Желтая повязка с щелчком раскрылась и упала. От неожиданности Кэтрин поднесла пальцы к губам. Странно, но в его наготе не было ничего необычного. Она не знала, что ожидала увидеть – скорее всего, что-то вроде гладкой бесполой промежности куклы. Кэтрин отвела взгляд.

– У вас строгое табу в отношении наготы? – спросил он.

– Вовсе нет. Просто все это… все это так необычно! Мне следовало бы опасаться вас, но я вас совершенно не боюсь; я должна была немедленно вызвать полицию, но почему-то не сделала этого… – Она продолжала смотреть в сторону, стараясь взять себя в руки. – Я принесу судно. Хотите, я что-нибудь приготовлю? Какой-нибудь суп или гренки? И дайте мне вынуть из-под вас этот костюм. Будет удобнее спать без него.

Лицо незнакомца на мгновение исказила боль, когда она вытаскивала из-под него комбинезон, но он ничего не сказал. Затем она стащила с него пояс. Он поблагодарил ее слабой улыбкой. Кэтрин прикрыла его одеялом.

Внешне он был спокоен, но, разумеется, очень сильно страдал, хотя и не показывал виду.

– Вы спрячете костюм в безопасное место? – спросил он. – Туда, где его никто не сможет обнаружить?

– Мой шкаф достаточно безопасное место? – поинтересовалась она.

– Вполне, – кивнул он. – Но я не хотел бы, чтобы кто-нибудь, кроме вас, его открывал.

Она спрятала комбинезон среди летней одежды. Раненый не сводил с нее глаз. Поправляя одеяло, она спросила:

– А теперь, как насчет еды?

– Утром, я думаю. – Его рука на мгновение коснулась ее ладони. – Как вас зовут?

– Кэтрин. Кэтрин Мэйсон.

Он не назвал своего имени, а она опять постеснялась спросить.

– Я могу вам довериться, Кэтрин?

– В отношении чего?

– Мое присутствие здесь останется тайной?

Она тихо рассмеялась.

– Я не хочу переполоха среди соседей. Никто не узнает о том, что вы здесь.

– Отлично.

– А теперь я принесу судно.

Она ощутила значительное облегчение, покинув его. Незнакомец вызывал у нее страх, и чем дальше, тем больше. И ужаснее всего было его абсолютное спокойствие. Он казался нереальным, искусственным. Все в нем отдавало фальшью – от неправдоподобно красивого лица до гладкой, хорошо поставленной речи. И самым загадочным было то, как это ему удалось перейти из состояния бредового забытья в нормальное за каких-нибудь пятнадцать минут. Как будто он что-то включил внутри себя, и это погасило по всему его телу болевые ощущения.

А может, это вовсе и не человек?

Когда Кэтрин вернулась к чужаку, он улыбнулся. Пытаясь придать своему голосу бесстрастность сестры, она спросила:

– Что я еще могла бы для вас сделать?

– Вы могли бы мне дать кое-какую информацию?

– Спрашивайте.

– О радио– и телепередачах, которые шли сегодняшним вечером. Были ли в них какие-нибудь необычные новости о событиях в этой местности?

– Да, – кивнула она. – Метеор. И я видела его. Огромный огненный шар в небе.

– Значит, это был метеор?

– Так, во всяком случае, сказали по телевидению.

Несколько секунд он молчал, обдумывая услышанное. Она ждала, надеясь на объяснения, которые бы пролили свет на его появление. Но он продолжал молчать, искоса поглядывая на нее.

Коммуникации

– Не возражаете, если я погашу свет?

Он кивнул.

В девятнадцатом веке первоочередное значение приобретают пути сообщения, по которым можно было бы быстро и недорого перемещать товары. Еще в предыдущем столетии началась прокладка шоссейных дорог, в западноевропейских странах потратили огромные средства на создание водоканальной системы. В новом столетии появились железнодорожные дороги на паровой тяге. Их было долго, дорого и трудно строить, зато потом перевозка грузов и пассажиров многократно убыстрялась и удешевлялась. Произошла настоящая транспортная революция.

Только теперь она поняла, что ей негде спать. Пришлось свернуться калачиком на диване в гостиной. Но сон не шел, и тогда она вернулась в спальню. За несколько часов до рассвета она увидела, что его глаза тоже раскрыты. Вновь черты его лица исковеркала отчаянная мука.

Новая затея человечества, как всегда, оказалась выгодной для капиталистической экономики и разорительной для государственнической. В Европе из-за потребности в рельсах и топливе резко пошло вверх производство стали и угля, стали возникать акционерные компании, обогащаться банки. Железнодорожное строительство подтолкнуло к развитию все отрасли тяжелой промышленности.

– Глэйр? – спросил он.

Точно так же развивалось новое паровое кораблестроение. В морской торговле с ее колоссальными расстояниями скорость доставки имела особенное значение. Не зависящие от силы и направления ветров пароходы делали земной шар более компактным, а заморские товары менее дорогими.

– Кэтрин, – ответила она. – Что я могу для вас сделать?

– Просто подержите мои руки в своих, – прошептал он, и она взяла его руки и не выпускала до самого утра.

В Россию западные транспортные новинки приходили по одному и тому же сценарию. Сначала их игнорировали, потом начинали понемногу экспортировать, наконец приступали к собственному производству – и оно всегда оказывалось ужасно затратным, медленным, отстающим.

6

К железным дорогам, которые на Западе появились еще в 1800-е годы (сначала на конной тяге), в Петербурге долго относились как к европейской блажи. Для российских условий самым рентабельным считался водный транспорт. На протяжении восемнадцатого века государство с огромными расходами рыло каналы, строило шлюзы. В николаевские времена правительство по инерции еще продолжало гидротехническое строительство. Волгу, Балтику и Белое море соединили водными системами. Но затем, оглядываясь на Европу, решили последовать ее примеру – и не только из экономических соображений.

Для обширной военной империи большой проблемой была переброска войск. В первые же годы николаевского царствования их пришлось посылать то далеко на восток, против персов и турок, то далеко на запад, против поляков. Именно военная потребность, а вовсе не коммерческая, побудила правительство наконец взяться за железные дороги.

Эффектное зрелище гибели дирнанского корабля-разведчика в тот вечер наблюдали не только люди. В тот момент, когда реактор вышел из-под контроля и взорвался, краназойский космический патруль находился над штатом Монтана, держа курс на восток. Едва датчики засекли вспышку, сопровождавшую взрыв, как это событие привлекло внимание пилота. При рождении ему был присвоен генетический код Бар-48-Кодон-адф. Миссия наблюдателя потребовала, чтобы он облек свое угловатое шершавое тело в изрядное количество пухлой земной плоти, надев личину веселого коротышки, что мало отвечало его истинной сути. Он делил корабль с тремя членами его супружеской ячейки, двое из которых сейчас спали. Третье существо, носившее генетический код Бар-51-Кодон-бгт и игравшее двоякую роль в семье, обрабатывало данные.

Оно посмотрело на Бара-48-Кодон-адф и сказало:

В 1842 году торжественно учредили Департамент железных дорог. Прокладывали их мучительно, с привлечением подневольного труда и неизбежными жертвами, с гигантскими дырами в бюджете, с казенным воровством. Коротенькую экспериментальную Царскосельскую дорогу, появившуюся в 1838 году, можно не учитывать – она всего лишь соединяла летнюю и зимнюю резиденции его величества, а первая по-настоящему важная магистраль, связавшая обе столицы, открылась только через четверть века после восшествия Николая на престол.

