – Но, если хочешь дельфинов с китами, я покажу тебе, где они есть, дельфины и киты. – Перегнувшись над диваном, он роется в рекламных изданиях, которые кипой лежат на кухонном столе, и достает приличного вида альбом «Путешествия по Аляске».

– Да плевать мне на китов и дельфинов! – ною я. – Это я для тебя стараюсь. На Аляске негде загорать.

Он швыряет альбом на стол, да так, что я подскакиваю от неожиданности. Но этого мало: он снова хватается за этот несчастный альбом и бухает его на наш покрытый линолеумом пол, весь в ожогах и шрамах от кулинарных экспериментов прошлых жильцов. Альбом падает с впечатляющим шумом.

– Джерри!

– Давай-ка взглянем на то, что ты делать не хочешь, и вычеркнем это вон, ладно?

Он бросает на пол другое издание, с еще большим ожесточением.

– Исландия. Скукотища, да? Ледники, горячие источники, прочая ерунда. Никаких пляжей. Перу. – Еще одна туристическая приманка летит на пол. – Кому нужны какие-то инки и самое высокогорное озеро в мире? Уж не тебе точно. Куба? Ну, Куба – уж совсем дыра. – И Куба тоже оказывается на полу.

При каждом швырянии я думаю о супружеской паре, которая живет под нами.

И теперь он ухает вниз целую стопку, разом. Пол сотрясается. На кухонной плите дребезжит сковородка.

– Вот мы куда поедем. – Эту брошюру он поднимает высоко, как трофей. – Две недели будем пить без просыпу и поджариваться на солнце, развлекаться на девичниках и мальчишниках с людьми, которые говорят по-английски, и есть картошку фри и бургеры! Вот такое будет у нас приключение.

И бросает брошюру на стол. Я смотрю на него во все глаза. Сердце стучит. Таким я его еще не видела.

– Я хочу чего-то другого, Холли. Тебе придется выйти из своей скорлупы. Из зоны комфорта. Наберись драйва! Оживи! Откройся миру!

И я уже до того вымотана организацией свадьбы, приглашениями, депозитами, этой идиотской квартирой, получением кредита на покупку нового дома, – в общем, всем вымотана, включая самого Джерри, – что не в состоянии придержать язык. И с какой это стати его мне придерживать, когда мой будущий муж только что обвинил меня в том, что я ленивая, скучная и полудохлая!

– Но я уже вышла из своей зоны комфорта, Джерри. Я ведь замуж за тебя выхожу, психопат ты несчастный!

– Вот это мило, – отшатывается он.

Хлопает дверью, и целых два дня я его не вижу.



Я еще сижу на диване, вся в прошлом, когда звонит телефон, и на экране вспыхивает профиль Дениз: таращась на меня, она запихивает в рот шоколадный профитроль.

– Посылка доставлена, – рапортует она.

– Благодарю за службу, Ди Ни. Надеюсь, Джиника тебя не покусала. Ей некомфортно ни с кем, кроме Джуэл. Никак не может смириться с мыслью о приемной семье. Что более чем понятно.

– Помоги ей Господь. Это разрывает мне сердце. Впрочем, она с энтузиазмом отозвалась о твоих уроках.

– Правда? Это хорошо, но, знаешь, я совсем не уверена в том, что мы делаем… ну, потому что не уверена в том, что делаю я. Я следую за учебником, но, конечно, лучше бы ей взять опытного преподавателя.

– Почему ты не поможешь ей просто написать те слова, которые будут в письме? Зачем учить с самого нуля?

– Затем, что это то, чего она сама хочет. Она не хочет, чтобы кто-то знал, что будет в этом письме, а хочет сама его написать.

– Знаешь, эта ваша учеба, сам процесс – он так же важен, как и само письмо. Это значит, что в кои-то веки девочка сама рулит ситуацией, и пускай. И если, когда придет время, она не сможет написать все письмо целиком сама, ты всегда ей поможешь. Не думай, что у ваших занятий только одна цель.

