Я ответил, что постараюсь оправдать доверие Родины и выполнить его, товарища Сталина, приказы. Мне были вручены бумаги, и Сталин приказал дежурному генералу отправить меня на самолете, простился и пожелал мне удачи. Эта встреча служила мне путеводной звездой в самые тяжелые дни войны и послужит ею на всю жизнь».
И человека, влюбленного в вождя, заподозрили в намерении совершить террористический акт против Сталина? С помощью лошади?.. Но в той атмосфере послание Абакумова не показалось безумным.
Гаррисон Солсбери в марте 1949 года прибыл в Москву корреспондентом «Нью-Йорк таймс»: «По моей обычной дурацкой манере я начал слать письма или названивать всем, с кем встречался в Москве в годы войны. Я ни до кого не дозвонился и не получил ни от кого ответа. А когда наталкивался на знакомых на улице, они делали вид, что меня не заметили. Контакт с американским «шпионом» мог стать фатальным».
Американцам — сотрудникам посольства и их женам — не рекомендовалось в одиночку гулять по улицам Москвы. Да никто и не гулял, что за радость бродить под присмотром?
«Шпиками были жалкого вида молодые люди двадцати — тридцатилетнего возраста, — вспоминал Солсбери. — В результате одинакового обучения они все были похожи друг на друга. Они носили одинаковые непромокаемые плащи, велюровые шляпы и тяжелые ботинки. В один из первомайских дней я стоял на Красной площади и заметил тридцать или сорок шпиков, все в новых бордовых или зеленых велюровых шляпах, в новых желтых ботинках на толстой подошве и новых серых плащах — несомненно, подарок от министерства к майским праздникам».
Известный американский дипломат и специалист по России Джордж Кеннан был назначен послом в СССР 27 декабря 1951 года. Он приехал в Москву 5 мая 1952 года. Поразился откровенной враждебности к Соединенным Штатам. К Сталину он не попал. В отличие от военных времен вождь больше не принимал американских послов. Даже те, кому раньше разрешалось общаться с дипломатами, исчезли. Джорджу Кеннану особенно было обидно, что советские власти так пренебрежительно относятся к человеку, влюбленному в Россию.
Посол писал в Вашингтон президенту Гарри Трумэну: «Мы настолько отрезаны, стеснены запретами и нас настолько игнорирует советское правительство, что это выглядит так, будто вообще прерваны дипломатические отношения».
Ранним утром 19 сентября 1952 года Джордж Кеннан улетел из Москвы в Лондон на совещание американских дипломатов. Самолет совершил промежуточную посадку в Западном Берлине. В аэропорту Темпельхоф его ждали три корреспондента. Один из них поинтересовался у американского посла, как ему живется в Москве.
— Когда началась война, я работал в американском посольстве в Берлине, и нас интернировали, — ответил Кеннан. — Так вот в Москве к нам относятся примерно так же, как нацисты относились к интернированным дипломатам. Разница лишь в том, что в Москве мы можем выходить из дома и ходить по улицам под охраной.
26 сентября 1952 года «Правда» обвинила американского посла в злонамеренной лжи и клевете. МИД объявил его нежелательным лицом — persona non grata. Кеннан не смог вернуться в Советский Союз. Американские дипломаты остались без посла.
Гаррисон Солсбери пытался разгадать намерения советских властей:
«По всей видимости они собираются провести процессы, связанные с американскими шпионами (то есть корреспондентами), под которые подпадают пять журналистов, еще остающихся в Москве. Поскольку я также являюсь потенциальным мясом для этого жаркого, мне очень хочется надеяться, что кремлевские повара замышляют нечто иное. Но странные вещи происходят в этом странном государстве».
Чутье не изменило Солсбери. Не зря ноябрь 1952 года запомнился ему «мрачным, гнетущим временем, периодом напряженной тишины, сквозь которую пробивались незнакомые звуки, предвещавшие тревожные события».
К концу года Сталин стянул воедино три главных узла: изменники в Министерстве госбезопасности, врачи, убивающие руководителей партии, и Соединенные Штаты, которые готовят новую мировую войну.
Хозяин страны творил заговор, в реальность которого все должны были поверить.
Теперь, когда все линии сошлись воедино, решил вождь, настало время раскрыть советским людям глаза на то, какие подлые и коварные враги орудуют у них дома, и какой могущественный враг за границей им помогает.
Линия девятая. Врачи-убийцы
13 января 1953 года «Правда» опубликовала сообщение ТАСС «Арест группы врачей-вредителей» и на первой полосе редакционную статью «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Советские люди узнали, что органами госбезопасности «раскрыта террористическая группа врачей, ставившая своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям СССР».
В сообщении перечислялись арестованные врачи — шесть еврейских фамилий, три русские.
«Большинство участников террористической группы, — говорилось в сообщении ТАСС, — были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой…
Арестованный Вовси М.С. заявил следствию, что он получил директиву «об истреблении руководящих кадров СССР» из США от организации «Джойнт» через врача Шимелиовича и еврейского буржуазного националиста Михоэлса. Другие участники террористической группы (Виноградов В.Н., Коган М.Б., Егоров П.И.) оказались давнишними агентами английской разведки».
Проект заявления ТАСС о деле врачей-убийц обсуждался в ЦК КПСС 9 января 1953 года. Главный редактор «Правды» Дмитрий Шепилов представил Сталину и текст редакционной статьи для своей газеты, которая должна была на понятном народу языке растолковать все происходящее. Вождь ее самолично выправил.
Заявление ТАСС, адресованное всему миру, было выдержано в относительно спокойной тональности. Зато «Правда», не стесняясь, писала о «рабовладельцах-людоедах из США и Англии». Главное, что предстояло осознать советским людям, умещалось в короткой формуле: арестованы врачи — агенты США и Англии, которые готовят войну.
Началась всесоюзная кампания по выявлению убийц в белых халатах. Местные органы госбезопасности и партаппарат получили указание докладывать в столицу о реакции населения и самим проявить инициативу. Скажем, в Кузбассе управление госбезопасности информировало обком партии, что население области требует «применить к врачам-отравителям высшую меру наказания». Первый секретарь Кемеровского обкома Михаил Ильич Гусев сообщил в ЦК: «Горячим гневом полны сердца трудящихся Сталинского Кузбасса. Они требуют применения высшей меры наказания в убийцам, скрывающимся под белыми халатами».
Хозяин области выразил пожелание начальнику управления госбезопасности полковнику Николаю Федоровичу Илясову: «Незамедлительно вскрыть преступную группу среди врачей в городе Сталинске». Сталинск — ныне Новокузнецк.
Чекисты о такой группе не подозревали, но указание исполнили. Полковник Илясов 16 января командировал одного подполковника и двух майоров госбезопасности из областного управления в помощь горотделу (см. сборник «Служение Отечеству. Воспоминания, статьи, документы», том II, Кемерово, 2005). Совместными усилиями они раскрыли в Сталинске отделение «сионистской организации «Джойнт», связанной с американскими спецслужбами». Арестовали троих медиков из Института усовершенствования врачей — всех с еврейскими фамилиями.
Страну охватила настоящая истерия. Люди отказывались лечиться, принимать лекарства. Каждый врач был под подозрением.
Академик Борис Васильевич Петровский, один из крупнейших советских хирургов и будущий министр здравоохранения, вспоминал, что в день, когда появилось сообщение о врачах-убийцах, он собрал коллег-хирургов и они решили отменить все назначенные на этот день операции. В палатах больные жарко обсуждали сообщение ТАСС. Петровский сказал больным, что в его коллективе вредителей нет, тем не менее, учитывая происходящее, решено отменить операции. Больные твердо ответили:
— Мы вам верим и просим операции не отменять.
