Впервые с начала слушаний, нет, даже с того момента, когда я опосредованно познакомилась с Андреем Христофоровым благодаря телешоу, я вижу его улыбающимся. Да что там – сияющим!

– Да! – Он победно вскидывает кулак.

И тут же повторяет, словно стремясь донести смысл своего возгласа до нерусскоязычных зрителей:

– Йес!

Христофоров-старший что-то неуверенно говорит ему, в общем шуме его речь бесследно теряется, зато прекрасно слышны слова Христофорова-младшего:

– Все, папаша, теперь не отвертишься! – Он торжествующе хохочет и хлопает Игоря по плечу, притискивает его к себе, трясет и гладит по спине.

Христофоров-старший поднимает руки – всё, сдался! – и обнимает сына. Они что-то шепчут друг другу, и у Игоря, лицо которого я хорошо вижу, блестящие мокрые глаза.

Камеры хищно рыскают вокруг них, и я понимаю, что пора пустить в ход молоток и навести порядок в зале суда.

Порядок в жизни отца и сына Христофоровых, похоже, уже восстановлен.



– Ух, как это было!

Мы теснимся у нас на кухне. Я и Сашка сидим за столом, а Натка красуется на видном месте у плиты, где снова варятся вареники – мы налепили их с запасом. Нам с дочкой приходиться подбирать ноги, чтобы Натка по ним не потопталась: она в лицах изображает происходившее в суде.

– А молодец этот младший, – одобряет сестрица Андрея Христофорова. – Другой бы на его месте убился от разочарования, только представьте, какие денжищи от него уплыли! Меня бы, наверное, разорвало на тысячу кусочков!

– Вот ужас-то, ты и вся целая, одним куском, многовато места занимаешь, – ворчит Сашка, но видно, что она довольна.

У нас получается что-то вроде девичника для своих, родных. Уютные такие посиделки с хиханьками и сплетнями.

– Игорь, по-моему, сначала чуть не расплакался от огорчения, что Андрей не сын Гуреева, – продолжает Натка. – А потом все-таки расплакался от радости, что Андрей его сын. А журналисты явно ждали, что теперь Христофоровы уйдут, поджав хвосты, а они такие – фиг вам! И снова сели!

Натка показывает, как Христофоровы сели, сгибая колени и горделиво оглядываясь вокруг.

– И Андрей такой громко: «А давайте продолжим? Мы тоже хотим узнать, кому достанутся деньги не моего отца!»

– Серьезно, мам? Он так и сказал? – Сашка смеется и дергает меня за рукав. – Нет, а ты-то что? Почему у тебя в суде какой-то несостоявшийся наследник командовал, продолжать или не продолжать?

– А она растрогалась, – сдает меня с потрохами сестрица. – Нет, все-то видели – сидит Елена Владимировна такая суровая, бровки в ниточку, но я же знаю, когда она так морщит нос – когда пытается не разнюниться!

– Это действительно было очень трогательно, – оправдываюсь я.

– Ладно, а дальше что было? – торопит рассказчицу Сашка.

– А дальше выступила мадам из фонда…

– Француженка?

– Нет, наша, русская, но элегантная – жуть! – Натка задирает нос и проводит руками по бокам, вытягивая себя в струночку. – Такая тонкая, звонкая… И хи-итрая! Представь, она заранее подготовилась и до последнего ждала, чтобы представить выписку из медицинской карты Гуреева. А это была такая бомба!

– Какая? – Сашка устала от пантомимы, ей хочется уже все узнать и перейти к вареникам, поэтому вопрос она адресует мне.

– В возрасте девятнадцати Роберт Гуреев тяжело переболел скарлатиной. Для взрослых мужчин она весьма опасна, потому что нередко приводит к бесплодию, – осторожно объясняю я.

– То есть он вообще не мог иметь детей?! – изумляется Сашка.

– Ага, прикинь? – опять встревает Натка. – Мадам из фонда даже личного доктора Гуреева привела, прелестный такой дедулька, похож на профессора Преображенского. И он подтвердил, что – да, после девятнацати лет его пациент месье Гуреев уже не мог стать чьим-нибудь отцом!

– А какого ж тогда они это шоу устроили? – Сашка критикует действия французских адвокатов, объявивших поиск наследников.

– Во-первых, Гуреев мог успеть обзавестись ребенком и до девятнадцати, – отвечаю я.

