— Никого, насколько я знаю. Одна я.

Колетт.

— То есть бомбу уже можете собрать?

— Вы его ненавидите?

Она падает с самого верха пирамиды, цепляется за мою руку и знает, чем это для нас обернется. Куда это приведет нас обеих.

— Дел на полдня.

— Даже не ненавижу. И неприязни к нему тоже не питаю. Такой уж у него характер.



— А как я объясню это генерал-губернатору? Банда Ононашвили вооружилась разрывными снарядами большой силы. И в этом участвовал мой помощник. Да мне голову оторвут! Вдруг они применят свои штуки, люди же погибнут.

— Вы являетесь его наследницей?

– Два дня и четыре часа, – провозглашает Рири, нервно похлопывая по бедрам. – Пятьдесят два часа до матча, девочки. И где она, спрашивается?

— Генерал-губернатор пусть сначала наведет порядок на своих армейских складах, — хладнокровно парировал Сергей. — Что касается бомб, снаряжать их буду я, Серега Сапер. Других специалистов у Нико нет. А снаряжу я их так, что ни одна не взорвется. Тринитрофенол, он же мелинит, он же шимоза, сам по себе не очень опасен. Для его подрыва нужен капсюль-детонатор. Вот они будут все испорчены.

— Да, единственной.

Мы стоим в зале и ждем тренера.

— Состояние значительно?

— А может, лучше так, как в Ростове?[55] Гоги заслужил.

Я еще не решила, как поведу себя, когда она придет, подам ли вид, что мне что-то известно.

— Оно могло бы соблазнить многих женщин в моем положении. Но дело в том, что деньги меня не интересуют, и я была бы более счастлива в комнатушке на седьмом этаже…

— Нет, нельзя. Опасно. Мы же не знаем, где, когда и как они нападут. И потом, казнить без суда восемнадцать человек… Гоги и мне не жалко, но остальных за что? Пусть уж лучше бомбы не взорвутся.

Кладу под язык две таблетки тайленола с кодеином – остатки прошлогоднего запаса, выписали, когда я палец прищемила – и принимаюсь ждать.

— Почему вы не потребуете развода?

Но тренер так и не появляется.

Лыков опять задумался. Когда Сергей все это узнает? Скорее всего в последний момент. И как предотвратить налет, если он один, а бандитов много? И как известить полицию? Похоже, время ожидания заканчивается. Вон уже и шимозу запасли. Взять всю санаторию, и дело с концом. Попросить у генерала Селиванова солдат, подобраться к Илимску тихо и налететь.

— По лености. Или из безразличия. Наступает такой момент, когда больше ничего не хочется, когда каждый день производишь одни и те же движения, не думая об этом.

И Бет тоже.

Шеф изложил помощнику свои соображения и спросил:

Дрожащей рукой она схватилась за рюмку.

– Не понимаю, как она могла так с нами поступить, – истерит Тейси. Ее разбитая губа побледнела и стала серебристо-фиолетовой. – За два дня до матча!

— Сергей, не пора нам брать штурмом твой городок?

— Ваше здоровье. И залпом осушила ее.

– Наверное, это какая-то проверка, – решает Пейдж Шепард, кивая без уверенности. – Чтобы посмотреть, справимся ли мы в одиночку.

— А как? Колесная дорога всего одна. На ней караулы. Помните, я говорил, что весь Илимск в сговоре, поскольку выгоды из санатории жители извлекают поголовно? Так вот, часть обывателей зарабатывает именно в караулах. Система оповещения начинается от Братского острога.

Рири у стены растягивается для шпагата. Обычно это ее успокаивает.

— Можно спуститься на казенном пароходе по Ангаре до Ванчикова, где в нее впадает Илим, — стал рассуждать коллежский советник. — И свернуть в него. Дальше останется подняться по речке вверх до самого города. Внезапно высадимся — не успеют удрать. Взгляни на карту.

— Видите? Наверное, должна была бы покраснеть.

– Нет, – говорит она, – что-то случилось. Что-то плохое. Ходят слухи… Что там на самом деле произошло с красавчиком-сержантом?

Азвестопуло начал разбирать мысль начальника. Выходило, что план реалистичный.

Вопрос вызывает бурную реакцию.

— Так вам говорил муж?