– Да, ты права.

Молчание, слышны только звуки, указывающие, что она за рулем.

– Дениз?

– Да.

– Знаешь, почему Джерри послал нас в Лансароте?

– С чего это ты вдруг?

– Это Джиника задала мне вопрос, и я развспоминалась.

– Ну, тут надо подумать. – Она прокашливается.

Это было июльское письмо. Пятое. Просто: «Веселого Холли-дня! P. S. Я люблю тебя» – и указание пойти в бюро путешествий на такой-то улице. Он оплатил поездку для меня, Шэрон и Дениз, и сделал это 28 ноября, когда вставать с постели ему уже не рекомендовали. Добрался туда на такси, и машина дожидалась его, чтобы отвезти назад. Мне сказала об этом Барбара, сотрудница бюро. Ей, бедняге, пришлось раз двадцать это мне повторить, так я на нее давила.

– Ты ведь, кажется, говорила, что это туда вы собирались после свадьбы? Он словно устроил тебе второй медовый месяц. Я права?

– Ну, это я хотела туда после свадьбы.

– Ну да. И отлично.

Молчание.

– И дельфины. Следующее письмо было про дельфинов.

Августовское письмо. Он привел меня в место, откуда дельфинов можно увидеть с пляжа.

– Не помню, в чем там было дело. Ты что, всегда хотела увидеть дельфинов?

– Нет. Вовсе нет. Мне вообще эти дельфины были до лампочки. Это он хотел.

– Ну, ты и в караоке петь не хотела, я помню.

– Да.

– Наверно, в некоторых своих письмах он ставил себе задачу вытащить тебя из зоны комфорта.

Я подскакиваю.

Ты должна выбраться из своей скорлупы. Из зоны комфорта, Холли. Наберись драйва! Оживи! Откройся миру!

Я думаю о проблемах, которыми раньше не делилась ни с кем, отодвигала их в сторону, пока пять месяцев назад мне не пришлось пересмотреть письма Джерри с той единственной целью, чтобы консультировать клуб «P. S. Я люблю тебя». И что же? В результате я вижу их и себя в новом свете, и что-то мне некомфортно.

– Дениз, а вдруг именно это его письмо и вся задуманная им поездка имела скрытый смысл: «А не пошла бы ты», а? Дельфины!

– Как это?

– Ну, как «помнишь, ты не хотела делать то, что хотелось мне»?

– Холли, но ведь ты поехала с ним в Южную Африку, на сафари! Ты спала в стойле, то есть в отеле, с жирафами! Ты позволила ему так много увидеть! Медовый месяц он провел так, как хотел! В конце-то концов!

– Да, в конце-то концов, вот именно.

Молчание.

– В общем, нет, я не думаю, что это было «а не пошла бы ты». Джерри бы так не сделал. Во всяком случае тот Джерри, которого я знала. А потом, разве ты не хотела на Лансароте? Нет, я точно вижу в этом именно что подарок. А почему ты вдруг уцепилась за эту тему?

Мы обе молчим. Я слышу, что мотор у нее заглох и вокруг стало тихо. Подхожу к окну и вижу машину Дениз на моей подъездной дорожке. Внутренняя подсветка включена, и подруга просматривается как на ладони.

– Знаешь, – прерывает она молчание, – мне кажется, это был компромисс. Может быть, он понял, что заставил тебя сделать то, что тебе не хотелось, и почувствовал себя виноватым. А может, он вовсе не чувствовал себя виноватым и это была просто вторая попытка.

Я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу.

– Скажи мне лучше, Дениз, почему ты следишь за моим домом?

Подняв глаза, она видит меня в окне.

– Ох, ты натуральное привидение!

– Я в порядке, не сомневайся.

– Я знаю, Холли, но можно напомнить, что не все вертится вокруг тебя? – Она открывает дверцу и выбирается из машины с дорожной сумкой. Идет по дорожке, смотрит прямо на меня и говорит в телефон: – Я ушла от Тома. Можно у тебя переночевать?