В советском представительстве в Париже посольского врача посадили под домашний арест, хотя ее муж был сотрудником госбезопасности. А тут, как назло, заболел заместитель министра иностранных дел Андрей Андреевич Громыко, который находился в Париже проездом. Пришлось все-таки позвать врача. Она осмотрела больного — грипп. Протянула Громыко лекарство. Будущий министр резко отстранил ее руку:
— Вашего лекарства я принимать не буду!
Детский писатель Корней Иванович Чуковский беседовал с женой классика советской литературы Леонида Леонова Татьяной Михайловной. Она жаловалась, что после сообщения о «врачах-вредителях» невозможно обратиться к медикам:
— Вы же понимаете, когда врачи объявлены отравителями… Нет и доверия к аптекам; особенно к Кремлевской аптеке: что, если все лекарства отравлены?!
Чуковский ошеломленно записал в дневнике: «Оказывается, были даже в литературной среде люди, которые верили, что врачи-отравители!!!»
Чекисты обещали порадовать руководство новыми трудовыми успехами.
16 января 1953 года секретарь парткома № 1 МГБ СССР Сергей Тимофеевич Аставин (в войну первый секретарь Ивановского и Владимирского обкомов комсомола, а в будущем посол в Исландии и на Кипре) обратился к секретарю ЦК Маленкову:
«В связи с опубликованием в газете «Правда» материалов о разоблачении шпионов и убийц под маской профессоров-врачей коммунисты и сотрудники оперативных управлений и отделов МГБ СССР отмечают совершенно правильную суровую критику в адрес органов государственной безопасности, которые вовремя не вскрыли террористической организации среди врачей. Одновременно многие товарищи сообщают о недостатках в работе и о фактах ротозейства и беспечности.
В 5-м управлении и инспекции министерства отдельные коммунисты говорили о том, что работники бывшего Главного управления охраны тт. Масленников, Гузанов, Диваков во многом повинны в том, что в Лечебно-санитарном управлении Кремля длительное время безнаказанно орудовали агенты американской и английской разведок, однако до сих пор они не понесли ответственности за проявленную политическую беспечность….
В парторганизациях Главного управления охраны на железнодорожном и водном транспорте, Управления по разведке высказывалось мнение о том, что в органах МГБ работает еще немало лиц еврейской национальности, на которых имеются серьезные компрометирующие материалы, однако они переводятся с места на место, а вопрос об увольнении их из органов не решается».
Ничто, пожалуй, в ту пору не производило на мир более зловещего впечатления, чем дело арестованных в Москве врачей.
14 января 1953 года Госдепартамент США получил шифртелеграмму поверенного в делах в Москве Джейка Бима, который писал: «дело врачей» — хладнокровная фальсификация с определенными политическими целями».
Конечно, кое-какая информация о происходившем в Советском Союзе просачивалась за железный занавес. Что-то рассказывали иностранные корреспонденты, работавшие в СССР, что-то убежавшие из страны недавние чиновники или разведчики. Но многие американцы и европейцы просто отказывались верить, что это возможно.
В Вашингтоне на заседании комиссии конгресса США по расследованию антиамериканской деятельности известная писательница Айн Рэнд описывала жизнь в Советском Союзе при Сталине.
— Так что, в России теперь никто не улыбается? — недоверчиво спросил ее один из конгрессменов. — Вы нарисовали уж очень мрачную картину.
— Людям в свободной стране, — ответила Рэнд, — невозможно представить, каково жить при тоталитарной диктатуре. Я могу рассказать вам это в подробностях. Но вам это трудно представить, потому что вы — свободный человек.
История с арестованными врачами стала потрясением и вызвала массовое возмущение. Врачам не предъявляли подобных обвинений со времен Средневековья. Видные американцы призвали только что вступившего в должность президента Дуайта Эйзенхауэра выступить против государственного антисемитизма в Советском Союзе. Элеонора Рузвельт, вдова президента Франклина Делано Рузвельта, требовала проявить решительность:
— Во время гитлеровского господства цивилизованный мир, неспособный поверить, что массовое истребление может стать реальностью, мало сделал, чтобы остановить его. Памятуя об этом ужасном опыте, мы не имеем никаких оснований для промедления.
Ответ Москвы не заставил себя ждать. 17 февраля 1953 года Сталин пригласил на беседу мало кому известного индийского политика доктора Сайфутдина Китчлу. Тот пересказал сталинские слова корреспонденту «Нью-Йорк таймс» в Москве Гаррисону Солсбери. По его словам, вождь предупреждал Запад:
— Если разразится война, Англия будет сметена. В случае войны будет плохо и России, и Соединенным Штатам. Но она окажется фатальной для Англии. Англичане не сумеют поддержать Соединенные Штаты в войне. Как и Франция. Им придется порвать с США.
Это была недвусмысленная угроза.
«Трижды в феврале Сталин выходил из своего уединения, чтобы встретиться с иностранцами: аргентинским послом Браво, индийским послом Меноном и лидером движения за мир в Индии доктором Китчлу, — писал Солсбери. — Все говорили о «прекрасном здоровье» Сталина, его живом уме, его умении быстро схватывать суть явлений. Позже Менон рассказал мне, что во время беседы Сталин что-то рассеянно рисовал в блокноте красным карандашом. Это были изображения волков, много, много волков. Сталин и говорил о волках. Сказал, что русские крестьяне знали, как обращаться с волками — они их уничтожали.
Февраль кажется самым длинным месяцем. Беспросветные, темные дни с холодным ветром, серым небом, падающим день за днем снегом, когда женщины в серых ватниках и серых платках чистят улицы ведьмиными метлами, а коридоры «Метрополя» делаются все мрачнее и в их углах появляются призраки. Жизнь замирает, надежда исчезает. Я действительно ощущал нечто апокалиптическое в московской атмосфере. Во рту появился металлический привкус страха».
В последний сталинский месяц, казалось, дело врачей и все остальные дела затормозились. На самом деле допросы арестованных продолжались до самой смерти вождя. Врачей обвиняли во вредительском лечении детей Сталина — Василия и Светланы.
Следователь допрашивал академика Владимира Виноградова:
— Вы привлекались к лечению Василия Иосифовича и наносили своими преступными действиями вред его здоровью. Станете ли вы отрицать это?
— Я имел отношение к лечению Василия Иосифовича начиная с тридцатых годов. Однако его здоровью я не вредил. В послевоенные годы у Василия Иосифовича наблюдалось психическое заболевание. Несмотря на то, что он неоднократно находился на излечении в санатории «Барвиха», его здоровье все же ухудшилось, и в последнее время заболевание обострилось, наблюдалось сильное психическое расстройство.
— Но следствию известно, что именно вы усугубляли заболевание Василия Иосифовича. Говорите, как было в действительности…
Следователи не сомневались, что получат нужные показания. Начальник внутренней тюрьмы МГБ полковник Александр Николаевич Миронов объяснил, как они действовали:
— О применении наручников и избиения в отношении определенных арестованных мне обычно звонили начальники следственных отделов управлений. В каждом случае я проверял эти указания, звонил соответствующим заместителям министра. Убедившись, что указание исходит от замминистра, я давал указания надеть наручники или провести избиение. При применении физического воздействия к арестованным я все время присутствовал. Били резиновыми палками.
Вождь не удовлетворялся достигнутым. Он искал все новые ниточки и сплетал все новые узоры. Такое вот у него было рукоделье.
Следственная часть МГБ по особо важным делам работала с полной нагрузкой. Помогали оперативники из 11-го отдела 5-го управления МГБ, которые вели чекистскую работу среди медицинских работников. Следователи спешили с врачами: скорее надо было получить сведения, на какую разведку они работали, и готовить большой процесс. Арестованному профессору Якову Львовичу Раппопорту следователь с профессиональной обидой в голосе говорил:
— Ну что же вы даете такие показания? С ними же нельзя выйти на открытый процесс!