– Только что взорвался дирнанский корабль!

Строительство в общем-то невеликой 600-километровой трассы было самым грандиозным предприятием царствования. Вместе с изыскательскими работами процесс растянулся почти на десять лет. При проектной стоимости в 43 миллиона рублей из-за нераспорядительности и лихоимства дорога официально обошлась в полтора раза дороже, а сколько она стоила на самом деле, ведали лишь «Бог да Клейнмихель». В строительстве постоянно участвовали 50–60 тысяч человек – в основном крепостные крестьяне, которых пригоняли против воли, по договоренности с их владельцами. Оплата за рабский труд считалась оброком. Многие работники пытались бежать – их ловили и пороли. Из-за скверной организации смертность была высокой. «Жили в землянках, боролися с голодом, мерзли и мокли, болели цингой, – скорбно пишет Некрасов и вопрошает: – А по бокам-то всё косточки русские… Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?» Общее число жертв никто не подсчитывал, но, судя по сохранившимся фрагментарным данным, цифра была пятизначной.
Для сравнения эффективности «самодержавного менеджмента» с частнопредпринимательским вспомним, что скоро в США за шесть лет будет проложена Трансконтинентальная магистраль, которая была впятеро длиннее и строилась в несравненно более жестких условиях, вдали от населенных мест. Обошлась эта железная дорога ненамного дороже клейнмихелевского детища – в 60 миллионов долларов (курс тогда был примерно 1,3 рубля за доллар).


– Я знаю. Фотонные экраны словно обезумели. – Бар-48 провел пальцами по сигнальному табло краназойского корабля, в то время как Бар-51 сверялся со списками дирнанских кораблей-разведчиков, находившихся поблизости. К тому моменту, когда удалось опознать корабль, Бар-48 обнаружил, что три тела отделились от корабля и стали падать в направлении Земли.

Николаевская железная дорога. Фотография середины XIX в.

– Это какая-то уловка, – пробормотал он. – Они инсценируют приземление.



– Ты уверен, что они остались живы? – спросил Бар-51.

К 1855 году в империи будет меньше тысячи километров железных дорог (во Франции – пять с половиной тысяч, в Германии – шесть тысяч). Это еще одна, не последняя по важности причина поражения в Крымской войне.

Бар-48 ответил хмурым взглядом.

– Они сделали это за несколько мгновений до взрыва. Это умышленное приземление! Они нарушают все договоры! Нам необходимо немедленно отправиться за ними и проследить. Иначе такая каша заварится!

Гораздо активнее прокладывали дороги с твердым покрытием для гужевого транспорта – шоссе. Здесь не требовалось металла, вагонов и паровозов, хватало тачек и лопат, а мобилизация рабочей силы проблемой не являлась.

– Спокойнее, спокойнее. Твои слова лишены смысла. Если они совершили умышленное приземление, то зачем было нужно взрывать корабль? Эта вспышка будет зарегистрирована на всех экранах, какие только есть на планете. Если бы тебе приказали спуститься на Землю, разве ты сделал бы это столь откровенно?

Шоссейные трассы соединили три главных города империи – Петербург, Москву и Варшаву. Самая длинная магистраль протянулась от Москвы до Иркутска. В общей сложности к концу царствования в России было уже 8,5 тысячи километров дорог, которые осенью и зимой не превращались в трясину. Но до осажденного Севастополя обозы и полки потащатся по колдобинам, медленным ходом. Подкрепления союзникам из далекого Лондона будут прибывать быстрее и с меньшими потерями.

Бар-48 успокоился.

Что же касается парового водного транспорта, то, хотя первый отечественный пароход спустили на воду еще в 1815 году, настоящее производство началось лишь с открытием Сормовского судостроительного завода (1849 год).

– Даже если это и так, они приземлились!

– Возможно, мертвыми.

Торговля

– Может быть, да. Но может быть, и нет. Тебе хочется рисковать? Мне нет! Нам выжгут глаза в штаб-квартире, если мы спустим это дирнанам. Мы должны немедленно высадиться и проследить этих чертовых дураков, чтобы проникнуть в их замыслы.

Тот же принцип, что в промышленности, главенствовал и в российской коммерции. В основном она развивалась в тех областях, где на помощь приходило государство – допустим, ограничивало иностранную конкуренцию высокими таможенными тарифами. В целом же, поскольку империя обращала больше внимания на внешнюю торговлю, чем на внутреннюю, последняя находилась на уровне, мало соответствовавшем эпохе, когда в Европе повсюду стали главенствовать товарно-денежные интересы и отношения.

Во взгляде Бар-51 вспыхнул ужас.

– Спуститься? На Землю? Но мы же наблюдатели!

– Соглашения допускают посадку в случае подозрительного поведения другой стороны. Случись паре краназойцев высадиться на Земле – тотчас, будь уверен, за ними последует целый рой дирнан. Мы не можем допустить, чтобы они взяли верх. По крайней мере, я не могу! Буди остальных!

Бар-51 стал возражать. Двое других удачно спарились несколькими часами ранее, и теперь им полагалось спать. Но Бар-48 был упрям, и, когда на него находило, отказать ему было невозможно. Вскоре двое краназойцев вышли, пошатываясь, из спальных отсеков. Всем своим видом они давали понять, что их сон важнее идиотского преследования троих представителей державы-соперника на нейтральной территории Земли. Перебранка продолжалась несколько минут. За это время Бар-48 изменил курс корабля, ожидая, пока спадет враждебность.

Объем экспортно-импортных операций, находившихся под контролем государства, все время возрастал. В целом за первую половину столетия экспорт увеличился вчетверо, а импорт (за счет потребности в машинах) даже впятеро, но правительство старалось соблюдать активный баланс и достигало этого административными, протекционистскими методами.

Когда экипаж оказался в состоянии прислушаться к доводам разума, он сказал:

Вывозила страна почти исключительно сельскохозяйственную продукцию: лен, пеньку, сало, зерно. При этом хлеб шел за границу не потому что его было слишком много, а за счет внутреннего недопотребления – собственное население хронически голодало.

– Мы переведем корабль на бреющий полет, и я совершу прыжок.

Известите штаб-квартиру и оставайтесь на расстоянии, допускающем надежную связь, пока не услышите меня снова.

Главным партнером и по экспорту, и по импорту была Англия, первая торговая держава мира. Она покупала у России сырье, а продавала индустриальную продукцию. Никаких конкурентоспособных товаров российская промышленность не производила.

– Ты собираешься туда один? – испуганно спросила Бар-51.

На внутреннем рынке за исключением импортных товаров и хорошо развивавшейся текстильной торговли тоже доминировала сельскохозяйственная продукция. Как и в прежние времена, самым массовым способом торговли оставался лоточно-коробейный, но начали проявляться и новые тенденции. Капитализм, хоть и ущербный, пробивался всюду, где не мешало государство.

Благодаря некоторому улучшению транспортной инфраструктуры, активнее заработали ярмарки. Их число увеличилось, и сами они стали крупнее. Самая большая, Нижегородская (бывшая Макарьевская) превратилась в огромное предприятие, где за шесть недель ежегодного торга оборачивались десятки миллионов рублей.

– Со мной ничего не случится. Никто не тронет безобидного толстяка. Я осмотрюсь, найду след дирнан, попытаюсь разобраться в том, что они затевают. Когда я разузнаю что-нибудь, то велю вам прилететь и подобрать меня.