Я кидаюсь к двери. У нее полные слез глаза. Я обнимаю ее.

– А с другой стороны, – говорит она, – жизнь такая причудливая. Отчего не предположить, что у Джерри была темная сторона и он трахает тебя из-за гроба?

Я обнимаю ее крепче.



Мы с Джерри двигались в разном темпе. Я – медлительная, неуверенная, то туда, то сюда, два шага в одном направлении, два в противоположном. Он – спорый, основательный, нетерпеливый, сосредоточенный. Я все хотела, чтобы он притормозил, насладился моментом, а не рвался вперед с такой силой. Он считал, что я ленивая и неповоротливая. Мы были как супружеский эквивалент того трюка, когда надо одновременно гладить себя по голове и хлопать по животу. Головоломка. Воплощенная в отношениях бимануальная интерференция.

Не могу избавиться от мысли, что, возможно, его организм всегда знал то, что было недоступно нам: что время его ограничено, что у него нет времени столько, сколько есть у меня. Его ритм был синхронизирован с его временем. Он хотел, нет, жаждал приключений, потому что дожил всего до тридцати. А у моего организма времени больше, поэтому он дольше раскачивался, набирал темпа, любопытства и авантюрности. И к тому времени, когда набрал, Джерри уже не было. И может быть, именно его уход ускорил мое развитие.

Не могу не думать о том, как, наверное, доставало его то, что приходится стоять рядом со мной, когда внутри его тикали часики, побуждая рвануть вперед. Не могу не думать о том, что, наверное, я его тормозила. Может, если бы он встретил другую женщину, жизнь его прошла бы интереснее, разнообразнее, насыщеннее. Эти мысли тоскливы – что-то вроде самобичевания, но сердце мое всегда на них отзывается. Отвечает со всей уверенностью, твердо зная, что при всей разнице в темпоритмах мы всегда были гармоничны и согласованны.

Глава двадцать третья

Открываем бутылку вина и усаживаемся на диван с ногами, лицом друг к другу. Бокал Дениз подрагивает в ее руке.

– Начни с самого начала и не пропускай ничего. Почему ты ушла от Тома? – Мне даже произносить это неприятно.

Внутренний резервуар Дениз переполняется, и от полного самообладания она переходит к полной его потере. Она заливается слезами, но я не в силах терпеть.

– У него что, кто-то есть?

– Нет, – почти смеется она, вытирая глаза.

– Он тебя бил? Ударил?

– Ну что ты, ничего подобного.

– А ты его?

– Нет!

Никак не могу найти коробку с бумажными платками. Иду в ванную, возвращаюсь с рулоном туалетной бумаги. Дениз слегка успокоилась, но голосок у нее такой слабый, что приходится прислушиваться, что она там лепечет.

– Он очень хочет ребенка, на самом деле, – говорит она. – Пять лет, Холли. Мы пытаемся уже пять лет. Мы спустили на это все наши сбережения, у нас ничего не осталось, и все равно я не могу дать ему ребенка.

– Вообще-то для этого нужны двое… не ты одна.

– Нет, это моя вина.

Этого мы раньше не обсуждали. Я никогда не спрашивала, не мое дело.

– Если я уйду, он сможет жениться на ком-то еще и жить так, как он хочет. Не хочу стоять на пути.

У меня отвисает челюсть.

– Ничего глупее в жизни не слышала!

– Конечно. – Она отворачивается от меня к камину, адресуя ему свои аргументы. – Ты не жила так, как мы. Каждый месяц он полон надежд. Ты не представляешь, каково это. Разочарование за разочарованием. И потом, эти походы к врачам! Каждый раз, когда мы заново начинаем ЭКО, он каждый раз верит, что уж тут-то получится. Но ничего не выходит. И не выйдет. Никогда.

– И все-таки шансы еще есть, – тихо говорю я.