Планы, судя по всему, вынашивались большие. В январе 1953 года президиум ЦК принял решение о строительстве новых лагерей на 150–200 тысяч заключенных. Для кого они предназначались? В решении президиума говорилось: для «особо опасных иностранных преступников». Не было столько иностранцев в стране!
Руководил следственной машиной заместитель министра госбезопасности Михаил Дмитриевич Рюмин, понравившийся вождю. Но ничтожному Рюмину участие в большой интриге принесло лишь миг счастья.
Сталин приблизил малограмотного Рюмина, потому что тот был его творением — не думающий, не сомневающийся. Из тех, кто не только исполняет любые приказы вождя, но и самостоятельно выявляет и уничтожает врагов. Но работник он был бездарный, поэтому карьера Рюмина оказалась недолгой.
Он радостно доложил Сталину, что профессор-терапевт Владимир Харитонович Василенко скрыл свое участие в антипартийной оппозиции, но он, Рюмин, негодяя разоблачил. Сталин сразу увидел, что этот дурак только все дело испортит. Написал Рюмину: нас не интересует политическая биография Василенко. Какое это имеет значение? Нам нужно знать, на какую иностранную разведку он работает, кто ему дает указания. Ради этого все и затевалось!
13 ноября 1952 года Рюмин отправил Сталину пространную записку о своей работе. Вождь разозлился: его выдвиженец не оправдал доверия. Не справился. В тот же день подписал постановление Совета министров:
«Правительство несколько раз указывало как министру государственной безопасности, так и особенно нач. следственной части по особо важным делам МГБ СССР, что при расследовании таких важных, связанных с иностранной разведкой антисоветских дел, как дело о вражеской работе Абакумова и дело о террористической деятельности врачей из Лечсанупра, нельзя ограничиваться выяснением частностей и формально-юридической стороны дела, а нужно добираться до корней дела, до первоисточника преступлений.
Однако несмотря на эти указания Правительства, следственная часть по особо важным делам ввиду порочной установки ее начальника тов. Рюмина оказалась неспособной выполнить эти указания Правительства, и оба упомянутых выше дела все еще остаются нераскрытыми до конца».
Рюмина выставили из МГБ. Перевели в Министерство государственного контроля старшим контролером.
Все эти безумные игры велись на фоне отчаянного положения страны. 1 ноября 1952 года первый секретарь Ярославского обкома Владимир Васильевич Лукьянов обратился к секретарю ЦК и заместителю главы правительства Маленкову:
«Особо тяжелое положение сложилось в четвертом квартале текущего года с мясом, колбасными изделиями, животным маслом, сахаром, сельдями, сыром, крупой и макаронными изделиями. Торговля указанными товарами проходит с большими перебоями при скоплении очередей. По большинству товаров фонды из квартала в квартал снижаются».
В 1952 году в Советском Союзе молока и молочных продуктов потребляли в два раза меньше, чем в США, мяса, рыбы, сахара — в три раза, фруктов — в пять раз. А вот потребление хлеба и картофеля было выше в четыре раза.
А вождь торопил чекистов. 27 января 1953 года министр госбезопасности Игнатьев отправил вождю спецсообщение:
«Докладываю вам, товарищ Сталин, что после болезни я приступил к работе… Мы сосредоточиваем все внимание и усилия на том, чтобы на основе честного выполнения решений ЦК и Ваших указаний в короткий срок навести порядок в работе органов МГБ, покончить с благодушием, ротозейством, трусостью и укоренившимися среди многих работников привычками жить былой славой».
Показания привезенного из Китая белоэмигранта Ивана Ивановича Варфоломеева были тем самым элементом, которого так не хватало в общей картине этого невероятного заговора — он соединял внутреннего врага с внешним. Его посадили бы на скамью подсудимых одновременно с врачами-убийцами. И он бы рассказал, что Соединенные Штаты собирались начать войну против Советского Союза с уничтожения самого Сталина.
Но даже поверхностная проверка показала: публичный процесс не получается. Малограмотные следователи МГБ, от которых никогда не требовали профессиональной работы, плохо сляпали дело Варфоломеева.
Выяснилось, что американский олигарх Ламота Дюпон, который будто бы финансировал «план внутреннего удара», давно умер. Американский генерал Джон О’Дэниэл, который по словам следователей, взялся своими руками убить вождя, покинул Москву, поэтому никак не мог участвовать в теракте.
План, любовно выношенный в МГБ, рушился. Варфоломеева предложили просто расстрелять. Но Сталин не спешил его казнить, запасливый вождь сказал министру госбезопасности Игнатьеву: пусть Варфоломеев посидит, еще пригодится.
Но для публичного процесса, или депортаций, или вообще каких-то акций, важных для обработки общественного мнения, не хватало материала! Оттого вождь и злился на своих подручных в те месяцы. Сталин ощущал, что его историческое время истекает. И когда оставался буквально шаг для реализации столь масштабного замысла, бренное тело подвело вождя. Он ушел в мир иной.
Поскольку вождь ни с кем не делился своими замыслами, то в истории осталось лишь «дело врачей». А все остальное — придуманный им грандиозный заговор с целью подготовить страну к новой войне — как бы исчезло. Кроме глубоко укоренившихся представлений о том, что Америка — главный враг.
«План внутреннего удара», сконструированный кудесниками из следственной части МГБ по особо важным делам, пропал втуне. Не понадобился. Ивана Варфоломеева, который должен был раскрыть миру этот план, 10 сентября 1953 года отправили на тот свет. Полвека спустя, в 2002 году, он был реабилитирован.
А вот бывшего замминистра госбезопасности Рюмина и других следователей после смерти Сталина обвинили в том, что они собирались устроить открытый процесс над Варфоломеевым, а это «нанесло бы ущерб Советскому Союзу». Полковника Рюмина арестовали сразу после смерти Сталина, через год расстреляли, с других сорвали погоны.
Иначе говоря, новые руководители страны понимали: обнародование безумного «плана внутреннего удара» выставило бы советскую власть на посмешище. Но, пожалуй, только за границей. Собственные сограждане бы поверили. Верили же во все остальное.
Часть вторая
Уход вождя
Одиночество в смертный час
Вождь сильно сдал в конце 1952 года.
Александра Николаевича Шелепина, нового комсомольского вожака — его после ХIХ съезда сделали первым секретарем ЦК ВЛКСМ, как положено, представили Сталину.
К встрече с вождем его основательно готовили. Председатель внешнеполитической комиссии ЦК Ваган Григорьевич Григорьян наставлял комсомольского секретаря:
— Докладывать надо очень кратко — пять-семь минут. Сказать главным образом о международном молодежном движении.
Шелепина отвели и к Маленкову, который так его напутствовал:
— Имей в виду, он почти ничего не слышит, поэтому надо говорить громко, даже кричать. Во-вторых, когда придешь к нему в кабинет, ничего в руках не держать: ни папок, ни бумаг.
Шелепин открыл дверь, зашел и очень громко произнес:
— Здравствуйте, товарищ Сталин!
Вождь склонился над столом, молчал. Шелепин подошел вплотную и закричал:
— Здравствуйте, товарищ Сталин!
Тот поднял глаза и пальцем показал: садись. Шелепин сел. Начал докладывать — вождь встал. Гость начал привставать. Вождь махнул рукой — сиди. Новый первый секретарь ЦК ВЛКСМ доложил обстановку в международном молодежном движении. Он выслушал. Вопросов не задавал. Сказал:
— Вам надо войти членом в общесоюзный славянский комитет. Это очень важная организация.
— Хорошо, товарищ Сталин.
— Ну, все, спасибо.
Шелепин встал:
— До свидания, товарищ Сталин.
Вождь не ответил.