Еще быстрее развивалась магазинная торговля, поскольку этот удобный для контроля вид коммерции поощряло государство. Оно строило в столицах и больших городах гостиные дворы и торговые ряды.

Бар-79-Кодон-ззз презрительно произнесла:

Самые успешные купцы, накапливая капиталы, начали вкладывать лишние деньги в производство. Это явление, отчасти вызванное узостью рынка, расширяло его ассортимент и объем, а также способствовало общему росту промышленности. К концу Николаевской эпохи 90 % купцов первой гильдии были предпринимателями. Новое торгово-промышленное сословие также пополнялось за счет оборотистых помещиков, сумевших приспособиться к духу времени, и некоторых предприимчивых крестьян (их называли «крепостными капиталистами»).

– Герой! Охотник за орденами!

Стали возникать первые акционерные товарищества, в торговых городах появлялись товарные биржи, проводились мануфактурные и сельскохозяйственные выставки.

– Замолчи! Где твое чувство ответственности? Где твой патриотизм?

Но это движение могло бы быть намного масштабнее и активнее, если бы не два серьезных негативных фактора.

Главной бедой была очень низкая покупательная способность населения. Нищие крестьяне совсем не имели лишних денег, часто жили только натуральным хозяйством и всё, что могли, не покупали, а изготавливали сами.

Бар-79-Кодон-ззз, которая была особой женского пола, занервничала:



– Не смей говорить мне о патриотизме! Мы очень далеко от дома, выполняем дурную, бессмысленную, идиотскую работу из чисто ритуальных целей, и пусть меня зажарят, если я буду к ней относиться так же серьезно, как ты. Играем в «полицейских и воров»! Шныряем вокруг этой отвратительной планеты, как грязные соглядатаи! Пусть остается она этим дирнанам, а мы…

Нижегородская ярмарка. Гравюра из «London Illustrated News»



– Оставь, – пробормотал Бар-51. – Его не переубедишь. Может быть, это все-таки важно. Пусть спускается вниз, если ему так хочется.

Другим тормозом было само государство. С одной стороны, оно мешало развитию частной инициативы своей подозрительностью ко всему новому, коррумпированностью бюрократии, слабостью судебной системы. С другой – не помогало там, где могло бы: плохо поддерживало внутреннюю торговлю кредитом. Частные банки находились под фактическим запретом, а монополист, Государственный Коммерческий банк, основные свои средства расходовал на помощь разоряющимся помещикам.

Разногласия были улажены. Краназойский корабль стал спускаться к Земле, скользя по небу под прикрытием маскировочных экранов. Бар-48 был возмущен равнодушием соплеменников, но не желал вступать с ними в длительные споры.

Российской торговле не хватало спроса, оборотных капиталов, свободы – в общем, более или менее всего.

Долг есть долг! Их поставили сюда наблюдать не только за Землей, но и за активностью соперников, дирнан. Долг требовал от него приземлиться, чтобы и начать преследование и – при необходимости – арестовать эту троицу за нарушение соглашения.

Финансы

Когда до Земли оставалось десять тысяч метров, Бар-48 занес в бортовой журнал запись о своем намерении приземлиться и указал причины, побудившие его поступить так. На высоте шести тысяч метров он облачился в специальный костюм. На высоте трех тысяч метров открыл люк и уверенно ступил за борт.

Финансовая система империи при Николае испытала на себе как сильные, так и слабые стороны самодержавной модели.

Приземление сопровождалось ощутимыми ударами, которые, впрочем, ничего не повредили. Бар-48 освободился от костюма и нажал кнопку саморазрушения. Вспыхнуло пламя – и через несколько мгновений от костюма и следа не осталось. Бар-48 включил систему первичной подготовки и узнал, что теперь он Дэвид Бриджер, холостяк сорока шести лет, уроженец Сэр-Кавилля, штат Огайо, проживающий в Сан-Франциско, штат Калифорния. Он приземлился в нескольких милях от окраины города Альбукерке, штат Нью-Мексико. До рассвета еще оставалось часов пять. К утру он благополучно доберется до города и сможет начать поиски.

На первом этапе, примерно до 1840 года, меры по дисциплинированию бюджетной политики давали вполне ощутимые результаты. Расходы поддерживались в примерном соответствии с расходами, рубль «слушался» приказов. Относительное благополучие денежного хозяйства было особенно заметно по сравнению с беспорядком, установившимся в конце предыдущего царствования.

Если эти трое дирнан затевают что-нибудь незаконное, они заплатят за это! Он приволочет их на Комиссию по соглашениям и обвинит в жульничестве!

Он добьется того, чтобы у них выжгли мозги! Кем это они себя вообразили, высадившись на Земле, как будто эта планета принадлежит им?

При Александре проблему бюджетного дефицита решали не мудрствуя: сколько не хватало денег, столько печатали ассигнаций. К 1825 году этих необеспеченных обязательств накопилось почти на 600 миллионов рублей. Из-за недоверия к «бумажным» деньгам в стране существовало два курса – для серебряного рубля и для ассигнационного. Эту разницу признавало и государство, приравнивая серебряный рубль к 3,5 бумажным (на практике платили и больше). Это подрывало престиж денежной единицы, вводило путаницу в расчеты, плодило всякого рода злоупотребления. Копился и внешний долг, превысивший 100 миллионов рублей (разумеется, серебряных – за границей бумажные были никому не нужны).

Дэвид Бриджер из Сан-Франциско, он же краназойский наблюдатель Бар-48-Кодон-адф, брел к Альбукерке, вынашивая самые черные замыслы в отношении планеты Дирна и всех ее обитателей.

Санацией государственных финансов занялся министр Е. Канкрин, хоть и генерал-от-инфантерии, но грамотный экономист. В соответствии с духом эпохи и политическими взглядами императора он не изобретал ничего революционного, а действовал по «государственнической» логике.

7

Помимо подушного налога, увеличивать который до бесконечности при крестьянской нищете было невозможно, у бюджета существовал давний надежный источник дохода – «питейные деньги». Но и этот ресурс очень оскудел из-за государственной монополии на виноторговлю. Спиртное продавали казенные люди, думавшие не о прибыли, а о том, как бы побольше украсть.

В течении трех дней Глэйр была на грани забытья. Все ее тело ломило от свирепой боли, оно опухло и посинело. Она знала, насколько плохо сейчас выглядит, и страдала от этого едва ли не больше, чем от боли.

Канкрин предложил «приватизировать» продажу вина – продавать лицензию коммерсантам, которые платили бы установленный сбор прямо государству. Ничего новаторского тут не было, такое практиковалось и прежде, но мера сработала. Лицензии продавались раз в четыре года, их стоимость все время повышалась. Доход казны за 30 лет увеличился в четыре раза. Конечно, это означало, что народ стал больше пить, но об этом тогда не думали.

Другой оздоровительной мерой графа Канкрина была отмена ассигнаций. Вместо них ввели кредитные билеты, которые при желании обменивались на серебро один к одному.

Каким-то образом ей удавалось не потерять сознание окончательно и надолго. Когда она бодрствовала, боль была невыносимой, поэтому ей пришлось отключить все нервные окончания, без которых она могла обходиться. Тело расслабилось, и Глэйр начала погружаться в сладкое полузабытье. Но она не слишком доверяла себе, и поэтому, опасаясь, что погружение в забытье может зайти слишком далеко, время от времени активировала нервные окончания. И боль возвращалась, лишая ее рассудка, терзая не только земную оболочку, но и естественное тело. Иногда атаки боли оказывались настолько яростны, что вызывали перегрузку нервных цепей.