– Нет, – непререкаемо отвечает она. – Потому что больше я стараться не стану. У меня нет сил. Кончились силы. – Она промокает глаза. – Я знаю, что Том меня любит. Но еще я знаю, чего он хочет больше всего на свете, и этого я ему дать не могу.

– Следственно, разбив ему сердце и уйдя от него, ты сделаешь его жизнь легче? – Она хлюпает носом. – Ты ему нужна, Дениз.

– Я знаю, что он меня любит, но бывает так, что этого недостаточно. Все семь лет, что женаты, мы одержимы желанием иметь ребенка. Мы только об этом и говорим. Мы копим деньги и строим планы, строим планы и копим деньги, все ради ребенка. Больше ничего нет. Это главное, ради чего мы живем. И теперь понятно, что ребенка не будет. Так зачем мы нужны? Какого черта? Если мы разведемся, я знаю, кем мы не будем. Я не буду женой, которая не может родить, а он не будет верным мужем, который смирился со второсортной женой. Разве я не права?

– Права, – соглашаюсь я. – Но это неправильно.

Мы молчим, сосредоточившись на вине. Я делаю глоток, ломая голову, что бы такое поумнее сказать, что дернет за рычажок и изменит ход ее мыслей. Дениз жадно пьет.

– Уже нашлись покупатели на дом? – спрашивает она, меняя тему. Ее бокал пуст.

– Нет.

– Не пойму, отчего бы тебе не съехаться с Гэбриелом уже сейчас, пока дом продается.

– Я не переезжаю к Гэбриелу.

Дениз делает большие глаза.

– Ты передумала?

– С ним будет жить его дочь, и он хочет подождать, дать ей привыкнуть, прежде чем делать следующий шаг. И сразу скажу, чтобы ты не спрашивала, что, по его расчетам, уйдет на это примерно два года.

– Какого черта? – вскидывается она, брызги вина летят изо рта, и одна из капель – прямо мне в глаз. – Ох, прости! Так что, неужели он хочет порвать с тобой?

– Он утверждает, что нет, но я чувствую, что будущее наше в тумане. – Делаю глоток.

– Но ведь это он хотел, чтобы ты переехала!

– Я знаю.

– Месяцами об этом твердил!

– Я знаю.

– Да это же бред!

– Я знаю.

Сузив глаза, она глядит на меня с подозрением.

– А не имеет ли это отношение к твоему клубу «P. S. Я люблю тебя»?

– И да, и нет, – вздыхаю я. – Может быть, и имеет. Во всяком случае, клуб делу не помогает, как-то все сложности сошлись разом.

Я устало тру лоб.

– Может, тебе выйти из клуба? На время? Если он разрушителен для тебя?

– Не могу, Дениз. Они на меня рассчитывают. Ты же видела Джинику. Что она будет делать?

– Но все было так здорово до того, как ты с ними связалась!

– Может быть, все к лучшему. Может, это повод повнимательнее присмотреться к своей жизни.

– Ну, не знаю, Холли…

– Наверно, я в любом случае продам дом. – Я оглядываюсь вокруг. – Мне кажется, я себя тут изжила. И Джерри выписался отсюда давным-давно. Его нет, я больше его не чувствую, – с печалью киваю я. И тут вдруг печаль сменяется возбуждением, словно мне сделали укол адреналина. Да, я это могу, я справлюсь. Гэбриел строит свои планы, занимается своей жизнью. С чего я должна его ждать?

– Как насчет того, чтобы съехаться со мной? – спрашивает Дениз.

– Вот уж нет, спасибо.

– Вот это по чесноку! – смеется она.

– Ты вернешься к Тому и перескажешь ему все то, что мне говорила. Обсудите ситуацию как взрослые люди. Я думаю, это просто… икота.

– Ну а я думаю, мне времени надо побольше, а не просто затаить дыхание и переждать, пока это пройдет.

Да, правда, совет так себе. Я-то вот задерживать дыхание больше не буду. Хочешь перемен – действуй! Я допиваю вино.

– Ладно, – устало вздыхает Дениз. – Я пошла спать. Можно, я займу ту свободную спальню?