«В последний раз я видел Сталина вблизи, — вспоминал Михаил Иванович Халдеев, тогда первый секретарь московского горкома комсомола, — 21 января 1953 года на торжественном заседании, посвященном годовщине со дня смерти В.И. Ленина. Затылок Сталина был уже явно склеротический, весь в красных прожилках, волос мало, они отдавали рыжеватым цветом. Меня удивил его низкий лоб — совсем не такой, как изображали на портретах. В руке он держал карманные часы и каждые семь-восемь минут подзывал к себе Маленкова, чтобы спросить, как долго будет продолжаться доклад. Видно было, что Сталин плохо себя чувствует, ему тяжело дается пребывание на людях».
Внешних признаков недомогания у него до последнего времени не наблюдалось, вспоминал Шепилов. По-прежнему полночи проводил за трапезой. Не ограничивая себя, ел жирные блюда. Перед ужином выпивал пару рюмок коньяку и переходил на грузинские вина. Этикетки на бутылках были не заводские, а напечатаны на машинке.
В последние годы старался побольше отдыхать. Заботился о себе. Соратники полагали, что он здоров.
А чем же он болел?
Он дважды перенес тиф. Вероятно, в ссылке заразился туберкулезом. Правое легкое сильно пострадало, он тяжело дышал и говорил тихим голосом. Возможно, поэтому избегал публичных выступлений. Его мучили простуды, ангины с высокой температурой, поносы (иногда он буквально не мог далеко отойти от туалета). Его лечил видный отоларинголог Борис Сергеевич Преображенский, который с 1932 года был консультантом Лечебно-санаторного управления Кремля. В 1952-м академика Преображенского арестовали по «делу врачей».
Судя по тому, что с середины 30-х к нему стали приглашать известного профессора-кардиолога Владимира Никитича Виноградова, вождь страдал от высокого давления, атеросклероза. Виноградов известен трудами по диагностике и лечению инфаркта миокарда. В 1952 году его тоже посадили как «врача-вредителя».
Светлана Аллилуева вспоминала об отце:
«В годовщину Октября осенью 1952 года я поехала к нему на дачу со своими детьми… Кажется, он был доволен вечером и нашим визитом. Как водится, мы сидели за столом, уставленным всякими вкусными вещами — свежими овощами, фруктами, орехами. Было хорошее грузинское вино, настоящее. Деревенское, — его привозили только для отца последние годы, — он знал в нем толк… Это был вообще единственный раз, когда я была вместе с отцом и своими двумя детьми.
И потом я была у него 21 декабря 1952 года, в день, когда ему исполнилось семьдесят три года. Тогда я видела его в последний раз. Он плохо выглядел в этот день. По-видимому, он чувствовал признаки болезни, может быть, гипертонии. Обычное застолье, обычные лица, привычные разговоры, остроты, шутки многолетней давности. Странно — отец не курит. Странно — у него красный цвет лица, хотя он обычно всегда бледен (очевидно, было уже сильно повышенное давление)».
Многие годы он почти непрерывно курил трубку. Шепилов однажды озабоченно сказал:
— Товарищ Сталин, вы так много курите. А ведь вам, наверное, нельзя?
— Вы невнимательны, — ответил Сталин, — я же не затягиваюсь. Я просто так: пых-пых. Раньше затягивался, теперь не затягиваюсь.
В последний год неожиданно бросил курить и очень гордился этим…
Официальных заседаний бюро президиума ЦК после ХIХ съезда он не собирал.
«Когда Сталин приезжал с ближней дачи, он обзванивал нас через секретариат, и мы приходили в его кабинет в Кремле, а чаще всего в кино, — рассказывал Хрущев. — Смотрели картины и попутно в перерывах обсуждали те или иные вопросы. После кино Сталин, как правило, объявлял, что надо идти покушать. В два или в три часа ночи, все равно, у Сталина всегда это называлось обедом.
Садились в машины и ехали к нему на ближнюю дачу. Там продолжалось «заседание», если так можно сказать. Собирались в таком составе: Сталин, Берия, Маленков, Хрущев. Не всегда присутствовал на таких узких заседаниях — ужинах или обедах Булганин, еще реже присутствовал Каганович, а Ворошилова почти никогда не приглашали».
Близкие к нему люди не могли не замечать перемен в его поведении. Он стал еще подозрительнее. Вождь существовал в мире уголовных преступников. Если он убивал, то почему же его не могли убить?
«Когда мы ехали из Кремля на «ближнюю дачу», — вспоминал Хрущев, — то стали вдруг петлять по улицам и переулкам Москвы… В машину со Сталиным обычно садились Берия и Маленков. Я чаще всего садился в одну машину с Булганиным. Я спрашивал потом тех, кто сидел со Сталиным: «Чего вы петляли по переулкам?» Они отвечали: «Ты нас не спрашивай. Не мы определяли маршрут. Сталин сам называл улицы. Говорил: повернуть туда, повернуть сюда, ехать так-то, выехать туда-то…»
Боялся покушений. Если можно было организовать убийство Троцкого, то почему кто-то не возьмется организовать убийство Сталина? Потому в последние годы на ближней даче сменил охрану и прислугу. Убрал людей, связанных с теми, кого он выгнал, ведь они могли затаить ненависть и отомстить. Расстался со своим многолетним помощником Поскребышевым и начальником охраны Власиком, потому что подозревал, что они делились информацией с Берией. А он этого не хотел. Понимал: Берия — не тот человек, который, когда за ним придут, возьмет зубную щетку и позволит увезти себя в Лефортово. Вот и не желал, чтобы Лаврентий Павлович успел приготовиться к аресту.
Сталин избавлялся от тех, кто потерял хватку, успокоился, не видел, сколько вокруг врагов, словом, не годился для нового большого террора. Устранял и тех, кто в принципе мог быть опасен. Исходил из того, что удар нанесет тот, кто рядом.
Отдыхая на юге, Сталин вдруг спросил одного из своих лечащих врачей:
— Доктор, скажите, только говорите правду: у вас временами появляется желание меня отравить?
От испуга и растерянности доктор не знал, что ответить. Посмотрев на него внимательно и убедившись, что этого человека ему опасаться не следует, вождь добавил:
— Я знаю, вы, доктор, человек робкий, слабый, никогда этого не сделаете. Но у меня есть враги, которые на это способны…
На его даче постоянно появлялись все новые запоры и задвижки. Вокруг столько охраны, а он боялся… Спать всякий раз ложился в другой комнате: то в спальне, то в библиотеке, то в столовой. Задавать вопросы прислуга не решалась, поэтому ему стелили сразу в нескольких комнатах.
В 1943 году сын наркома авиационной промышленности Алексея Ивановича Шахурина шестнадцатилетний Владимир, обезумев от страсти, выстрелил в любимую девушку — дочь дипломата Константина Александровича Уманского, назначенного послом в Мексику. Юноша не хотел расставаться с любимой. Это случилось на ступенях лестницы Большого Каменного моста. Второй выстрел Шахурин — младший сделал в себя.
Пистолет Владимир Шахурин взял у одного из сыновей Анастаса Микояна — Вано. Завели уголовное дело. Поручили его Льву Шейнину, широко известному своими детективными рассказами, а в ту пору начальнику следственной части прокуратуры Союза СССР.
Лев Шейнин вел себя деликатно с детьми столь высокопоставленных родителей. Но доложили Сталину, которому не понравилось, что у кремлевских детей оказалось в руках оружие. Зачем им пистолеты? Не собираются ли они совершить террористический акт? Убить вождя?
Следствие передали из прокуратуры в наркомат госбезопасности. Кремлевскими детьми занялся начальник следственной части по особо важным делам НКГБ комиссар госбезопасности Лев Влодзимирский. Он соорудил дело «юношеской антисоветской организации» и арестовал двадцать восемь молодых людей. Среди них двоих детей Микояна — шестнадцатилетнего Вано и четырнадцатилетнего Серго, а также сыновей адъютанта Ворошилова генерал — лейтенанта Рафаила Павловича Хмельницкого и племянника Надежды Аллилуевой.