— Военные пароход дадут, — продолжил Лыков. — Только надо выбрать с мелкой осадкой. Возьмем солдат, а полицию даже не осведомим. С реки нас никто не ждет.

– Мой брат – да вы послушайте! – шепелявит Бринни Кокс сквозь лошадиные зубы. – Мой брат работает в кафешке у полицейского участка, и все копы ходят туда обедать. Он слышал, как они говорили про тренершу. Не знаю, что уж они там говорили, но…

— Когда я начала пить, да. С тех пор прошли годы.

— Согласен. Но лучше дождаться, когда дружина Иосишвили уйдет из города. Иначе кровью умоемся. Девятнадцать отчаянных, при оружии. Мы с Гоги здесь, а остальные пока там.

Они шушукаются и перетирают высосанные из пальца слухи, но я не принимаю в этом участия.

— А теперь?

— А другие? Шестьдесят беглых. Захотят ли они сдаться без боя?

Вместо этого я тренируюсь. Вкалываю на матах. Делаю сальто, извиваясь, как акула.

— Ему все равно.

Сыщики сидели до утра. Азвестопуло составил список отряда экспроприаторов. Имен он не знал, кавказцы называли друг друга кличками, но титулярный советник записал их приметы. Еще он нарисовал план Илимска с обеими заимками, обозначив крестиками «номера». Особо указал избу, в которой жила охрана — шесть громил из окружения Ононашвили.

– Как ловко у тебя получается, – бормочет Рири, проходя мимо.

— Что бы вы почувствовали, узнав о смерти мужа? Что избавились от него?

Стало светать, и Сергей ушел. Когда они теперь увидятся? Все было крайне серьезно. Вот-вот произойдет нападение, а полиция понятия не имеет, кого выбрали в жертвы. Хорошо бы «демон» успел сообщить. А если не успеет?

Я улыбаюсь и шлепаю ее по бедру.

— Даже не это. Он так мало значит для меня!

– При Бет ты так не могла, – добавляет она.

— Вы думаете, с ним могло произойти несчастье?

– Я теперь больше тренируюсь, – говорю я.

— Я думала об этом и поэтому пришла к вам.

– С Кейси Джей прошлым летом ты тоже клево тренировалась, – замечает она. – У тебя тогда отлично получалось.

— Что с ним могло случиться?

– А это тут при чем? – спрашиваю я. – Что ж вы никак об этом не забудете?

— Он обычно находит себе… скажем так, подружек в кабаре, где бывают разные люди.

То лето мне будут вечно припоминать. А мне бы хотелось навсегда о нем забыть.

— Вы знаете какие-нибудь из этих кабаре?

Глава 20

– Я просто обрадовалась, когда вы с ней подружились, – отвечает Рири. – Вот и все.

Понеслась душа в рай…

Я вдруг вспоминаю Кейси: она смеется, ее легкие руки поддерживают меня, помогают перевернуться.

Лыкова срочно вызвали в сыскное отделение. Там его принял Аулин. Коллежский регистратор снова был в хорошем расположении духа.

– Знаешь, – продолжает Рири, – Кейси мне как-то призналась, что ты – самая смелая и лучшая чирлидерша, которую она знала. Что она в жизни не тренировалась ни с кем, кто был бы лучше тебя.

— Алексей Николаевич, есть зацепка. Мы опознали тех двоих, кого вы застрелили в кухмистерской. Туземец — он просто туземец, из банды Рафаила Эристова. А вот русский, что изображал калеку, интересен. На него отыскалась учетная карточка. Налетчик Иван Перетолчин по кличке Гармонист. Неоднократно судим за грабежи, бежал из Читинской тюрьмы. Осел в Иркутске, где, по агентурным данным, сдружился с Ильей Битарашвили. Чуете?

– Она, наверное, имела в виду Бет, – отзываюсь я. – Конечно она имела в виду Бет.

— Ничего не чую, Бернард Яковлевич. Кто такой Битарашвили? У вас этих «швили» на пехотную роту хватит, почему я должен знать этого?

«Эдди, – как-то шепнула мне Кейси перед сном, свесившись с верхней койки нашей двухъярусной кровати, – она никогда не допустит, чтобы ты стала флаером. К черту эти лишние десять сантиметров. Ты легкая, как воздух. Ты можешь летать. Ты смелая, красивая. Это ты должна быть капитаном».