– Можно, если обещаешь не будить меня рыданиями.

Она невесело улыбается.

– Все-таки, на мой взгляд, ты делаешь очень большую ошибку, – мягко говорю я. – Утро вечера мудренее. Поговорим за завтраком, ладно?

– Ну, если мы обмениваемся советами, я знаю, что не мне тебе это говорить, но ты любишь Гэбриела. Этот клуб что-то этакое с тобой сделал, хочешь ты того или нет. Из-за клуба вернулся Джерри. Может, это и хорошо, но я не уверена. Джерри нет. А Гэбриел есть, и он настоящий. Прошу тебя, не позволяй призраку Джерри оттеснить Гэбриела.

Глава двадцать четвертая

– Пол, если ваша жена вернется домой…

– Она не вернется.

– Но если все-таки…

– Нет. Они ушли на весь вечер.

– Пол, – твердо говорю я. – Если по какой-либо причине она все-таки вернется, лгать мы не будем. Я не стану участвовать в обмане, не для этого я сюда пришла. Я не хочу, чтобы она подумала, что я какая-то охотница за чужими мужьями. Я и так уже массажистка у Берта, и это достаточно неприятно.

Он хохочет, снимая напряжение.

– Нет-нет, я не прошу вас лгать! Я знаю, как это все тяжело, и очень ценю, мы все ценим то, что вы для нас делаете, те жертвы, которые вы приносите после всего, что уже вынесли.

Ну, от этого мне уж совсем плохо. Что мои жертвы по сравнению с тем, что ждет его?

– Хорошо, и какие планы у нас на сегодня? Что я должна сделать?

– У нас куча дел, – живо отзывается Пол. Просто сгусток энергии, он напоминает мне Джерри. Но внешне они не похожи. Пол на десять лет старше. Он все еще молод, но ему выпало на десять лет больше, чем моему мужу.

– Я хочу написать только одно письмо, общее для всех, в котором объясню, что к чему. Остальное, если вы не возражаете, будет визуально.

– Письма тоже визуальны, – подобравшись, говорю я.

– Я хочу, чтобы у детей осталось чувственное впечатление от того, какой я, какой у меня тип юмора, звук голоса…

– Если вы толково напишете письмо… – начинаю я.

– Ну, конечно, вам положено защищать письменность, – смеется он, – но мои дети еще не умеют читать. Я хочу сделать что-то чуть более современное, более соответствующее тому, к чему лежит их сердце, а сердце их лежит к телевизору.

Я разочарована и сама этому удивляюсь, но однако же сдаюсь. Не всем же носиться с письмами, как я. И наверно, Пол прав, его маленькие дети, следующее поколение, вероятно, предпочтут своего отца видеть и слышать. Это еще один урок: послание должно быть оформлено в точном соответствии запросу по вкусу тех, кому оно адресовано. Заказное письмо от тех, кто жил когда-то, – тем, кто еще жив.

– Но давайте по порядку, – говорит он, через кухню провожая меня в оранжерею. – Сначала у нас урок музыки.

Оранжерея выходит в сад. Детский игровой домик, качели, покосившиеся футбольные ворота, велосипеды. Всюду разбросаны игрушки, на траве забытая кукла, голова лего-человечка застряла между плитами, устилающими двор. Мангал для барбекю накрыт чехлом, с зимы им не пользовались, садовая мебель нуждается в наждаке и покраске. К ограде прибиты ярко раскрашенные скворечники. В подножии дерева – дверца для феи. Вся мизансцена повествует о том, как устроена их повседневная жизнь. Представляю себе беготню, шум, смех, крики. Но в оранжерее все совершенно иначе. Ни одной игрушки, вообще никакой связи с остальным домом. Это другой мир. Оазис. Пол покрыт светло-серой мраморной плиткой. Светло-серые стены, белый овчинный ковер. В центре с потолка низко и строго нависает над пианино люстра на длинной цепи. И все, больше никакой мебели.