Анастас Иванович Микоян не посмел вступиться за детей, хотя для него семья имела огромное значение. Его сыновья просидели на Лубянке полгода. Дело было совсем пустое, поэтому они получили год ссылки. Отбыли ее в Сталинабаде (Душанбе) и вернулись в Москву. Сталин поинтересовался у Анастаса Ивановича:
— А где твои сыновья, которые были осуждены?
Микоян объяснил, что старший учится в Военно-воздушной инженерной академии имени Н.Е. Жуковского, а младший — в Институте международных отношений.
— А достойны ли они учиться в советском высшем учебном заведении? — с угрозой в голосе спросил Сталин.
По словам Степана Анастасовича Микояна, генерала, летчика-испытателя, Героя Советского Союза, отец «был уверен, что теперь его детей немедленно исключат, а, может быть, и арестуют (это был период новой волны репрессий). Но ничего не произошло. Видимо, Сталина что-то отвлекло и он забыл об этом».
Зная страхи вождя, следователи Министерства госбезопасности на всех процессах, даже над школьниками, включали в обвинительное заключение подготовку террористического акта против вождя.
21 июня 1948 года Сталин получил спецсообщение об аресте «террориста» художника Даниила Леонидовича Андреева, сына знаменитого писателя:
«Андреев пытался выяснить расположение дачи И.В. Сталина и подъездные пути к ней, но узнав, что дача усиленно охраняется, как он сам признал, от осуществления своего вражеского замысла в этом месте отказался. Андреев вынашивал мысль о покушении на И.В. Сталина в Государственном Академическом Большом театре во время спектакля или торжественного заседания…
Несколько раз ему удавалось видеть, как машина главы Советского правительства, направляясь в город, не доезжая до Арбатской площади, сворачивала направо в Большой Афанасьевский переулок и через Малый Афанасьевский, минуя памятник Гоголю, выходила на улицу Фрунзе. Он изучал возможность произвести выстрел из квартиры зубного врача на улице Арбат, дом 9, по автомашине главы Советского правительства».
Трудно сказать, в какой степени сам вождь верил в эти истории, а в какой считал нужным поддерживать накал репрессий. Он давным-давно оторвался от реальной жизни. Жил в совершенно ином мире. Не так-то просто понять, какие мысли его одолевали. Но страх за свою жизнь становился все сильнее.
В машину вместе с вождем садились двое охранников. Один занимал место рядом с водителем, второй устраивался на заднем сидении. Сталин всегда располагался между ними — на откидном сидении. Его сопровождали две машины с оперативным составом. В первой — начальник смены и три офицера. Во второй еще три офицера выездной охраны. В 1952 году появились первые аппараты радиотелефонной связи, очень громоздкие, их устанавливали в багажниках машин охраны.
«Когда я хотел перейти Арбат у Арбатских ворот, — пометил в дневнике писатель Юрий Олеша, — чей-то голос, густо прозвучавший над моим ухом, велел мне остановиться. Я скорее понял, чем увидел, что меня остановил чин милиции.
— Остановитесь.
Я остановился. Автомобили, покачиваясь боками, катились по направлению ко мне. Нетрудно было догадаться, кто сидит в первом. Я увидел черную, как летом при закрытых ставнях, внутренность кабины и в ней особенно яркий среди этой темноты — яркость почти спектрального распада — околыш. Через мгновение все исчезло, все двинулось своим порядком. Двинулся и я».
В последние годы своей жизни Сталин сам назначал маршрут движения и постоянно менял его. Полковник Новик из управления охраны вспоминал:
«К периоду, когда велось «дело врачей», относится такой случай. Однажды Сталин на пути с ближней дачи в Москву приказал водителю ехать не обычным маршрутом, а по старой, заброшенной, не очищенной от снега дороге через Воробьевы горы. Тяжелая машина забуксовала и зарылась в снег. Сталин был крайне недоволен и в сердцах сказал: «Вы возите меня по одному и тому же маршруту. Под пули возите!»
В последние месяцы жизни он перестал предупреждать даже личную охрану, куда едет. Садился в машину и только тогда говорил, куда направляется. Но охрана знала два его любимых маршрута: в Большой театр — слушать оперу или в Кремль — смотреть кино. На всякий случай и там, и там накрывали столик.
Однажды полковник Новик проверял посты в Большом театре. Появился Сталин, направлявшийся в свою ложу. Увидев накрытый столик в комнате перед ложей, спросил:
— Кто сказал, что я сюда приеду?
Новик объяснил. Сталин молча прошел в ложу.
Ближняя дача принадлежала к числу самых защищенных объектов в стране. Но Сталину никакие меры не представлялись достаточными. Терзаемый страхом, обычно ночь он проводил за работой: просматривал бумаги, писал, читал. Перед тем, как лечь спать, подолгу стоял у окна: нет ли на земле следов, не подходил ли кто-то чужой к дому? В последнюю зиму даже запрещал сгребать снег — на снегу скорее разглядишь следы.
«Приезжали на «ближнюю» дачу — там в дверях и воротах усиливаются запоры, — вспоминал Хрущев. — Появлялись всякие новые задвижки, затем чуть ли не сборно-разборные баррикады. Ну кто же может к Сталину зайти на дачу, когда там два забора, а между ними собаки бегают, проведена электрическая сигнализация и имеются прочие средства охраны?»
Колючая проволока, высокий двойной забор, между стенами забора деревянный настил, на котором дежурили часовые в специальной мягкой обуви. Мышь не могла проскочить мимо них. На внешнем обводе дачи, как на государственной границе, установили фотореле, которые срабатывали при любом движении. В основном реагировали на зайцев. Люди к даче не приближались. На внутренней территории дежурили настороженные офицеры управления охраны с собаками, срывавшимися с поводков.
«Главный дом, — рассказывал капитан Юрий Соловьев, — был соединен длинным переходом со служебным зданием, где размещалась кухня и жилые помещения — для коменданта дачи, дежурного офицера на пульте связи, двух прикрепленных, повара, подавальщиц, работников кухни, врача по диетическому питанию, подсобного рабочего, парикмахера».
Здесь же обитала и сержант госбезопасности Варвара Васильевна Истомина, которая с предвоенных времен служила на даче подавальщицей. Ей поручили приносить вождю еду и уносить грязную посуду. Ее образование ограничилось пятью классами школы и курсами подавальщиков физкультурного общества «Динамо». За многие годы вождь к ней привык. В июле 1952 года Истомина получила повышение — стала сестрой-хозяйкой главного дома ближней дачи.
С начала 1953 года Сталин уже мало чем интересовался, кроме дел МГБ. Хрущев рассказал, как они с Берией проходили мимо двери столовой сталинской дачи, и Лаврентий Павлович показал на стол, заваленный горою нераспечатанных красных пакетов. Это были документы особой важности, которые продолжали поступать умирающему Сталину. Видно было, что к ним никто не притрагивался.
— Вот тут, наверное, и твои пакеты лежат, — сказал Берия.
Уже после смерти Сталина Хрущев поинтересовался, как поступали с бумагами, ежедневно присылаемыми вождю. Начальник охраны признался:
— У нас был специальный человек, который вскрывал их, а потом мы отсылали содержимое обратно тем, кто присылал.
О том, что Сталин потерял интерес к происходящему и практически перестал работать, знали всего несколько человек. Остальные были уверены, что все идет по-прежнему.
27 февраля вождь приехал в Большой театр, где давали «Лебединое озеро». Приказал своему новому помощнику Малину соединить его с Маленковым, а тому велел на следующий день явиться на ближнюю дачу вместе с Берией, Булганиным и Хрущевым.
28 февраля в одиннадцать вечера гости прибыли. Когда подъезжали к деревянным воротам, офицер охраны приоткрывал дверцу машины, чтобы его можно было видеть, и называл фамилию — свою, а не члена президиума ЦК, которого сопровождал. Старший наряда охраны дачи выходил из калитки, чтобы взглянуть на пассажира. В ярком свете прожекторов лицо сидящего в машине было хорошо видно. Тем более, что офицеров, которые несли охрану ворот, о появлении гостей предупреждал дежурный.