– О, ты допускаешь такую возможность? – Дочь меня провоцирует. – А кто мне говорил – никакого секса, пока не получишь университетский диплом?

– Ты с ума сошла?! – шепчет мне Натка.

– Так, не путайте судью! – Атакованная с двух сторон, я повышаю голос. – Сейчас мы говорим о Гурееве и только о нем! Он был артистом, вел весьма… м-м-м… свободный образ жизни и теоретически мог стать отцом еще до своей скарлатины, это во-первых. А во-вторых, адвокаты просто обязаны были объявить поиск наследников, это такая норма, понимаете?

– Мы понимаем, что в итоге все досталось фонду. – Натка продолжает сокрушаться о чужих больших деньгах как о собственных.

– И это правильно, – киваю я.

– Ну да, потому что судья Кузнецова так решила!

– И потому, что так хотел сам Гуреев, – напоминаю я.

Месье Ришар ознакомил суд с еще одной записью из дневника Роберта Гуреева…

О наследниках, которых у меня нет.Так случилось, что у меня нет детей – перенесенная в юности болезнь лишила меня возможности стать отцом. Признаюсь честно, я никогда от этого не страдал и сейчас думаю, что судьба поступила мудро, не дав мне выбора. Я не стал бы хорошим отцом – или не состоялся бы как великий артист. Второе для меня неизмеримо важнее…
Однако жизнь коротка, и если искусство вечно, то те, кто служит ему, так же смертны, как другие люди. Все чаще я думаю о том, что оставлю потомкам. Не детям и внукам, не кровным родичам, а всей мировой культуре…
Звучит, конечно, пафосно.
Что ж, я скажу проще: что останется после меня?
Банковские счета, дома, квартиры и другое имущество, коллекции, которые я собирал, – все это имеет цену, и немалую, и все это не то, не то… По сути, это просто разные воплощения денег, которых у меня все же меньше, чем у какого-нибудь нувориша, торгующего нефтью. Если все измерять деньгами, то я оставлю миру меньше, чем любой богач из списка «Форбса».
Это обидно. Несправедливо, неправильно!
Но чем я лучше тех богачей? Мое творчество – мимолетность. Все то прекрасное, что я создаю, пока жив, исчезнет вместе со мной. Зафиксировать и удержать это невозможно, каковы бы ни были технические возможности записи видео и звука. Танцы на пленке – засушенные цветы в гербарии, мертвые бабочки на булавках: лишь тень былой прелести.
Так что же? Я, Роберт Гуреев, умру, моя слава потускнеет подобно старому серебру, и спустя какие-то десятки лет, когда уйдут и те, кто мне рукоплескал, сотрется сама память о том, кем я был и что делал?
Да. Так и будет.
И пусть. Мне досталось так много прижизненной славы, что на посмертную я уже не претендую. Однако надеюсь, что и после смерти смогу сделать вклад в искусство.
Вы, кто после моего ухода увидит эти строки, считайте их моей последней волей: пусть все, чем я располагаю, будет употреблено на пользу новых талантов. Ищите их! Растите, поддерживайте, помогайте встать на крыло и лететь, лететь… «Как пух от уст Эола»…
«Балетная школа имени Роберта Гуреева» – по-моему, это звучит достаточно просто и с достоинством.
Именно то, что нужно.


Говоров позвонил на следующий день.

– Привет! – весело сказал он. – Ну что, тебя можно поздравить?

– С чем? – не поняла я.

В Москве бушевала гроза – эпичная, прямо-таки булгаковская, и поздравить меня можно было разве что с отпавшей необходимостью мыть машину: можно было не сомневаться, что ливень вылижет ее дочиста.

К сожалению, эту скромную радость полностью гасила горечь потерь: во-первых, мои новые текстильные туфли не выдержали забега по лужам и безобразно раскисли, во-вторых, под дождь попало свежевыстиранное белье на балконе.

В тот момент, когда раздался телефонный звонок, я как раз раздумывала, бежать ли мне спускать эти обвисшие промокшие флаги или так и оставить их на веревках?

– Очередное громкое дело закончено, ты снова можешь жить спокойно, – сказал Никита.

Там, откуда он мне звонил, никакой грозы не было. Там гулко бухал волейбольный мяч, шуршал песок, размеренно шумели волны, и счастливые дети визжали, как триста тридцать три поросенка.