Пол демонстрирует это с гордостью.

– Это первое дитя, появилось то того, как родились наши монстры, – улыбается он. – Я поставил его сюда, потому что тут акустика лучше. Вы играете?

Я качаю головой.

– А я начал, когда мне было пять. Занимался каждое утро с восьми до восьми тридцати, перед школой. Это было проклятие моей жизни, пока я не окончил школу. А потом попал в колледж и там обнаружил, что мне цены нет, потому что могу играть на вечеринках.

Мы смеемся.

– Ну, по крайней мере, всегда был в центре всех развлечений. – Он играет. Раскованно. Классно. Это джаз. – «У меня весь мир на веревочке», – напевает он из Синатры.

Продолжает играть, погрузившись в свой мир. Никакого отчаяния, только радость. И вдруг останавливается, и наступает молчание.

Я подбегаю к нему:

– Пол, что такое?

Не отвечает.

– Пол, вам плохо? – Я смотрю ему в глаза. Головные боли, тошнота, рвота, судороги, в глазах двоится. Я знаю. Мы все это проходили. Но ему это теперь не грозит: опухоли больше нет. У него ремиссия, он победил болезнь. Мы беспокоимся просто так, на всякий случай. Из всех, с кем я теперь провожу время, у Пола больше оснований для оптимизма.

– Она вернулась, – сдавленно говорит он.

– Что?! – Я знаю, о чем он, но не в силах это осмыслить.

– У меня бы приступ. Пять часов длился. Врач сказал, она вернулась.

– Ох, Пол, мне так жаль… – но этого недостаточно, это не выражает. – Черт! – говорю я.

Он невесело улыбается.

– Да, черт… – устало проводит рукой по лицу. Я молчу, даю ему время прийти в себя. – Ну так что? – спрашивает он, глядя мне в глаза. – Что вы думаете? Об уроке музыки?

Что я думаю? Я думаю, что не уверена в том, что должна подталкивать его дальше. Я думаю, что боюсь, если вдруг с ним что-то случится в моем присутствии, боюсь этого и не знаю, как буду объясняться с его женой. Я думаю, что вместо того, чтобы тратить сейчас свое время на меня, он должен быть с женой и детьми, деля с ними настоящее, а не то, что еще не произошло.

– Я думаю… что вы правы. Это сработает лучше на камеру, чем в письме.

Он улыбается. У него словно гора с плеч.

Со значением кладу руку ему на плечо.

– Давайте же покажем вашим ребяткам, что у вас за душой.

Поднимаю телефон и начинаю записывать. Он смотрит прямо в камеру – и видно, что силы к нему вернулись, а глаза сияют.

– Каспер, Ева, это я, ваш папа. И сегодня я хочу показать вам обоим, как играть на пианино.

Я с удовольствием снимаю, то ближе, то дальше, как он показывает им октавы и где какая нота, и закусываю губу, чтобы не смеяться вслух, когда он шутит и специально делает ошибки. Меня в комнате нет. Я не здесь. Здесь только человек, разговаривающий со своими детьми из гроба.

После основ музыкальной грамоты и песенки про «Маленькую звездочку» мы перемещаемся на кухню.

Он открывает холодильник и достает два торта. Шоколадный для Каспера и бисквитный, в розовой глазури, для Евы. Роется в пакете и извлекает оттуда розовую свечку в виде цифры три.

– Для Евы, – говорит он, втыкая ее в середину торта. Смотрит на свечку молча, и я даже вообразить не пытаюсь глубину его мысли. Возможно, он загадывает желание. А потом он ее зажигает.

Я нажимаю на запись и крупно снимаю его лицо, полускрытое тортом, который он держит в руках. Он поет «С днем рождения тебя!», закрывает глаза, задумывает желание и задувает свечку. Когда он открывает глаза, я вижу, что на них слезы. «P. S. Я люблю тебя, детка».

Конец записи.

– Чудесно, – говорю я тихонько, чтобы не нарушать настроение.