Гости прошли в главный дом, а их лимузины отогнали к гаражу, рассчитанному на десять машин. Три бокса занимали авто сталинской охраны. Остальные предназначались для гостевых оперативных автомашин. Здесь же находились комнаты для сотрудников охраны, маленькая столовая, помещение для хранения оружия и сушилка для одежды.
Хозяин с гостями вместе поужинали.
«Пока гости ехали, в главном доме шла подготовка — сервировка предстоящего застолья, — рассказывал Юрий Соловьев. — Комендант дачи обычно был извещен о количестве ожидаемых гостей. Обслуживающему персоналу приходилось все переносить на подносах, преодолевая значительное расстояние от кухонной плиты в служебном доме по длинному переходу коридора в столовую. У многих из обслуживающего персонала появлялась профессиональная болезнь суставов рук от тяжести переносимого».
На столе расставляли приборы. Приносили коньяк, водку, сухие вина, пряности, травы, овощи, грибы. Хлеб пекли свой.
Капитан Соловьев:
«Обслуживающего персонала в зале во время обеда не было. Независимо от своего положения каждый из присутствующих на трапезе обслуживал себя сам. Обеденные первые блюда в больших фаянсовых судках располагались на отдельном столике, и здесь же, горкой, размещалась чистая посуда. Сталин первым наливал из судка в тарелку щи, суп или уху и с тарелкой шел к своему традиционному месту за столом. Позднее приносили второе, и каждый опять же самостоятельно выбирал блюдо. Чай наливали из большого кипящего самовара, стоявшего на отдельном столике. Чайник с заваркой подогревался на конфорке».
В ноябре 1951 года Сталин распорядился сменить министра внешней торговли Михаила Алексеевича Меньшикова. Его сын экономист Станислав Меньшиков уверял: «Отца наказали за так называемую банановую историю. Сталин был убежден, что бананы продлевают ему жизнь, и поэтому когда ему на стол положили подгнившие бананы, он возмутился и возложил вину на министра внешней торговли, хотя за обслуживание вождя непосредственно отвечала охрана».
В большой столовой стояли широкий полированный стол, рояль красного дерева, два дивана. На одном из них вождь и скончался 5 марта… Сталин любил музыкальные передачи по радио и слушал пластинки, которые привозили с завода грампластинок в Апрелевке. Выставлял оценку: «хор.», «снос.», «плох.» и «дрянь». Понравившиеся записи оставлял. У него был отечественный патефон с ручным заводом и большой автоматический проигрыватель, подаренный американцами в 1945 году.
В тот день Сталин находился в прекрасном расположении духа, выпил больше обычного. Гости разъехались после пяти утра. Хрущев вспоминал: «Когда мы вышли в вестибюль, Сталин, как обычно, вышел проводить нас. Он много шутил».
Вечеринка оказалась последней в жизни хозяина.
В обстоятельствах последних часов его жизни осталось много неясного. Но удалось установить, что Сталин в ту ночь не ложился спать. Когда его нашли, он был в одежде. И он не снял зубные протезы. Если бы он лег, обязательно бы их снял: всякий, кто носит зубные протезы, знает, почему это надо делать на ночь.
В десять утра сменились прикрепленные — так назывались офицеры личной охраны. Полковник Иван Васильевич Хрусталев сдал смену и отправился отдыхать. На дежурство заступили подполковник Михаил Гаврилович Старостин и подполковник Василий Михайлович Туков. Старостин служил в охране с 1937 года, Туков с 1935-го.
Сталин всегда вставал очень поздно. Он включал свет в комнате, и охрана знала, где он находится. Но в полдень он, как правило, уже поднимался. Когда Сталину что-то было нужно, вождь снимал трубку внутреннего телефона, и отзывался дежурный офицер. Он неотлучно находился у телефонного пульта, размещенного в одной из комнат служебного дома. Сюда же звонили из города.
А в тот день, 1 марта, офицеры напрасно ожидали какого-то сигнала. Вождь не звонил. Никого не вызывал. Ни о чем не просил. А сами в большой дом зайти не решались. Вождь запретил его беспокоить.
Из-за его собственных маниакальных страхов охрана и прислуга не смели нарушить запрет и войти к нему в комнату. Не знали, как поступить, сидели и ждали.
В половине одиннадцатого вечера, как всегда, фельдсвязь доставила из города почту. Ее полагалось вручать немедленно. Майор Петр Васильевич Лозгачев понес запечатанные пакеты вождю. Он тоже с довоенных лет служил в ведомстве охраны, в октябре 1952 года получил повышение — был назначен помощником коменданта дачи «Ближняя». Доставлять почту было его обязанностью.
Майор первым увидел впавшего в беспамятство вождя:
«Прошел одну комнату, заглянул в ванную комнату, осмотрел большой зал, но Сталина ни там, ни тут не было. Уже вышел из большого зала в коридор и обратил внимание на открытую дверь в малую столовую, из которой просачивалось электроосвещение. Заглянул туда и увидел перед собой трагическую картину. Сталин лежал на ковре около стола, как бы облокотившись на руку. Все во мне оцепенело. Он еще, наверное, не потерял сознание, но и говорить не мог. Я подбежал и спросил: «Товарищ Сталин, что с вами?» Он, правда, обмочился за это время и левой рукой что-то поправить хочет, а я ему: «Может, врача вызвать?» А он в ответ так невнятно: «Дз… Дз…» — дзыкнул и все. На полу валялись карманные часы 1-го часового завода, газета «Правда».
Сталин был без сознания и только хрипел.
Майор Лозгачев по внутреннему телефону призвал на помощь обоих прикрепленных — подполковника Старостина и Тукова. Вместе с ними прибежала и подавальщица-официантка объекта «Ближняя» сержант госбезопасности Матрена Ивановна Бутусова.
Она робко спросила вождя:
— Товарищ Сталин, вас положить на кушетку?
Показалось, он кивнул. Переложили его на большой диван, укрыли пледом.
Видимо, после отъезда гостей Сталин удалился в библиотеку. Здесь у него произошло внезапное кровоизлияние в мозг, и он не успел никого позвать. Потерял сознание и упал на пол у дивана. Так он и лежал несколько часов без медицинской помощи.
Прикрепленные, следуя инструкции, позвонили своему начальнику министру госбезопасности Игнатьеву, он же исполнял обязанности начальника управления охраны. Доложили, что нашли вождя на полу. Министр распорядился:
— Звоните товарищу Берии или товарищу Маленкову.
Дозвонились до Маленкова. Георгий Максимилианович был как бы старшим среди членов президиума ЦК. В два часа ночи он приехал на дачу, взяв с собой Берию. Один не решился! Офицеры доложили, что нашли Сталина на полу, подняли его и положили на диван. Теперь он вроде как спит.
В хорошо знакомой Маленкову и Берии малой столовой все было, как и день назад, когда они в последний раз приезжали на ближнюю дачу. В центре большой стол, чуть подальше — выход на застекленную веранду. Рядом спальня с ванной комнатой. Вождь лежал на диване, укрытый одеялом, и не реагировал на их появление. Отдыхает? Дремлет?
Гостям было сильно не по себе. Маленков с Берией даже не вошли в комнату: а вдруг Сталин проснется и увидит, что они застали его в таком положении? Поспешно уехали.
Утром сотрудники охраны доложили, что товарищ Сталин так и не пришел в себя. Тогда приехали уже втроем — Маленков, Берия и Хрущев. И только утром 2 марта у постели Сталина появились первые врачи — из Кремлевской больницы. К вечеру собрали лучших медиков Москвы. Все это были новые люди, потому что лечивших Сталина врачей почти всех арестовали. Медики ехали к вождю с дрожью в коленках — не были уверены, что благополучно вернутся домой.