— Не сердитесь, — примирительно сказал главный иркутский сыщик. — Битарашвили — здешний «иван» и входит в ближайшее окружение Нико. Значит, приказ убить вас шел с самого верха.

– И та ваша драка с Бет – мы знали, что все этим кончится, – Рири качает головой. – Нам вчетвером пришлось вас разнимать.

— Это и так понятно. Кому еще требовалось избавиться от Бакрадзе? И потом, поднять руку на полицейского в моем чине… Рядовой маз не решится.

– Это был несчастный случай, – возражаю я, но она не верит мне, как не поверила тогда. Мне никто не поверил. – Я рукой зацепилась.

— Все верно. Но вернемся к Илье Битарашвили. Ему принадлежит трактир на Большой Блиновской улице. Кстати, он славится кавказской кухней. Узнав, что застреленный вами в «Железной дороге» — Гармонист, я взял трактир под наблюдение. Там рядышком сдавалась комната. Ну, поселили туда одного человека, моего осведа. Он начал столоваться и глазами туда-сюда, туда-сюда. И подсмотрел. Вчера ночью из чистой половины всех выгнали, и состоялось какое-то важное заседание. Сам Нико приезжал!

Как-то раз на тренировке у озера я стояла на подстраховке у Бет. Та делала фляк назад через стойку на руках. Я подняла руку, зацепилась за кольцо в ее ухе и вырвала его с мясом.

— Ононашвили? — заинтригованно произнес Алексей Николаевич. — В какой-то трактир?

«Я пыталась тебя поймать, – оправдывалась я, по-прежнему держа в пальцах злосчастное кольцо. – Ты заваливалась на сторону».

— Да не в какой-то, а к доверенному человеку! Мой соглядатай разобрал еще несколько фигур. Один был Илья, хозяин заведения. Второй — Гоги Иосишвили, известный бандит. Он уезжал из города и где-то пропадал. И вот объявился. Что-то готовится, Алексей Николаевич. И похоже, я знаю где.

А Бет просто стояла и смотрела на меня, держась за ухо. По загорелой руке стекала кирпично-красная струйка.

— Ну? — питерец даже привстал.

Все начали шептаться, что мы подрались из-за Кейси, но это было не так. Это действительно произошло случайно. Бет всегда носила здоровенные кольца в ушах. Я просто зацепилась.

— Они упоминали Благовещенск.

Иногда, когда Бет отворачивается и смотрит в сторону, я разглядываю мочку ее уха, и мне хочется прикоснуться к ней, как будто это поможет мне что-то понять.

— Благовещенск…

«Я уж думала, что после этого вы никогда не помиритесь», – сказала потом Рири. Но мы помирились. Нас с Бет никто не понимает. И никогда не понимал.

Лыков прошелся по комнате, снова сел и вцепился в собеседника:

– Когда ей зашивали ухо, я рядом стояла, – вспоминает Рири. – До того дня я никогда не видела, как она плачет. Я даже думала, что у нее слезных желез нет. Черт, да если честно, я думала, у нее по жилам и кровь-то не течет.

— Давайте подробно.

– Мы просто вспылили, – я вспоминаю, как мы с Бет сцепились. Кто-то кричал.

— Они разговаривали между собой по-грузински. Мой агент разобрал всего три слова.

– А я тогда подумала, что Эдди наконец-то набралась мужества дать ей отпор. Нам-то всегда было слабо.

— Какие?

— Два, три — по названию. Я находила рекламные спички с этими названиями.

– Да это была просто дурацкая ссора. Все девчонки ссорятся.

— «Благовещенск», «биржа» и еще третье, странное. «Петарда».

– И, кстати, тогда, в лагере, Бет говорила про Кейси всякие гадости. Но я никогда не верила не единому ее слову, – добавляет Рири.

— Какими же?

— Он уверен в последнем слове?

А я вот поверила. Сорвала простыни со своей койки и ушла в комнату в самом конце коридора, где Бет уже освободила для меня место. С тех пор мы с Кейси не разговаривали.

— Божится, что они говорили про петарды. Не пойму только, какой в этом смысл. Фейерверк, что ли, хотят запустить наши абреки?

— «У Кота в сапогах»… «У прекрасной Елены»… Еще «Крик-крак».

– Эдди, а ведь ты и сейчас могла бы, – замечает Рири. – Могла бы стать капитаном. Да кем угодно.