– Хорошо тебе говорить, – завистливо заметила я. – Ты там на теплом море… А у нас тут просто потоп, потому что гроза…

– Лен, так я потому и звоню! – заторопился Никита. – Ты же завершила этот звездный процесс и теперь можешь взять хоть недельку отпуска, Плевакин сейчас тебе не откажет…

– И что я буду делать в отпуске?

Внутренний голос тут же подсказал: белье перестирывать и пересушивать, новые туфли искать…

– Ко мне сюда прилетишь, разумеется! – неожиданно ответил Говоров.

Разумеется? Вот как?

Я приободрилась. Хм, если само собой разумеется, что я могу вот так запросто прилететь к Никите на море, то это же у нас что получается? Романтический отпуск тет-а-тет?!

Ой, нет, как-то не готова еще я для целого отпуска вдвоем…

И только я так подумала, как Говоров, будто услышав мои мысли, укоризненно добавил:

– В конце концов, что ты за мать, если откажешься от возможности обеспечить ребенку летний отдых на море!

– Говоров, ты серьезно? – на всякий случай уточнила я. – А то ведь я могу и согласиться!

– На то и расчет!

– Хм… Тогда давай попозже вечером созвонимся? Я переговорю со своими…

На том пока и порешили.

Но вечер у меня покатился кувырком. Сашка позвонила из торгового центра и сказала, что будет пережидать дождь в кафе, так что к ужину ее ждать не стоит. Зато без предупреждения явилась Натка.

Она ввалилась в дом, как самая несчастная из мокрых куриц: насквозь отсыревшая, поникшая, с красными глазами и жутким насморком. Громко чихнув, объявила мне с порога:

– Все пропало! Что теперь делать?

– Стой где стоишь! – велела я.

– И как это мне поможет? – не поняла сестрица.

– Тебе – не знаю, а мне хотя бы полы перемывать не придется! – Я сбегала в комнату, притащила мокрой курице сухие тапки и шерстяной плед. – Переобуйся, закутайся, и пошли горячий чай пить.

– С вареньем? – шмыгнув носом, как маленькая, спросила Натка.

– Удивительно, но – да, с вареньем, у меня осталась еще баночка клубничного…

Усадив сестру за стол и выдав ей кружку чая, банку варенья и большую ложку (метод Карлсона – всегда отлично помогает на начальной стадии простуды и воспаления хитрости), я спросила:

– Так что там у тебя пропало?

– Все. – Натка, успевшая запустить ложку в банку, сделала горестное лицо, но лопать варенье не передумала. – Ум-м-м…

– Ум, честь и совесть? – предположила я. – Так они у тебя давно уже пропали, чего теперь рыдать.

– Злая ты, Лена! – Сестрица подобрала распущенные нюни, съела еще ложку варенья, глотнула чаю и почти нормальным голосом объяснила: – У меня полное фиаско! Я получила результаты тестов ДНК. Представь: из пяти анализов – ни одного положительного! Как вообще такое возможно?!

– Это все потому, что кто-то вел беспорядочную половую жизнь, – наставительно сказала я вредным голосом Кролика из мультфильма про Винни Пуха.

– И что теперь делать? – кротко, как Винни, застрявший в норе, спросила Натка.

– Худеть, – сказала я. – В смысле губы закатать! Ну нет у твоего сына папы-миллионера, и что такого? Мало ли у кого его нет! Это же не конец света!

– Это конец бюджета, – вздохнула сестрица. – Блин, я на эти тесты последнюю заначку спустила…

– У тебя была заначка в четверть миллиона?! – не поверила я.

– Слава богу, четверть миллиона не понадобилась, – Натка перекрестилась ложкой. – Я договорилась о специальной цене и заплатила пятьдесят тысяч за все.

– Что за специальная цена, с чего это?

– Ой, да не важно! Главное – напрасно я потратила эти пятьдесят тысяч.

Натка подперла подбородок кулачком и пригорюнилась, как Аленушка на известном полотне Васнецова.

– Ты можешь утешаться тем, что потратила пятьдесят тысяч, а не двести пятьдесят, – сказала я.

– Продолжай, – предложила сестрица. – Это был слабый аргумент, мне нужны другие.

– В вашу с Сенькой маленькую ячейку общества не вломится чужой, по сути, дядька.

– И?

– Он не нарушит комфортный микроклимат в семье.

Тут Натка посмотрела на меня скептически.

– Что? – не поняла я. – Ты не считаешь достойной ценностью теплые и доверительные отношения между матерью и ребенком?