Забрав у меня телефон, он просматривает, что получилось, а я тем временем лезу в магазинный пакет, в котором у него заготовки.

– Пол! Сколько тут у вас свечек?

Он не отвечает. Переворачиваю пакет и вытряхиваю все на мраморную стойку.

– Неплохо, – говорит он, закончив с просмотром. – Может быть, побольше крупных планов меня и торта. Ни к чему показывать фон.

Посмотрев в мою сторону, он видит мое лицо и кучку свечек на стойке. Свечек-цифр, розовых и голубых. Я вижу 4, 5, 6 – и дальше до десяти. Здесь же 18, 21, 30. Все дни рождения, которые он пропустит. Он мнется и спрашивает:

– Что, жутковато?

– Нет, – собираюсь я с силами. – Ничуть. Но тогда нам нужно гораздо больше времени, чтобы это все сделать. И надо слегка менять обстановку. Невозможно, чтобы каждый год они видели вас в одной и той же рубашке. Переоденьтесь, ладно? И в какой-нибудь маскарадный костюм. Наверняка у вас полно маскарадных костюмов. Будет веселее.

Он благодарно улыбается.

Несмотря на сражение, которое предстоит Полу, сражение, которое он однажды уже вел, я считаю, что мы проводим время продуктивно. С Джерри я чувствовала себя совершенно беспомощной. Мы, не дыша, прислушивались к каждому велению докторов, буквально соблюдали все назначения, толком ни в чем не разбирались и потому не могли принимать собственные решения, идти иными путями. Да, я чувствовала себя пешкой. Теперь, даже когда я точно так же бессильна во всем, что касается опухоли Пола, я все-таки могу что-то для него сделать. У нас есть цель, и мы движемся в заданном направлении. Может, именно так чувствовал себя Джерри, когда писал письма. Все остальное было ему неведомо или неподвластно, но одно дело он держал под контролем. В то время как я билась за его жизнь, он готовил то, что случится после его смерти. Не знаю, когда это началось, в какой момент он смирился со своим знанием, или эта история началась просто «на всякий случай», как было с Полом.

Кстати, время, проведенное с Полом, – идеальный способ выпутаться из той неразберихи, в которую я угодила. С ним можно спокойно обсудить все, что меня тревожит. Он хочет знать, он готов выслушать. Члены клуба нуждаются во мне, я им нужна, и когда я рассказываю им о Джерри или вспоминаю о его письмах, мне не нужно останавливать себя на полуслове. Не нужно извиняться или замолкать, как бывает среди родных или друзьей, если я вдруг понимаю, что слишком много болтаю, или зацикливаюсь на прошедшем времени, или прячусь в прошлом. Члены клуба рады выслушать все, что я могу рассказать о Джерри, о его письмах, о том, как мы жили, о том, как я по нему скучаю и как я его помню. Слушая меня, они, наверно, заменяют в уме его образ своим собственным, а мой – своими родными, представляя, как это будет потом. Для меня же это безопасное место, где можно о нем поговорить, воскресить его снова.

Я легко и счастливо погружаюсь в этот мир.

Глава двадцать пятая

После двухчасового ожидания в больничном коридоре, которое дает мне некоторое представление о том, как проводят жизнь члены клуба «P. S. Я люблю тебя», я лежу на больничной кровати, наблюдая, как медсестра фломастером намечает линию на моем гипсе. Прошло шесть недель с тех пор, как меня заковали, и теперь, судя по рентгенограмме, медики утверждают, что моя лодыжка благополучно срослась. Сестра втыкает лезвие в начало нарисованной линии и, слегка нажав, делает плавный разрез. Медленно и осторожно она разводит в стороны края гипсовой корки и обнажает мою бледную кожу, красную и воспаленную там, где ее натирал гипс. Куски кожи сдираются вместе с ним, и рана похожа на свежий ожог.

Я морщусь.

– Простите, – огорченная, говорит сестра.