Это очень укрепило национальную валюту, упорядочило взаиморасчеты и на время обеспечило российским финансам стабильность.

Глэйр смутно припоминала, что ее нашли в пустыне и принесли в жилище какого-то землянина. Она ощущала, что с нее сняли костюм и даже пояс. Ей давали какие-то лекарства, наверное болеутоляющие, – напрасный труд, ибо она не реагировала на них. Что-то делали с ее поврежденными ногами, но что – она не понимала, потому что все ее силы поглощала борьба с болью, захлестывавшей сознание.

Но рублевый ренессанс продлился недолго. Поддержание статуса сверхдержавы требовало все новых и новых затрат. Собственных средств на это у государства не хватало. Десять лет, до 1840 года, Канкрин продержался без внешних займов, но затем пришлось их возобновить. К концу николаевского царствования долг иностранцам будет почти втрое больше, чем при Александре Первом.

Удалось ли спастись Ворнину? Жив ли Миртин?



В те ужасные минуты она настолько была поглощена своими переживаниями, что не видела, как они прыгнули. Снова и снова она оживляла в памяти свой прыжок. Как она была неуклюжа! Сначала споткнулась, потом, позволив ужасу парализовать все естество, камнем неслась к Земле. И только пролетев триста метров, она пришла в себя и раскрыла экран. Какое это было облегчение ощутить рывок и понять, что экран стал тормозить спуск!

Николаевский кредитный билет

Разумеется, уже не оставалось надежды на удачное приземление – слишком большую скорость она развила и слишком малое расстояние оставалось до поверхности. Лучшее, на что она могла рассчитывать, это то, что упав, не превратится в бесформенный студень.



Но и этого было недостаточно.

Все дороже и дороже обходилась ненасытная железная дорога. А с 1848 года резко возросли военные траты, и прежде немаленькие.

Ей удалось приземлиться, хотя она и потеряла сознание от страха за мгновение до того, как коснулась Земли. И ее нашли.

Венгерская кампания стоила государству займа в тридцать пять миллионов. Крымская – еще одного, уже в пятьдесят.

Глэйр пришла в себя на четвертый день.

Пришлось печатать кредитные билеты так же, как раньше печатали ассигнации. Снова «поплыл» курс. К 1855 году государственный долг по кредитным билетам достиг 356 миллионов, а суммарная задолженность правительства по внешним и внутренним обязательствам докатилась до астрономической суммы в 1,2 миллиарда. При любителе жесткой дисциплины Николае финансовая система в конце концов оказалась в несравненно худшем состоянии, чем при неорганизованном Александре.

Она почувствовала прикосновение к руке, словно кто-то щекотал ее, это ощущение и раздосадовало, и заинтересовало. Глэйр открыла глаза. Над ней склонился крепкий землянин, прижимая гладкую коричневую керамическую трубочку к ее предплечью. Он выпрямился, как только их взгляды встретились.

Российское государство надрывалось, поддерживая свою военную мощь. В 1850 году оно тратило на армию и флот 57 процентов бюджета. Главный геополитический соперник Англия обходилась 28 процентами.

– Наконец-то вы проснулись, – произнес он. – Как вы себя чувствуете?

В конечном итоге в этом и состояла основная причина провала николаевской финансовой политики.

– Ужасно. Что это вы пытаетесь сделать с моей рукой?

– Хотел сделать внутривенную инъекцию, чтобы покормить вас. Но оказалось чертовски трудно найти вены.

Социальная структура

Глэйр попыталась рассмеяться. Она знала, что земляне привыкли таким образом снимать напряженность в отношениях друг с другом. Но она давно не практиковалась, и поэтому мышцы плохо подчинялись. Вместо улыбки получилась страдальческая гримаса, судя по сочувственному вздоху землянина.

В середине девятнадцатого века после новых приобретений Российская империя занимала территорию в 18 миллионов квадратных километров, на которой проживали почти 70 миллионов человек.

– Вам очень больно? – спросил он. – Дать болеутоляющее?

– Нет, нет, – покачала головой Глэйр. – Это пройдет. Я в больнице? Вы – врач?

При этом естественный рост населения происходил медленно, в среднем 1 процент в год. Средняя продолжительность жизни была короткой, всего 30 лет – верный признак социального неблагополучия. Женщины рожали много, в среднем по семь-восемь раз, но четверть младенцев не доживала до года и больше половины детей – до пяти лет. Мешали приросту населения и тяжелые условия, в которых существовало подавляющее большинство народа. Крепостная деревня всё больше впадала в нищету. Насколько несвободные крестьяне жили хуже свободных, видно по демографии. За последние 25 лет крепостного права вольное сельское население увеличилось на двадцать с лишним процентов, а помещичьих крестьян осталось столько же.

– Два раза нет.

Кроме того, рост замедлялся из-за эпидемий, частых неурожаев (на николаевское тридцатилетие пришлось четырнадцать голодовок) и, конечно, из-за того, что сотни тысяч мужчин, фактически пожизненно взятых в солдаты, не обзаводились семьями.

Она испытала облегчение, но затем удивилась.

– Тогда где же я?

Но жизнь сословий и различных групп складывалась неодинаково. Сколько государство ни пыталось всякими охранительными мерами удержать социальный баланс, перемены все же происходили, и немалые.

– У меня дома. В Альбукерке. Я ухаживаю за вами с того вечера, когда нашел вас.

Дворяне

Глэйр изучающе посмотрела на него. Это был первый землянин, которого ей довелось увидеть во плоти – совсем не то, что им показывали во время подготовки, – и вид его просто заворожил ее. Какое толстое у него тело!

Какие широкие плечи! Ее чувствительные ноздри уловили запах его тела, приятный и возбуждающий, совсем непохожий на резкий запах воздуха Земли.

Привилегированное сословие по-прежнему составляло сотую долю россиян. К 127 тысячам «благородных фамилий» принадлежали 600 тысяч потомственных дворян и 300 тысяч личных. Ко второй категории относились младшие офицеры и невысокого ранга чиновники, выбившиеся из низов, – свой статус они по наследству не передавали и обладать живым имуществом не могли. Но и потомственные дворяне далеко не все имели собственных крестьян, а 70 % помещиков считались мелкопоместными, то есть владели менее чем двадцатью «душами» (в среднем – семью). Без службы просуществовать на такие средства было невозможно. По-настоящему богатых семейств в России набиралось примерно четыре тысячи. Зато они владели половиной всех крепостных. Помещичьему сословию принадлежала значительная доля главного национального богатства аграрной страны – треть всех земельных угодий.

Он столь же напоминал дикого зверя, сколь и разумное существо – настолько первобытно могучим было его телосложение.

Но имущественное положение российского дворянства при Николае все время ухудшалось. Происходило это из-за низкой производительности подневольного труда, оскудения почв, неумелого хозяйствования – и постоянно возрастающих потребностей, удовлетворять которые было не на что. Единственным источником для неслужащего помещика получить дополнительные средства был заклад имения. К середине 1850-х годов две трети поместий были заложены и перезаложены. Общая сумма задолженности превышала 400 миллионов рублей.

И еще Глэйр показалось, что этот человек, ее спаситель, сам испытывал смертные муки. Ее неопытность во всем, что касалось землян, все же не помешала распознать признаки горя: челюсти были сжаты настолько сильно, что на скулах ходили желваки, язык то и дело облизывал губы, ноздри раздувались. Под глазами залегли темные круги, белки покраснели от бессонницы. В этом напряжении было нечто устрашающее. Забыв в это мгновение о собственных горестях, о ранах, о чувстве одиночества, о страхе разоблачения, Глэйр захотела согреть этого человека теплом участия.