Лыков с трудом сохранил на лице нейтральное выражение:

– Заткнись, – шиплю я на нее.

— Петарды… Это ведь хлопушки?

— Вам никогда не хотелось удостовериться самой?

— Да.

Рири отшатывается, будто я ее ударила.

— Я не любопытна.

— Тоже не пойму. Но шут с ними. А вот про Благовещенск крайне интересно. Вы уже пытались выяснить, есть ли в городе биржа? Там идет большая торговля с китайцами. Может, это торговая биржа?

– Это было давно, – говорю я и поднимаю руки для очередного кувырка. – Это было прошлым летом.

— Это я вижу.

— А может, биржа извозчиков, — пожал плечами Аулин. — Я телеграфировал начальнику благовещенского сыскного отделения. Спросил, что у них там есть из жирного, тучного и вкусного. Достойного внимания такой хищной натуры, как Николай Соломонович Ононашвили.



Она налила себе сама: губы ее снова дрожали, взгляд стал тусклым, отсутствующим. Мегрэ показалось, что она только сейчас обнаружила его присутствие и не понимает, что он тут делает.

— Ответ получили?

Проходит полчаса. Все кое-как разогреваются, лениво подпрыгивают, и тут мы слышим этот звук.

— В общем, вы подозреваете убийство?

— Нет пока. Думает. Но ясно, что речь скорее всего идет о налете. Люди «иван иваныча» хотят взять в Благовещенске какую-то биржу. Вытащили для такого дела из норы самого Гоги Иосишвили. Это злодей крупного калибра, он зеленную лавку грабить не станет, ему подавай большой куш.

По полу спортивного зала скользит старый бумбокс тренера Темплтон. В динамиках громыхает крикливый девчачий рэп: «Зажигаю, зажигаю, я под потолок взлетаю, они встают, разинув рот, пусть долгим будет мой полет…»

— А вы?

— А петарды тут при чем?

Мы синхронно поворачиваем головы и видим Бет. На ней белые носки. В руке покачивается свисток.

— Почему не болезнь?

— Петарды, Алексей Николаевич, в этом деле главная загадка. Хотя…

– Ну что, сучки, – ее крик звенит в ушах, – в центр зала! И покажите, на что способны! Теперь я ваш замтренера. Самопровозглашенный.

— У него железное здоровье.

Аулин схватил со стола бумаги и стал их перебирать.

– Как это? – возникает Тейси. – Где тренер?

— Несчастный случай.

— Вот! Во вчерашней сводке происшествий. С товарного двора пропал ящик с железнодорожными петардами. А? Не их ли упоминали абреки?

В последнее время мы задаем этот вопрос постоянно.

— Я узнала бы это из газет.

— Может быть, — согласился коллежский советник, досадуя про себя, что Аулин вспомнил сводку. Он бы предпочел, чтобы местные сыщики до последнего оставались в неведении.

– Вы не слышали, что ли? – Бет делает звук громче, и дребезжание в динамиках заставляет некоторых из нас вскочить; мы пружиним, нам уже не терпится начать. – Ее в полицию забрали.

Бернард Яковлевич тоже стал ходить по кабинету, повторяя на все лады три слова, подслушанные его осведом.

– Что? – вырывается у меня.

— Вы звонили в больницы?

— Ну и что нам это дает? — сказал он, утомившись шагать. — Пока немного.

– Она в участке. Ее увезли на полицейской машине. Благоверный поехал с ней.

— Вчера.

— Пока почти ничего, — поддел его Лыков. — Хлопушки, какая-то биржа — вполне может быть, что извозчиков, — и город Благовещенск, который не входит в вашу юрисдикцию.

Я не позволяю Бет заглянуть мне в глаза.

— Придется ждать ответа оттуда.

Значит, несмотря на производимое впечатление, она отдавала себе отчет в происходящем. На каминной доске из белого мрамора стояла фотография в серебряной рамке. Мегрэ встал и рассмотрел ее поближе. На ней была снята г-жа Сабен-Левек, наверняка в пору ее девичества: юная девушка в заученной позе. В ту пору она была очень хорошенькой, в лице ее было что-то мальчишеское.

– А ты-то откуда знаешь? – Рири вскидывает бровь.

— И продолжать подслушивать и подсматривать за трактиром Битарашвили.

— Да, я была такой… Изменилась, правда?