Что и говорить, мои лодыжка и голень выглядят сильно потрепанными и болезненно бледны там, где не болезненно красны, и вся левая нога в целом тоньше, чем правая. Бедная левая пережила травму, она хрупкая и немощная по сравнению с остальным телом. Но ничего. Мы выправимся.

Я чувствую себя луковицей, с которой сняли один слой шкурки. Болит, саднит, но зато меня расковали и шкуру спустили не всю.



– Эй! – зову я, входя в узенькую прихожую, где стены увешаны разнообразными произведениями искусства, а на досках пола, сохранившихся со времени постройки дома, – длинная ковровая дорожка. Я медленно переставляю по этой дорожке свой новый сапожок, в котором вес распределен так, чтобы набиралась сил моя ослабленная лодыжка. Хоть и не вполне та, какой была прежде, я счастлива, что обхожусь без гипса и костылей. Вдыхаю запахи дома, который почти уже считала своим. Гэбриел, который, судя по тому, что он в рабочем комбинезоне и кожаной куртке, только пришел с работы, сидит в кресле, что-то набирая в телефоне, и удивляется мне.

– Холли! – вскакивает он. – Я как раз тебе и пишу. Как прошло? – Он смотрит на мою ногу.

– Придется поносить это еще пару недель, а потом буду как новенькая.

Он подходит обнять меня. В моем кармане вибрирует телефон.

– Это от меня, – говорит он.

– Ава здесь? – отстраняясь, оглядываюсь я.

– Нет, еще нет. Она приедет в пятницу, после школы.

Видно, что он волнуется.

– Ты справишься.

– Я надеюсь.

– Мы можем поговорить?

Он смотрит на меня неуверенно, потом садится.

Сердце у меня колотится вовсю. Я сглатываю комок в горле.

– Послушай. Я не виню тебя за решение принять Аву. Я слишком хорошо знаю, как сильно ты хотел побольше участвовать в ее жизни. Но что до меня, я больше так не могу. Я не могу поддерживать наши отношения.

Голос у меня дрожит, и я замолкаю, чтобы взглянуть, как он это принял. Вижу, что потрясен, что пристально на меня смотрит, просто впился глазами. Мне странно, что он этого не ожидал, я вынуждена отвести взгляд, чтобы продолжить, и смотрю на свои пальцы – сцепила их так, что побелели костяшки.

– Некоторое время назад я договорилась с собой, что больше не буду ждать, когда жизнь начнется. Не хочу откладывать что-то на будущее. Я хочу жить здесь и сейчас. Я думаю, что наша история себя исчерпала, Гэбриел. Она закончена. – Голос мой гаснет, но я уверена в том, что произношу, потому что, прежде чем явиться сюда, проговаривала это про себя снова и снова. Это правильное решение. Мы заблудились. Некоторые борются за то, чтобы идти рядом, но это не про нас. Мы свою задачу уже выполнили.

– Холли, – шепчет он. – Но я не хочу, чтобы мы расстались. Я же тебе говорил!

– Да, но ты поставил нас на паузу, и потом… – едва не дрогнув, прогоняю прочь смутные идеи насчет того, что и как изменить в наших отношениях, отказавшись от решения, которое я уже приняла. – У тебя есть другие обязанности. Я знаю, как это важно, быть хорошим отцом, ты говорил мне об этом с первого дня нашей встречи. И сейчас у тебя наконец появился шанс это реализовать. Но я-то, я не могу сидеть и ждать, пока ты справляешься! А кроме того, в моей жизни есть вещи, которые я хочу сделать, а ты с ними не согласен! И как я могу этим заниматься, если приходится постоянно извиняться за них или притворяться, что их нет?

Он закрывает лицо руками и отворачивается от меня.

Слез я не ожидала. Я кладу руку ему на спину, наклоняюсь, чтобы увидеть его лицо.

Тут он смотрит на меня, с натужной улыбкой, и вытирает глаза.

– Прости, но я… я сражен… Ты уверена? Ты хорошо все продумала? Ты точно этого хочешь?