Она огляделась вокруг. Небольшую комнату с низким потолком заливал солнечный свет. Скудность обстановки искупалась чистотой. Глэйр лежала на узкой кровати. Легкое одеяло прикрывало ее обнаженное тело до пояса.

Отношение императора к сословию, являвшемуся опорой престола и главным поставщиком кадров, было двойственным.

Твердые полушария грудей были открыты, что ничуть не волновало ее, но, казалось, беспокоило хозяина, который смущенно отводил глаза в сторону.

С одной стороны, Николай очень пекся о «чистоте» дворянства, боясь, что оно размоется и превратится в «третье сословие». Стараясь сохранить и даже повысить престиж «благородного звания», царь старался затруднить доступ к нему для плебеев. Минимальный чин, с которого служащий становился потомственным дворянином, значительно повысился. В восемнадцатом веке в армии для этого было достаточно получить первый офицерский чин, а с 1845 года требовалось дослужиться уже до майора (VIII класс). Чиновникам и вовсе приходилось дожидаться V класса (статского советника).

Землянина, похоже, терзали не меньше дюжины разных комплексов.

Она неподвижно лежала, устав сопоставлять то, чему ее давным-давно учили, с действительностью. А ведь считалось, что она хорошо подготовлена.

Но и с таким, приподнятым дворянством монархия делить власть не желала. Как в свое время его отец, Николай попытался вернуть созданную Екатериной самодержавно-дворянскую модель управления в старинную форму чистого самодержавия. Царь рассматривал государство как свою единоличную собственность, а не как «корпорацию», и «миноритарии» ему не требовались. Николаевская система нуждалась в дисциплинированных слугах – но и только. Царь воспринял 14 декабря как урок: чем больше дворяне о себе будут понимать, тем больше с ними будет проблем.

Ее мозг лихорадочно работал, опознавая предметы, выискивая их названия: кровать, одеяло, стена… Трудность заключалась не только в подборе земных эквивалентов для дирнанских слов, но и в том, что дирнане не пользовались кроватями, одеялами и многими другими вещами, которые вдруг приобрели жизненную важность для нее.

Всюду где можно избегая реформ, Николай не упразднил дворянских выборных учреждений, но уменьшил их значение. Теперь все эти губернские и уездные собрания со своими предводителями не имели никакой административной власти и ничего не контролировали. По закону 1831 года дворянские органы самоуправления могли только собирать деньги на что-нибудь одобренное начальством, а также подавать прошения властям «о нуждах и пользах». Кроме того, собрания теперь были подчинены министерству внутренних дел. От екатерининской идеи соправления мало что осталось.

– У вас сломаны обе ноги, – сказал землянин. – Я вправил кости. Мне удалось немного подкормить вас. Я ухаживал за вами три дня и три ночи. В первые сутки мне казалось, что вы вот-вот умрете. Но вы сказали: «Помогите мне», – помните? Вы были в сознании, когда я вас нашел. Это единственное, что вы произнесли за все время. Надеюсь, что помог вам.

Нечего и говорить, что российскому дворянству всё это мало нравилось. Консервативные слои сетовали на материальное оскудение и недостаточное почтение, передовые уходили во внутреннюю оппозицию. Дворянская опора престола при Николае заметно подрасшаталась.

– Вы были очень добры. Без вашей помощи я бы, скорее всего, умерла.

Основной класс

Главной болезнью общества был «крестьянский вопрос» – потому что крестьяне составляли абсолютное большинство населения и жили очень плохо. Для государства это прежде всего означало, что из-за бедности они платили мало податей.

– Да, но было безумием привезти вас сюда. Мне следовало отправить вас в военный госпиталь. В строжайшей тайне. – Он задрожал, как будто мускулы его огромного тела вступили в борьбу друг с другом. – Я могу навлечь на себя гнев правительства. Чистое безумие! Военно-полевой суд и все такое!

Класс-кормилец делился на две основные группы, примерно равные по численности: крестьяне лично свободные (государственные и удельные) и крестьяне помещичьи. С первой категорией проблем тоже хватало, но особенно тяжелым грузом на стране висело крепостное право, не давая ей нормально развиваться.

Она не знала, что такое военно-полевой суд, но землянин, казалось, был на грани душевного срыва. Чтобы утешить его, она сказала:

Николай Первый отлично это сознавал и все годы своего правления ломал себе голову, как бы крестьян освободить. Помимо соображений прагматических (крепостничество во всех смыслах вредило экономике) эта система вступала в противоречие с идеологическим курсом на «народность». Никакие подданные не должны были принадлежать частным владельцам – только государству и государю.

– Вам нужен отдых. Ухаживая за мной, вы наверняка совершенно не спали. У вас такой измученный вид.

Но в еще большей степени николаевской идеологии противоречила идея о том, что кого-то можно сделать более свободным – и вообще затеять какие-то глобальные изменения в сложившемся порядке. Парадокс заключался и в том, что в девятнадцатом веке осуществить общественные реформы без участия общества было уже очень трудно. Император же считал любые высказывания подданных о государственных материях чем-то совершенно недозволительным.

Он стал на колени рядом с кроватью. Быстрым движением подтянул одеяло до подбородка, будто вид ее грудей смущал его, а может быть, даже коробил.

В результате дискуссия по «крестьянскому вопросу» велась исключительно на уровне бюрократическом и – чтобы не будоражить общество – келейно, в излюбленных Николаем секретных комитетах.

Лицо его оказалось совсем рядом, и Глэйр разглядела страдание в его глазах.

С государственными крестьянами было проще, и здесь произошли некоторые осторожные, но важные перемены, руководил которыми министр государственных имуществ граф Киселев, самый дееспособный из николаевских помощников.

Тихим срывающимся голосом он произнес:

– Кто вы?

«Свободное сельское сословие» являлось свободным только по названию. Государственных крестьян (а это в 1830-е годы была примерно треть всего российского населения) по приказу свыше могли переписать в военные поселенцы или передать в удельное ведомство. Далеко не у всех этих хлебопашцев имелись земельные наделы, многие жили батрачеством.

Тотчас же с ее уст слетела давно приготовленная легенда:

– Я совершала учебный полет. Взлетела вместе с инструктором из аэропорта Таос сразу же после обеда, а над Санта-Фе в работе двигателя начались перебои…

Преобразования, устроенные Киселевым, сильно улучшили положение. Во-первых, все государственные крестьяне получили собственную землю. Во-вторых, государство устроило вспомогательные кассы, дававшие хозяевам льготные ссуды, и зерновые склады для экстренной помощи при неурожае (а в конце сороковых недороды случались три года подряд). В-третьих, государственные крестьяне получили зачатки самоуправления – право избирать сельские и волостные управы (хотя на практике выборные считали себя представителями не народа, а начальства). В-четвертых, в деревне начала осуществляться программа первичного образования – создавались крестьянские школы. Правда, масштабы этого просветительства пока были очень скромными: к концу Николаевской эпохи в сельских школах по всей стране насчитывалось только 110 тысяч учеников. Но сравнивать нужно с тем, что было прежде: двадцатью годами ранее в российской деревне грамоте обучалось полторы тысячи детей.

Кисти его сжались в огромные кулаки.