Назначенный 27 января 1953 года министром здравоохранения (с поста директора Центрального института курортологии) Андрей Федорович Третьяков пояснил собравшимся врачам, что у вождя кровоизлияние в мозг с потерей сознания, речи, параличом правой руки и ноги. Сталин тяжело дышал, иногда стонал. В сознание не приходил.
Первый доставленный к Сталину доктор боялся взять его за руку, чтобы измерить пульс. Приехал министр госбезопасности Игнатьев и боялся войти в дом. Вождь был без сознания, а они все еще трепетали перед ним. Можно сказать, что в определенном смысле Сталин убил себя сам. Он создал вокруг себя такую атмосферу страха, что его собственные помощники и охранники не решились помочь ему в смертный час.
Вождь недвижимо лежал на диване в большой столовой, куда его перенесли охранники. Диван отодвинули от стены, чтобы врачам было удобнее подойти к пациенту. У дивана поставили ширму. В полночь начался консилиум. Назначили лечение, принятое в таких случаях, притащили столы, на которых разложили лекарства. Внесли медицинское оборудование.
3 марта утром врачи сказали Маленкову: летальный исход неизбежен.
Георгий Максимилианович, уже будучи на пенсии, рассказывал сыну Андрею:
— Я, Молотов, Берия, Микоян, Ворошилов, Каганович прибыли на ближнюю дачу Сталина. Он был парализован, не говорил, мог двигать только кистью одной руки. Слабые зовущие движения кисти руки. К Сталину подходит Молотов. Сталин делает знак — «отойди». Подходит Берия. Опять знак — «отойди». Подходит Микоян — «отойди». Потом подхожу я. Сталин удерживает мою руку, не отпуская. Через несколько минут он умирает, не сказав ни слова, только беззвучно шевеля губами.
Невозможно оспорить свидетельство участника событий, но, как говорят юристы, показания свидетеля не подтверждаются обстоятельствами дела. У Сталина случился инсульт, кровоизлияние в мозг. Он потерял речь. Правая половина тела была парализована. Несколько раз он открывал глаза, все бросались к нему, но не известно, узнавал ли он кого-то.
Берия въедливо допрашивал дежуривших у постели профессоров о малейших зигзагах в течении болезни. Похоже, соратников не покидала сосущая внутренняя тревога: кто знает, не выкарабкается ли Сталин, не преодолеет ли чудом болезнь?
Первое сообщение о болезни Сталина радио передало 4 марта в 6.30 утра.
Тем же утром под влиянием экстренных лечебных мер в ходе болезни Сталина как будто наступил просвет. Он стал ровнее дышать, приоткрыл один глаз, и присутствовавшим показалось, что во взоре его мелькнули признаки сознания. Более того, им почудилось, будто вождь хитровато подмигнул полуоткрывшимся глазом: ничего, мол, выберемся! Лаврентий Павлович как раз находился у постели. Увидев эти признаки возвращения сознания, он в страхе опустился на колени. Однако это продолжалось всего несколько мгновений.
К счастью для его соратников, Сталин так и не выздоровел.
В свой смертный час вождь был совершенно один. Как и все последние годы. Он даже детей не хотел видеть. Дочь и сын подолгу не могли попасть к отцу. А ведь не так уж Сталин был занят, время для полуночных застолий с подчиненными у него находилось.
Несмотря на кавказское происхождение, он был бесконечно холодным человеком. Прекрасно отдавал себе отчет в том, что делает. Его поступки диктовались трезвым и циничным расчетом. Он видел, что его решения не воспринимаются в стране так уж безоговорочно. Ему нужно было вселить во всех страх. Без этого система не работала. И вождь добился своего. От него исходил парализующий тело и душу страх.
Как выразился один из его подчиненных, Сталин на чувстве страха играл лучше, чем Паганини на скрипке. Ведь как он давал задания? Или сроки были нереальными, или приказ был отдан так, что как ни выполни, все равно будешь виноват.
Да были ли у него друзья?
Когда-то Молотов и Ворошилов наивно думали, что они с вождем друзья…
В юности Сталин познакомился с Сергеем Ивановичем Кавтарадзе, человеком фантастической судьбы. Выходец из дворянской семьи, он в восемнадцать лет присоединился к социал-демократам. Они дружили со Сталиным. Один год, с февраля 1922 по январь 1923 года, возглавлял правительство Советской Грузии. Но Кавтарадзе разделял взгляды Льва Троцкого, потому был исключен из партии и отправлен на поселение. Потом посажен. Отбыл первый срок — посадили вновь.
После смерти Сталина Кавтарадзе расскажет, что подписывал протоколы допросов, «находясь под постоянным действием невыносимых методов психического и физического воздействия — угрозы расстрелом, инсценировки расстрела, физическое и нервное изнурение, граничащее с умопомешательством, например, мне казалось, что у меня сохнет голова и сокращается череп».
В 1939 году его внезапно этапировали в Москву и доставили к наркому внутренних дел Берии. Лаврентий Павлович объявил, что его дело прекращено и он свободен. Кавтарадзе не поверил Берии. Но его с женой освободили, им дали жилье и работу. Возможно, в хорошую минуту Сталин вспомнил о друге своей юности. И неожиданно посетил старых друзей. Эта фантастическая история стала легендой. Вождь поздно вечером постучал в дверь коммунальной квартиры, в которой поселили Сергея Ивановича и Софью Абрамовну Кавтарадзе. Они просидели за столом полночи. После этого Сергея Кавтарадзе взяли на руководящую работу в наркомат иностранных дел. Он стал заместителем наркома, поехал послом в Румынию.
Сталин любил красивые жесты. За всю жизнь он совершил всего несколько подобных поступков, но о них десятилетиями говорила вся страна.
Любил ли он кого-нибудь?
У Сталина было трое детей. Сына Якова родила первая, рано умершая жена Екатерина (Като) Семеновна Сванидзе. Сына Василия и дочь Светлану родила покончившая с собой Надежда Аллилуева. Судьбы у всех — трагические.
На младших — Василия и Светлану — отец смотрел с сожалением. Дети не смогли пробудить в нем отцовскую любовь. Может быть, Сталину и вовсе не были доступны эти чувства. Василий после его смерти попал в тюрьму и умер нестарым человеком. Светлана бежала из страны.
Сын вождя
Через три недели после смерти вождя, 26 марта 1953 года, приказом министра обороны маршала Булганина генерал-лейтенанта авиации Василия Иосифовича Сталина уволили в запас без права ношения военной формы. А через месяц, 28 апреля, сына вождя, с которого раньше пылинки сдували, арестовали.
Постановление об аресте подписал начальник следственной части по особо важным делам Министерства внутренних дел генерал-лейтенант Лев Влодзимирский.
Почему с сыном Сталина поступили так сурово?
Происки Лаврентия Павловича, который мстил сыну за отца? Но Берию через два месяца самого арестовали, за ним последовал и генерал Влодзимирский, а Василий Сталин продолжал сидеть.
Его обвиняли в том, что он пьянствовал, «на работу не являлся. Доклады своих подчиненных принимал у себя на квартире или на даче. Насаждал в подчиненном ему аппарате угодничество». Но за это не сажают. Обвинили в разбазаривании государственных средств. Но и это не самое тяжелое преступление. Настоящее обвинение ему предъявили по печально знаменитой пятьдесят восьмой статье уголовного кодекса — антисоветские высказывания.
Судили его ускоренным порядком, принятым после убийства Кирова в декабре 1934 года: без адвоката и без прокурора. Это его отец придумал, чтобы поскорее отправлять на тот свет «врагов народа». Не думал, наверное, что это обернется против его собственного сына.