– А я к ней заехала, думала, может ее подвезти. И Барбара – нянька – мне все рассказала. Ну и перепугалась же она. Говорит, полицейские привезли с собой мешки для мусора и погрузили туда много чего.

— Само собой.

— Эта фотография была сделана до или после вашего замужества?

Мы испуганно переглядываемся.

— Бернард Яковлевич, только ничего не говорите Бойчевскому. Пока. Известим его, когда придет время.

— Через несколько недель после него. Жерар настоял, чтобы я сфотографировалась у известного фотографа на бульваре Осман.

– Но я сюда не трепаться пришла, – рявкает Бет. – А ну докажите, что под вашими набитыми ватой лифчиками бьются львиные сердца!

— Я ему и половины не рассказываю из того, что знаю. И здесь тоже промолчу.

— Значит, он был влюблен в вас?

Невероятно, с какой быстротой после этих слов все занимают исходные позиции.

На этом оба сыщика сошлись. Лыков выпил у коллеги чаю и удалился. Ему нужно было срочно принять решение.

— Не знаю. Казалось, что да.

Хлопают в ладоши, вскидывают ноги, лица раскраснелись, как переспелые помидоры.

— Все сломалось неожиданно?

Алексей Николаевич узнал важный факт. Экспроприация готовится в Благовещенске. Возможно, цель ее — какая-то биржа. Руководить нападением будет Иосишвили, для этого у него имеются подготовленные боевики. Им придется что-то взрывать мелинитом: или стену, или бронированную дверь. А для запугивания жертв приготовлены петарды.

Как будто им все это нравится.

— Нет. В первый раз он исчез на сутки, и я ничего ему не сказала. Он наврал, что ездил к клиенту в провинцию. Затем он начал исчезать, когда ему заблагорассудится. Он больше не предупреждал меня. Уходил после обеда, и я никогда не знала, когда он вернется.

Что же это за биржа? И как сообщить полученные сведения Азвестопуло? Лыков загримировался обывателем и отправился домой к Саблину.

Как будто на роль тренера сгодится кто угодно, главное, чтобы кричал погромче.

— Каков он в семейной жизни?

Тот оказался на месте — стирал на кухне белье. Из комнаты слышался кашель.

– И никаких больше мантр-шмантр и прочей фигни, – добавляет Бет. – Чтобы в кровь мне тут расшиблись! Помните кричалку старой тренерши Темплтон?

— Вам все скажут, что он был очень веселым малым, который ладил со всеми и всегда был готов оказать услугу. Иные считали, что он немного ребячлив.

— Авдотья? — спросил сыщик. — Как она?

Она отходит назад, а все, кроме меня, встают в очередь на кувырки.

— А вы?

— Плохо, и с каждым днем все хуже. Хоть бы господь прибрал ее поскорее, так измучилась, — вполголоса ответил артельщик.

– Хей, хей, выше, смелей! – хором пропевают они. Кое-кто даже улыбается.

— Мне не на что жаловаться. Видимо, я не нашла к нему подхода или он ошибся на мой счет.

— Азвестопуло в городе, — сообщил сыщик. — И Гоги тоже. Не знаешь, другие из его команды там остались или тоже прибыли в Иркутск?

И Бет откликается с улыбкой:

— То есть?

– Вверх летим, в небо глядим, «Орлы», «Орлы», громче всех кричим!

— Все здесь, — огорошил его Саблин. — Пятерых я сегодня самолично привез с пристани.

— Решил, что я не такая, какая есть.



— И где прячутся боевики?

— Чем вы занимались до встречи с ним?

Через час мы встаем в пирамиду и делаем «елочку». На месте флаера – Бет.

— По четыре-пять человек в разных местах. Я знаю лишь одно, то, куда доставил своих.

— Была секретаршей у одного адвоката. Мэтр Бернар д\'Аржан с улицы Риволи. Они были знакомы. Жерар много раз приходил в контору к моему патрону и однажды предложил мне пойти с ним куда-нибудь…

Мы с Рири стоим в двух метрах над полом на плечах у Минди и Кори, а Бет парит между нами вверху. Вершина нашей горы с длинным конским хвостом.

— Где это?

Мои вытянутые руки поддерживают ее правый бок и правое запястье. Она как деревянная доска, твердая и неподвижная. Рири подхватила ее с другой стороны.