Результаты ограниченной крестьянской реформы сказались сразу же. В этом секторе сельского хозяйства почти совершенно исчезло батрачество, повысились производительность и урожайность. Ощутила разницу и казна. Улучшившееся благосостояние государственных крестьян вдвое сократило объем недоимок, и сбор податей возрос на 20 процентов. Косвенным, но не менее важным последствием было активное включение выходцев из этой среды в торгово-предпринимательскую деятельность.

– Послушайте! Да, это звучит вполне правдоподобно. Но меня не проведешь! Вы лежите голая в моем доме вот уже трое суток. Я оказывал вам медицинскую помощь. У меня была прекрасная возможность внимательно осмотреть вас. Я не знаю, кто вы, но знаю, кем вы не являетесь. Вы отнюдь не смазливая девчонка из Таоса, которой пришлось выбрасываться из самолета с парашютом, когда забарахлил двигатель. Вы вовсе не человек. Не притворяйтесь! Ради бога, скажите мне, кто вы, откуда вы? Я живу, как в аду, все это время, что вы здесь.

В жизни частновладельческих крестьян сопоставимых по значению сдвигов не произошло. Правительство лишь сделало несколько шагов в сторону смягчения крепостничества: окончательно прекратило публичные торги людьми, запретило разлучать семьи (что провозглашалось и раньше), а также отбирать у крестьян их земельные участки.

Глэйр задумалась. Она наизусть знала инструкции, касавшиеся случайных контактов с землянами. Полагалось любой ценой утаить свое происхождение, особенно от представителей властей. Но инструкции не возбраняли попытки сохранить жизнь и в определенных случаях допускали разглашение истинной своей природы. Главным было спастись и как можно быстрее покинуть Землю. А она не могла спастись без помощи этого человека, значит придется открыться ему. К тому же, если ей удастся убраться с Земли подобру-поздорову, никто не поверит его рассказам.

С 1839 года заседал синклит из высших сановников, который должен был придумать, нельзя ли освободить крепостных, не разрушив государственного строя. Этот орган в конспиративных целях именовался «Комитетом о повинностях в казенных имениях западных губерний», все его дискуссии велись в тайне. Граф Киселев предлагал дать крестьянам свободу, но землю оставить за помещиками, которые поделятся ею с бывшими крепостными на правах неотчуждаемой аренды с возможностью дальнейшего выкупа. Другие считали эту осторожную идею слишком радикальной и настаивали, что «увольнение» крестьян должно осуществляться только по согласию помещика.

– Как вы думаете, кто я? – спросила она.

Наконец после двухлетних споров Комитет выработал компромиссное «Положение об обязанных крестьянах». Крепостных предлагалось освободить, но землей наделять по усмотрению помещиков. Государь сначала начертал на резолюции «Исполнить», а затем свое решение отменил. Всё осталось по-прежнему.

– Вы оказались в пустыне сразу же после появления в небе этого чертова огненного шара. У вас не было парашюта, а только что-то вроде резинового скафандра, начиненного таинственными инструментами и приспособлениями. В бреду вы разговаривали на языке, который я никогда раньше не слышал. Тогда я еще успокаивал себя мыслью, что вы шпионка какого-то иностранного государства. Сам не знаю, почему я привез вас сюда, а водителя своего вездехода отослал в Вайоминг, чтобы он не проболтался.



Снимая с вас этот скафандр и странную резиновую повязку, я не мог отделаться от мысли, что вы не человеческое существо.

Продажа крепостных. Н.В. Неврев

Он поднялся, подошел к окну и сложил руки на груди.



– Я осмотрел вас, – продолжал он. – Обе ноги были сломаны. Но стоило мне слегка прикоснуться, как кость скользнула назад, на прежнее место. Так что это за кости у вас, а? Они должны быть переломаны вдоль и поперек, а вправляются запросто. И вы не потеете. И нет никаких выделений. Органы выделения есть, но вы ими не пользуетесь. Температура вашего тела тридцать градусов, а пульс мне вообще не удалось отыскать. Когда я пытался ввести вам внутривенное питание, я не смог отыскать вен, поэтому вынужден был запихивать пищу прямо вам в рот. Но я даже не знаю, нужна ли вам пища. – Он снова подошел к ней, наклонился и поглядел прямо в глаза. – Вы не человеческое существо, в этом я уверен! Вы только носите оболочку красивой девушки, а под ней один бог знает что. Вы только внешне человек. Так кто же вы?

Аргументация его величества, изложенная в протоколе итогового заседания Комитета, достойна цитирования, ибо отлично передает причину высочайших метаний.
«Нет сомнения, что крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к оному теперь было бы злом, конечно, еще более гибельным. Блаженныя памяти император Александр I, в намерениях коего в начале его царствования было даровать свободу крепостным людям, впоследствии сам отклонился от сей мысли, как еще совершенно преждевременной и невозможной в исполнении. Его величество также не изволит никогда на сие решиться, считая, что если время, когда можно будет к тому приступить, вообще весьма еще далеко, то в настоящую эпоху всякий помысел о сем был бы лишь преступным посягательством на общественное спокойствие и благо государства. Пугачевский бунт доказал, до чего может достигнуть буйство черни».


– Я наблюдатель, – тихо вымолвила Глэйр. – Я родом с Дирны. Это далекая планета из другой звездной системы. Вы удовлетворены?

В последующие годы обсуждалось еще несколько проектов освобождения – все с тем же результатом. А после 1848 года, когда в Европе начались революции, любые упоминания о какой бы то ни было свободе окончательно вышли из моды и дискуссии по крестьянскому вопросу прекратились.

Землянин отреагировал так, будто в его тело воткнули кинжал. Он отступил назад, тяжело сопя, лицо побагровело, голос сел.

– Вы с летающей тарелки, да?

Социальные изменения

– Да, если вы так называете наши корабли.

– Повторите еще раз! Что вы с летающей тарелки! Произнесите целиком эту гнусную фразу!

И все же в социальном смысле эта «подмороженная» эпоха не была статичной. В структуре населения происходили постепенные метаморфозы. Менялись численный состав и общественно-экономическое значение различных групп населения. Появлялись целые прослойки, прежде не существовавшие.

– Я с летающей тарелки, – покорно пробормотала Глэйр, тяготясь нелепостью ситуации.

Россия еще только подступалась к промышленной революции, но уже началась трудовая миграция из деревни в зарождающиеся индустриальные центры. За тридцать лет городское население империи выросло в два с лишним раза: с 4,5 % в 1825 году до 9,2 % в середине 1850-х. Увеличилось и количество городов. Раньше их насчитывалось шестьсот, теперь – тысяча. Правда, большинство оставались маленькими, одноэтажными и деревянными. В этом отношении мало что изменилось по сравнению с Александровской эпохой. Зато появился четвертый город-«стотысячник» (кроме Петербурга, Москвы и Варшавы) – быстро развивающаяся Одесса. Но в Европе городское население росло несравнимо быстрей. В 1850 году в Санкт-Петербурге, Москве, Варшаве и Одессе суммарно проживали миллион сто тысяч человек – вдвое меньше, чем в одном тогдашнем Лондоне.

Землянин вновь отвернулся от нее.

Бывшие посадские, низший городской слой, теперь назывались мещанами. Их было примерно 4 миллиона, две трети всех горожан. Мещане платили подушную подать, поставляли рекрутов, могли быть подвергнуты порке и привлечены к отбыванию трудовых повинностей.