Дело Василия Сталина рассматривала военная коллегия Верховного суда и 2 сентября 1955 года приговорила его к восьми годам лишения свободы. Его должны были отправить в лагерь, но держали во Владимирской тюрьме, подальше от людей. За что же такое суровое наказание? За то, что в пьяном виде обещал пойти к иностранным корреспондентам и сказать все, что он думает о нынешних руководителях страны?
В приговоре записали: за незаконное расходование и присвоение государственного имущества (злоупотребление служебным положением при особо отягчающих обстоятельствах — статья 193-17 Уголовного кодекса РСФСР) и за «враждебные выпады и антисоветские клеветнические измышления в отношении руководителей КПСС и Советского государства» (а это уже смертельно опасная статья 58–10).
Его сестра, Светлана Сталина, вспоминает, что Василия арестовали после попойки с какими-то иностранцами. Потом уже, в ходе следствия, выплыли аферы, растраты, использование служебного положения. Следствие продолжалось два с лишним года. Чекисты арестовали адъютантов Василия, его сослуживцев, и те быстро подписали нужные следствию показания.
Но главное в другом — вернулись из мест не столь отдаленных люди, попавшие в тюрьму с легкой руки Василия Сталина. А это были не простые люди, а маршалы и генералы. Не только у крупных военных, но и у партийных руководителей действительно были основания ненавидеть младшего Сталина. Прежде всего, у всесильного Георгия Максимилиановича Маленкова, которому Василий Сталин едва не сломал карьеру.
В 1946 году Сталин разослал членам политбюро письмо, в котором говорилось, что в авиапромышленности вскрыты крупные преступления — промышленность давала авиации негодные самолеты, а командование военно-воздушных сил закрывало на это глаза. Считается, что это генерал авиации Василий Иосифович Сталин пожаловался отцу на плохие самолеты.
Куратором авиационной промышленности был член политбюро и секретарь ЦК Георгий Максимилианович Маленков. 4 мая 1946 года Сталин специальным постановлением политбюро лишил его должности секретаря ЦК:
«Установить, что т. Маленков, как шеф над авиационной промышленностью и по приемке самолетов — над военно-воздушными силами, морально отвечает за те безобразия, которые вскрыты в работе этих ведомств (выпуск и приемка недоброкачественных самолетов), что он, зная об этих безобразиях, не сигнализировал о них в ЦК ВКП/б/».
В Министерстве государственной безопасности уже стали собирать показания на Маленкова, готовясь к его аресту. Следователи, занимавшиеся авиационным делом, не без удовольствия говорили: «Маленков погорел». Маленков тоже ждал ареста. Но Сталин передумал и вернул Маленкову свое расположение.
Так что же, выходит, Василия Сталина наказали за то, что он в свое время жаловался отцу на генералов и партийных чиновников? Отомстили? Это одна причина. Есть другая — он перестал быть небожителем, и ему уже не позволялись те вольности, которые прощались сыну вождя.
Василия не любил военный министр маршал Булганин, с которым младший Сталин вел себя запанибрата, если не сказать по-хамски. После смерти вождя все изменилось, но Василий Иосифович продолжал разговаривать с Булганиным, да и с другими членами президиума ЦК так же, как и прежде.
Прилюдно сказал о Булганине:
— Убить его мало!
Слова Василия записывали и доносили руководству партии.
Василия Иосифовича вызвал начальник Главного управления кадров Министерства обороны генерал-полковник Александр Сергеевич Желтов, дал копию приказа об увольнении. Василий попросил дать ему какую-нибудь работу.
Булганин принял его. Предложил:
— Поедешь начальником аэроклуба в Моршанск?
Василий взорвался:
— Это должность для старшего лейтенанта. Я на нее не пойду.
Булганин сказал:
— Тогда у меня для тебя в армии места нет.
Видимо, был еще один мотив. Подсознательно, сажая младшего Сталина, члены президиума ЦК освобождались от мистического страха перед этим именем. Сталинского зятя — Юрия Андреевича Жданова, который заведовал в ЦК КПСС отделом, тоже выслали из Москвы. После смерти вождя беседу с ним провели сразу три секретаря ЦК — Суслов, Поспелов и Николай Николаевич Шаталин (только что избранный на эту высокую должность). Суслов поинтересовался:
— Где вы работали до аппарата ЦК?
— Был ассистентом в Московском университете.
— Видимо, вам целесообразно туда вернуться, — констатировал Суслов.
Но оставлять его в столице не хотели. Через неделю Жданова вызвали вновь, и Петр Поспелов сделал ему иное предложение:
— ЦК считает, что вам следует получить опыт местной партийной работы. Было бы полезно поработать в отделе науки Челябинского или Ростовского обкома.
Юрий Андреевич выбрал Ростов, где и остался. Больше его не трогали.
Первая жена Сталина умерла в 1907 году, через два месяца после рождения сына. Сталину некогда было им заниматься.
Когда Яков влюбился, отец запретил ему жениться. 19-летний юноша пытался покончить с собой — стрелял в себя. Остался жив, но пролежал в больнице три месяца. Сталин написал Надежде Аллилуевой:
«Передай Яше от меня, что он поступил, как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего».
Известна еще одна издевательская фраза, в сердцах брошенная отцом сыну:
— Ха, не попал!
Яков все-таки женился, уехал в Ленинград к Аллилуевым. Родилась девочка. Но она умерла совсем маленькой. После этого брак развалился. Яков вернулся к отцу. В 1930 году Яков Джугашвили поступил в Институт инженеров железнодорожного транспорта. В 1936 году получил диплом и назначение на московский завод ЗИС — завод имени Сталина. Познакомился с Ольгой Голышевой, приехавшей в Москву учиться. Однако брак с Ольгой так и остался не зарегистрирован. Когда она уже ждала ребенка, начались размолвки. Рожать Ольга уехала в Урюпинск к родителям. Яков туда не поехал, но по его настоянию сыну все-таки присвоили фамилию Джугашвили.
В 1937 году по совету отца Яков поступил в артиллерийскую академию. В 1938 году женился в третий раз на Юлии Мельцер. У них родилась дочка Галя. Яков Иосифович окончил Артиллерийскую академию имени Ф. Э. Дзержинского в мае 1941 года и получил назначение в 14-й гаубичный артиллерийский полк 14-й танковой дивизии.
23 июня 1941 года, на второй день войны, Яков Джугашвили отправился на фронт. Отец повидать его не пожелал. Дивизию, стоявшую под Москвой, перебросили на Западный фронт. 26 июня Яков отправил жене короткую открытку из Вязьмы, обещал написать подробнее, но уже не успел.
11 июля 1941 года немцы ворвались в Витебск. В результате сразу три наши армии оказались в окружении. В их числе 14-й гаубично-артиллерийский полк 14-й танковой дивизии, в котором командиром батареи служил старший лейтенант Джугашвили. Некоторые подразделения прорвались, и командование полка, не зная, что Джугашвили из окружения не вышел, представило его к ордену Красного знамени. Но награду Яков не получил. В Москве уже знали, что он в плену.
Он, как это делали многие, закопал документы, но 16 июля был взят в плен. Видимо, он поспешил признать себя сыном Сталина, боясь погибнуть в лагере. 17 июля ему разрешили (или его заставили) написать отцу короткое письмо, которое по дипломатическим каналам попало в Москву:
«Дорогой отец!
Я в плену, здоров, скоро буду отправлен в один из офицерских лагерей в Германии.
Обращение хорошее.
Желаю здоровья. Привет всем.
Яша».
Его фотографии использовались в немецких листовках, которые сбрасывались над расположением советских войск. В одной из них говорилось:
«По приказу Сталина учат вас Тимошенко и ваши политкомы, что большевики в плен не сдаются. Однако красноармейцы все время переходят к немцам. Чтобы запугать вас, комиссары вам лгут, что немцы плохо обращаются с пленными.
Собственный сын Сталина своим примером доказал, что это ложь. Он сдался в плен