— Меблированные комнаты «Эльдорадо» на Трапезниковской улице. Хозяин — Степка Котов, аферист.

— Вы родились в Париже?

Ее шея, позвоночник, тело натянуты как струна, застыли, напряглись. Она – само совершенство.

— Иван Богданович, подумай вот над чем. Ононашвили готовит нападение в Благовещенске.

Я держу ее, мы все ее держим, и я понимаю, что никто никогда еще не забирался так высоко, как Бет.

— Вот как… — пробормотал старик, откладывая стирку. — Точные сведения?

— Нет. В Кемпере.



— Нет, но предположительно там. Налетят те самые ребята, которые в Илимске обучались стрельбе. Гоги купил шимозу, хочет что-то взрывать, возможно, дверь или стену. Или несгораемый шкаф. И когда главари говорили между собой, то упомянули какую-то биржу. Есть биржа в Благовещенске?

— Почему вы думаете, что его убили?

Лишь после того, как все убегают в раздевалку, я замечаю одинокую фигурку, наблюдающую за тренировкой с последних рядов.

— Есть, — с ходу, без раздумий, ответил Саблин. — Золотая.

— Потому что это — единственное объяснение.

Она больше не пользуется автозагаром – она уже ничем не пользуется, но похудела еще сильнее и стала тонкой, как булавка. Кажется, она пытается мне что-то сказать.

— Что значит золотая?

— Ваша мать еще жива?

Пластиковый ортопедический сапог, рот, сложенный буквой «О». Она хочет встать.

— А то и значит. Только она тайная, власти о ней не знают. Ну, местная полиция, конечно, в курсе, но ее купили.

— Да. Отец — его звали Луи Фрасье — умер. Он был бухгалтером. Мать — урожденная княгиня Учевка…

Эмили. Она зовет меня.

— Расскажи все, что тебе известно, — потребовал сыщик.

— Вы посылаете ей деньги?

– Что? – кричу я. – Что тебе, Ройс?

— Этой лавочке уж скоро двадцать лет, — начал Саблин. — В начале октября все прииски закрываются, начинается сдача добытого золота в казну…

— Естественно. Деньги никогда для Жерара ничего не значили. Он давал мне столько, сколько мне было необходимо, не требуя отчета.

Медленно, прихрамывая, она спускается с трибун, волоча негнущуюся ногу.

— Его все лето сдают, я периодически читаю в газете отчеты золотоплавильной лаборатории, — перебил его Алексей Николаевич.

Она допила рюмку и поднесла к губам платок.

Мне даже в голову не приходит подняться по ступеням и встретиться с ней на середине.

– Эдди, – запыхавшись, говорит она. – А ведь я никогда раньше нас не видела.

— Сдают. Как с апреля начинается старательский сезон, так и сдают. Но в октябре подчищают сусеки. В лабораторию привозят со всей Восточной Сибири шлихтовое и лигатурное золото. Знаешь, в чем разница?

– Как это не видела?

— Вы разрешите мне осмотреть квартиру?

— Вроде бы шлихтовое — это не сплавленное, добытое промывкой. А лигатурное то, которое сплавили, но внутри остались примеси.

– Наши станты. Оттуда, с трибун. Никогда не видела.

— Я вас проведу.

— Верно, — подтвердил Иван Богданович. — Лаборатория делает из того и из другого то, что, собственно, и является драгоценным металлом. Она очищает и спекает золото в слитки, отделяет серебро, платину. Видел их когда-нибудь, готовые клейменые слитки?

– О чем это ты? – чувствую, как в груди у меня что-то шевелится.

Она поднялась с кушетки и, осторожно ступая, направилась к двери.

— Нет.

– Ты когда-нибудь задумывалась? О том, что мы делаем? – спрашивает она, крепко держась за поручни.

Всюду чувствовалось богатство, положение в свете, завоеванное еще в прошлом веке, строгость. Квартира занимала весь этаж, и г-жа Сабен-Левек, которая все еще неуверенно держалась на ногах, начала с осмотра своей половины.