– Я мог бы теперь отправиться на центральную площадь и начать проповедывать во славу Контакта, – как-то глухо произнес он. – Я бы рассказывал всем о красавице с летающей тарелки, которую я нашел в пустыне, привез к себе домой и выхаживал. Все это бред, за исключением того, что вы реальны. От этого никуда не денешься. Вы никакая не галлюцинация! Вы понимаете, что я говорю?



– Почти все.

Купцы играют в шашки. И.С. Дощенников

– Значит, это все происходит на самом деле?



– Да, – прошептала Глэйр, – подойдите ко мне.

Она положила свою ладонь на его твердую сильную руку. Никогда прежде она не прикасалась к плоти землянина. С усилием вдавила свои пальцы плотная кожа и мышцы сопротивлялись ей.

Купеческое сословие оставалось немногочисленным – всего 180 тысяч человек. Делилось оно на три гильдии. Подушной налог купцы не платили и от телесных наказаний были освобождены, но эти привилегии стоили денег. За членство в третьей гильдии платили 100 рублей в год, во второй – 800, в первой – 2200. Поэтому три четверти купечества были приписаны к низшему разряду.

– Прикоснитесь ко мне, – попросила она и сбросила одеяло на пол.

Как уже говорилось, более состоятельные представители торгового сословия начинали вкладываться в собственное производство, одновременно становясь промышленниками. Новая группа россиян-предпринимателей пополнялась также за счет предприимчивых помещиков и «торгующих крестьян». Иногда в капиталистов превращались и самородки из числа крепостных, потом выкупая себя у хозяев за немалые деньги. (Например, основатель династии текстильных фабрикантов Савва Морозов заплатил помещику за вольную 17 тысяч – при среднерыночной цене за «душу» в сто рублей.)

Землянин инстинктивно зажмурился, будто ослепленный. Глядя на себя, на возвышения и впадины тела, которое стало таким привычным для нее за десять лет, Глэйр увидела светло-коричневые повязки, закрывавшие ее ноги от лодыжек до колен. Он хорошо ухаживал за нею.

Государство, стремившееся распределить всех подданных по ранжирам, пыталось ввести в быстро расширяющемся, важном сословии своего рода «табель о рангах». Крупный фабрикант и коммерсант мог получить звание мануфактур-советника или коммерции советника. Но это были личные отличия, к тому же предназначенные только для предпринимателей. Однако сословная империя нуждалась в фиксации всего промежуточного сословия, образовавшегося между народной массой и элитой. Для «среднего класса», к которому также причислялись чиновники невысоких рангов, образованные люди недворянского происхождения и дети священников, вводятся два «состояния»: личное и потомственное почетное гражданство. Почетные граждане получали те же права, что купечество старших гильдий. Поначалу к этой категории было причислено всего несколько тысяч человек, но с развитием капитализма и постепенным распространением образования количество почетных граждан будет увеличиваться. К концу девятнадцатого столетия их станет несколько сот тысяч.

С робостью, странной для такого уверенного в себе зрелого мужчины, землянин положил ладони на ее плечи и провел ими вдоль ее рук, на мгновение прикоснулся к упругим вздутиям грудей, ласково дотронулся до живота и тугих бедер. Он тяжело и прерывисто дышал. Руки его дрожали, и она ощутила едкий запах пота, перебивший аромат, который исходил раньше от его тела. Теперь она уже овладела лицевыми мышцами, и улыбка не сходила с ее губ, пока его руки касались тела. Наконец, он отпрянул, поднял одеяло и прикрыл ее.

– Я реальна или снюсь вам? – спросила она.

Другим новым – пока еще не классом, а лишь зародышем класса – были рабочие, трудившиеся на промышленных предприятиях (таковых к середине века в стране имелось уже около 15 тысяч). Российских рабочих этой эпохи «классом» называть еще рано, поскольку в основном это были крепостные крестьяне-отходники, отправлявшиеся за оброком в города. Большинство не отрывались от сельской жизни и при первой возможности к ней возвращались. Государственные крестьяне нанимались на фабрики и мануфактуры реже, поскольку после киселевской реформы все они имели собственную землю, но при большом количестве взрослых сыновей семьям все же приходилось искать дополнительные источники дохода, чтобы платить подати.

– Реальна. У вас такая гладкая кожа… Это так убеждает…

При всей своей аморфности и нефиксированности армия наемного труда в пятидесятые годы была уже довольно многочисленной. Л. Муравьева приводит цифру в полтора миллиона человек (в 1825 году было 200 тысяч). Еще в 1835 году царь забеспокоился по поводу большого количества вольнонаемных, то есть самостоятельно живущих, а стало быть, трудноконтролируемых подданных. Выступая на Московской промышленной выставке, Николай предупредил заводчиков, что на них лежит ответственность за их работников, которые «ежегодно возрастая числом, требуют деятельного и отеческого надзора, без чего эта масса людей постепенно будет портиться и обратится наконец в сословие столько же несчастное, сколько опасное для самих хозяев». Пророческого дара для такого предсказания не требовалось. В Европе рабочий класс в это время уже сформировался и представлял собой главную угрозу для существующего порядка.

– Наблюдатели должны выглядеть, как земляне. На тот случай, если мы окажемся среди вас. Но мы еще не умеем изменять свое внутреннее естество так, чтобы оно было копией вашего.

– Значит, это правда? Существа из космоса наблюдают за Землей с летающих тарелок?

– Это началось давно, задолго до вашего и моего рождения. Первые патрули прилетели сюда много тысяч лет тому назад. Сейчас мы следим за вами пристальнее, чем когда-либо.

Зарождается в эти времена и еще одна важная категория населения – так называемые «разночинцы», образованные люди недворянского происхождения. Их пока немного, к концу царствования (по данным Л. Муравьевой) только 24 тысячи, но в неграмотной стране каждый просвещенный человек заметен. Эти выходцы из мелкого чиновничества, из духовного сословия, отчасти из крестьянства учат и лечат, пишут книги и статьи, занимаются искусством. Две изначально разнородные социальные группы – образованные плебеи и обедневшие дворяне – начинают сливаться в сословие людей, зарабатывающих на жизнь своими знаниями: интеллигенцию.

Руки землянина безвольно повисли. Он попытался что-то сказать, но не смог. Наконец ему удалось вымолвить:

К рабочим и ученым умникам николаевское государство относилось с опаской, ожидая от них неприятностей. Однако было сословие, которому правительство покровительствовало и всячески его развивало: казачество.

– Вам известно, что такое ИАО? Исследование Атмосферных Объектов?

Времена, когда буйная порубежная вольница доставляла самодержавной монархии хлопоты, ушли в прошлое. Империя научилась управлять самоорганизующейся военизированной прослойкой, которая превратилась в очень полезный и удобный инструмент – прежде всего на отдаленных, малонаселенных территориях или в «горячих точках» вроде Кавказа. Казачество само себя обучало воинскому ремеслу, само снаряжалось для службы, при необходимости быстро пополнялось резервистами, и содержать казачьи части было дешевле, чем дорогостоящую регулярную конницу.

Глэйр слышала об этом.

– Это организация, которую учредили вы, американцы, чтобы наблюдать за наблюдателями.

Лояльность казаков обеспечивалась очень просто. Их щедро наделяли землей (по 30 десятин на хозяина) и позволяли существовать по собственным правилам. Казачье офицерство еще при императоре Павле получило все права дворянства. В привилегированном положении сравнительно с основной массой населения находились и рядовые казаки. Состав сословия был многонациональным – к нему приписывали и башкиров, и татар, и калмыков, и представителей сибирских народов.

– Да. Наблюдать за наблюдателями! Так вот, я работаю на ИАО. Моя работа состоит в том, чтобы проверять все сообщения о том, что эти идиоты называют летающими тарелками, и выяснять, насколько эти сообщения соответствуют истине. Каждый месяц мне платят за то, чтобы я охотился на инопланетян. Понимаете, я не могу держать вас здесь! Мой долг передать вас правительству! Мой долг, черт побери!

Необычным пополнением для казачества стали, например, солдаты наполеоновской армии, попавшие в русский плен. Многие из них не вернулись на родину, записались в казачество и с удивительной быстротой ассимилировались – притом не только нижние чины. Дореволюционный исследователь этой любопытной темы П. Юдин пишет: «…Не желая казаться чужими среди своих одностаничников, переменили свои прежния французския фамилии на русския и таким образом затерялись в общей массе казачьяго населения так же, как утратили свои прозвища потомки французов… От Филиппа Юнкера произошла фамилия Юнкеров, дети Ларжинц совсем переменили прозвище отца и пишутся теперь «Жильцовы», а от Петра Баца произошли Бацитовы, и только потомки Вилира Сонина сохранили неприкосновенным своё имя».
Самым известным «французским казаком» станет один из завоевателей Туркестана уральский наказной атаман Виктор Дезидерьевич Дандевиль, сын наполеоновского офицера Дезире д’Андевиля.


Запись в казаки наполеоновских пленных. Н.Н. Каразин

8



Весь этот день Чарли Эстансио занимался своими делами, как будто ничего не случилось. Он проснулся, как обычно, на заре. И захочешь, да не разоспишься в глинобитной лачуге, где ютятся четверо взрослых и пятеро детей.

Казацкие станицы и поселения помогли империи покорить Кавказ, колонизовать Дальний Восток, подготовить покорение Средней Азии. При Николае число казачьих войск дошло до десяти. Там проживало около двух миллионов человек – столько же, сколько мещан во всех российских городах.

С первым криком петухов начинал реветь малыш Луис. В ответ раздражался бранью дядька, который был пьяницей и всегда плохо спал. Тогда взрывалась Лупе и утро вступало в свои права. Все вскакивали почти одновременно, сонные и злые. Бабушка разжигала печь, мать ухаживала за ребенком, братец Рамон усаживался перед телевизором, в то время как отец тихо выскальзывал из дома, пока не был готов завтрак. Сестра Росита, неряшливая и толстая в порванной ночной рубахе, опускалась на колени перед изображением Святой Девы и монотонно молилась, выпрашивая прощения за грехи, которые добавились к старым за прошлую ночь.

Коротко подытоживая социальную картину николаевского общества, можно сказать, что по своей структуре оно плохо соответствовало запросам индустриальной эпохи: слишком много сельских жителей и военных, слишком мало денежных людей и образованных специалистов.

Каждое утро происходило одно и то же, пробуждая в Чарли ненависть.

Общественное мнение

Как ему хотелось пожить одному, избавиться от назойливости Лупе, тупости Рамона, рева Луиса, не видеть полуобнаженного тела Роситы, не слышать пронзительных жалоб матери и униженных извинений отца, забыть бредовые фантазии бабушки о том времени, когда возродится старая религия.

Новый фактор

Жизнь в музее не из приятных. Чарли было противно все в поселке: его пыльные немощеные улицы, приземистые грязные дома, нелепая путаница старых и новых обычаев, а больше всего – орды туристов, которые появлялись каждые июль и август, чтобы поглазеть на обитателей Сан-Мигеля, будто это звери в зоопарке.

Это уже 7-й том моей «Истории». Российскому государству, если отсчитывать его с эпохи Ивана Третьего, почти четыреста лет, но глава с подобным названием появляется впервые.

Но теперь у Чарли появилось нечто такое, что отвлекало его от неурядиц. В пещере возле высохшего русла его ждал человек со звезд.

Монотонная сутолока дня не могла погасить удивления и возбуждения.

Общественное мнение в самодержавии ордынского типа – оксюморон. Мнение здесь может быть только у одного лица, а все остальные должны благоговейно внимать и склоняться. Впрочем, и в первой половине девятнадцатого века общество – в значении некоей группы самостоятельно мыслящих людей – в России пока еще микроскопично. И все же оно уже существует. Его взгляды, бывает, сильно расходятся с высочайше одобренными и при этом начинают иметь вес. Власть над телами подданных по-прежнему всецело принадлежит монарху, но власть над умами и душами от него понемногу ускользает. Сразу после Николая I, когда тотальная «ордынскость» нарушится либеральными реформами Александра II, эти скромные ростки взойдут пышными всходами.

Все было точно так, как сказал Марти Мачино: та вспышка на небе была вызвана не метеором, а взрывом летающей тарелки. Что сказал бы Марти, если бы узнал о Миртине??

Инакомыслие как общественное явление, а не просто индивидуальная аномалия, зародилось еще при Екатерине Великой. Первопричина была незатейлива. Предоставив дворянам вольность, императрица получила довольно большое количество образованных и в то же время праздных людей, у которых имелся досуг предаваться размышлениям. Первые проявления их интеллектуальной деятельности, зафиксированные литературными журналами восемнадцатого века, довольно косноязычны и наивны, но это движение живой, самостоятельной жизни. Через поколение-другое русская литература научится и мощно мыслить, и ярко излагать.

Чарли вздрогнул: этого нельзя допустить. Марти продаст Миртина за сотню долларов журналистам, а на следующий день укатит из деревни. У него не должно мелькнуть и тени подозрения.

То, что новая, неконтролируемая государством культура в России богаче всего проявилась именно в художественной словесности, не было случайным. Отчасти это, конечно, объяснялось тем, что просвещенная императрица сама любила сочинительствовать и подавала подданным пример. Но авангардом общественного сознания писатели стали много позже, к середине следующего столетия, и дело тут вовсе не в пристрастиях Екатерины. Большой, самобытной стране требовалось самое себя понять, и тут прежде всего был необходим Логос. А в беллетристической форме литература развивалась из-за того, что всякое прямое высказывание на философскую, социальную, историческую, экономическую, религиозную тему или строго цензурировалось, или вовсе запрещалось. Поэтому русскому писателю приходилось быть и философом, и социологом, и историком, и экономистом, и проповедником. Величие русской литературы – прямое следствие этого гандикапа.

С девяти до двенадцати Чарли был в школе. Проржавевший старый автобус приезжал в поселок пять раз в неделю, за исключением времени уборки урожая, забирал всех детей от шести до тринадцати лет и отвозил в большое кирпичное здание школы для индейцев. Их не обременяли особыми премудростями: пусть остаются невежественными и довольствуются жизнью в резервации, чтобы туристам было на что поглазеть. Это приносило доход штату. В Лаосе, где находился самый большой индейский поселок, только за то, что вытащишь из футляра камеру, брали пару долларов.

Вторым после дворянской «вольности» импульсом к зарождению свободомыслия стало новое представление о чувстве собственного достоинства. Раньше в России достоинство всегда ассоциировалось с общественным статусом и высочайшей милостью: кого власть больше ценит, тот и более достойный человек, а коли власть прикажет выпороть, это больно, но не зазорно, лишь бы потом простили. Петр Первый запросто лупил своих вельмож палкой, Шешковский кулуарно сек провинившихся кавалеров в своей Тайной экспедиции, Павел за малейшую провинность лишал дворянства и предавал порке.