— Сильная картина! Казна покупает старательское золото по цене четыре рубля восемьдесят копеек за золотник…

И сбивчиво, тоненьким голоском начинает рассказывать о том, как мы стоим друг на друге, словно зубочистки, коктейльные соломинки, легкие, как перышки, невесомые, гибкие. Наш ум сосредоточен, нетерпелив и одержим лишь одним. Вся эта конструкция оживает лишь благодаря нашим телам, возвышающимся друг над другом, скрепленным друг с другом, а потом…

За будуаром оказалась еще одна очень большая комната, стены которой также были затянуты голубым шелком. Судя по всему, это был любимый цвет хозяйки. Постель была не застелена, но г-жа Сабен-Левек не испытывала неловкости от того, что могло предстать нескромному взгляду. Белая мебель. Початая бутылка коньяка на комоде.

— Так дорого? Когда я в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году сдавал конфискованное у Бардадыма[56], мне заплатили по три рубля пятьдесят семь с половиной копеек, — припомнил сыщик.

Пирамиду нельзя воспринимать как неподвижный объект. Пирамида – живой организм… Она неподвижна лишь тогда, когда вы велите ей быть неподвижной. Когда ваши тела становятся единым целым. А потом… вы рассыпаетесь.

— Как вас зовут? — спросил Мегрэ.

— Витте своей реформой обесценил рубль на треть, золото и вздорожало, — со знанием дела пояснил артельщик. — Так вот. Лаборатория выпекает слитки двух видов: за тысячу рублей и за десять тысяч. То есть весом примерно один целый шесть десятых фунта и вдесятеро тяжелее, в шестнадцать фунтов с хвостиком. Само золото поступает из трех источников: есть кабинетское[57], приисковое и вольноприносительское. То есть то, которое добывают вольные старатели, купившие патент. И этого золота часто бывает в разы больше, чем добыто на огромных приисках.

– Я даже глаза закрыла, – продолжает она. – Не могла смотреть. Я никогда не понимала, чем мы на самом деле занимаемся. Никогда не задумывалась об этом, потому что сама это делала. А теперь понимаю.

— Натали. Наверняка, чтобы я помнила о своем русском происхождении.

— А почему так?

Я ее совсем не слушаю. Ее голос срывается на писк, но я не слышу ее. Вот что случается с теми, кто месяц провел на больничном, месяц просидел без тренировок.

Ванная комната — и стены и пол — была из серо-голубого мрамора, здесь, как и в комнате, царил беспорядок.

— Вольные лазают по таким местам, куда машинные вашгерды не затащишь. Их дело — обшарить ручьи в труднодоступных ущельях, взять самородки, что лежат наверху, ну и идти по россыпи вниз, к приискам.

Я лишь без жалости смотрю в ее небесно-голубые глаза.

Затем шла комната со шкафами по стенам, потом комната, которую можно было бы назвать маленькой гостиной — назначение у нее было такое же, как у будуара.

— То есть они снимают пенки? — догадался сыщик.

– Со стороны кажется, будто вы все пытаетесь друг друга угробить. И себя в том числе, – произносит она, разевая от страха рот.

— Если я не обедаю в столовой, то ем здесь.

— Можно и так сказать. Вот гляди.

Я смотрю на нее, сложив руки на груди.

Она сохраняла безразличие гида, ведущего экскурсию в каком-нибудь музее.

Саблин снял с завалинки пачку газет.

– Ты никогда не была одной из нас, – отвечаю я.

— Теперь мы входим в помещения слуг.

— Я, грешен, интересуюсь этим делом. Сам два лета был вольным старателем, да здоровья не хватило. Ну и смотрю отчеты. Их регулярно пропечатывают в газете «Сибирь». В июле месяце по ассигновкам золотоплавильной лаборатории уплачено Кабинету Его Императорского Величества двести пять тысяч триста рублей. Это за одиннадцать пудов пять фунтов четырнадцать золотников металла. Владельцам приисков дали восемьдесят шесть тысяч на всех, за пять пудов с небольшим. А там трудится тьма рабочих! И посмотри на вольноприносителей. Им выплачено триста двадцать тысяч рублей. Золота они сдали в казну семнадцать пудов и шестнадцать фунтов, чуть не в два раза больше, чем все прииски, и царские, и частные, вместе взятые.

Сначала большая комната с застекленными шкафами, заставленными столовым серебром, потом маленькая белая столовая и, наконец, кухня со старинной плитой и медными кастрюлями. Здесь хозяйничала немолодая женщина.

Глава 28

— Мари Жалон. Она работала тут еще при моем свекре.

Лыков посмотрел в газету: да, все верно.

Субботний вечер

— Когда он умер?