– Я не считаю, что о ценности таких отношений может говорить женщина, которая вот-вот приведет своей дочери отчима!

Я закрыла рот. Моргнула, опять открыла:

– Это ты на мои отношения с Говоровым намекаешь?

– Ага! Ты покраснела!

– Ну…

– Колись! – Натка решительно отложила ложку и отодвинула банку. – Я же вижу, тебе есть что сказать по этому поводу!

– Да ничего особенного… Ну, он звонил… Ну, приглашал приехать к нему в отпуск…

– Ага! Ага! – Сестрица оживилась.

– Как думаешь, поехать? – спросила я.

Не потому, что не смогла бы принять решение самостоятельно – просто ничто так не отвлекает от своих проблем, как настоятельная необходимость обсудить чужие.

Я-то знаю, я же судья!



Тремя днями позже мы с Сенькой вышли из здания аэровокзала под тугое и чисто выметенное морскими ветрами южное небо и сразу же увидели Говорова.

Он призывно махал нам рукой с автомобильной стоянки напротив выхода. В другой руке у него была развернутая книжица служебного удостоверения, которое безрадостно изучал инспектор ГИБДД.

Из-за спины Никиты на инспектора с опасливым интересом поглядывал, шустро обходя рослого Говорова то слева, то справа, маленький меховой человечек, фигурой и ужимками похожий на цирковую обезьянку. Из одежды на нем были одни ослепительные оранжевые шорты, однако благодаря густой волосяной поросли, равномерно покрывающей его с головы до ног, человечек не выглядел неприлично раздетым.

– Дядя Кит! – радостно завопил Сенька и ринулся к Говорову, вмиг разрушив интригующую композицию из трех фигур: Никита подхватил его, и они оживленно заговорили, оставив носителя полосатой палки без внимания.

– Извините, – сказала я инспектору, и он неожиданно добродушно ответил:

– Добро пожаловать в Сочи, Елена Владимировна!

Ого! Как далеко шагнула моя слава!

– Вай, зачем сам чемодан катишь, дай Ашоту, Ашот его в багажник поставит! – Меховой человечек забрал у меня чемодан и, пока я оглядывалась в поисках обещанного Ашота, ловко засунул его в багажник белой «Лады Гранта».

Ага, значит, он сам и есть Ашот, очень приятно.

– Лена! – Говоров наконец спустил на землю Сеньку и подошел обнять меня. – Как я рад! Ты молодец, что приехала! А Сашка? – Он огляделся.

– У Сашки школа блогеров, а Натка осталась за ней присматривать. – Я сочла необходимым объяснить отсутствие и своей дочери, и матери Сеньки. – Хотя кто за кем еще будет присматривать – большой вопрос…

Мы сели в машину – Ашот за руль, Сенька на переднее пассажирское сиденье, мы с Никитой сзади – и покатили вдоль моря.

Племянник чуть не по плечи высовывался в окошко, Ашот комментировал забортную жизнь, Говоров смущенно мне улыбался и, спасаясь от духоты и скрывая нервозность, обмахивался газеткой. Поймав мой завистливый взгляд, спохватился, предложил поделиться импровизированным веером и честно разделил газету пополам, выдав мне ее среднюю часть.

Я благосклонно приняла шуршащее опахало, но обмахнуться им не успела – залипла взглядом на украшающей разворот фотографии.

С нее мне радостно, как в день зарплаты, улыбалась родная сестрица!

– Упс, – Никита оценил выражение моего лица и попытался забрать у меня газету. – Напрасно я ее купил, надо было взять журнал «Наука и жизнь»…

– Нет, постой-ка. – Я не позволила отнять у меня желтую прессу. – Я хочу это почитать!

– Ну читай, только, пожалуйста, не расстраивайся, – сдался Говоров.

Статья была большая – почти на весь разворот, и посвящалась истории с наследством Гуреева. Текст я читала по диагонали, поскольку искренне полагала, что ничего нового об этом деле не узнаю. Ошиблась: в редакционный материал была аккуратно интегрирована откровенно рекламная информация многопрофильной медицинской клиники, которая никак не звучала в ходе судебных слушаний. Зато именно в эту клинику, когда у нее возникла такая необходимость, обратилась за анализом ДНК на отцовство родная сестра судьи Кузнецовой – Наталья. Далее шел небольшой хвалебный текст от лица моей ушлой сестрицы – мол, клиника просто супер, специалисты мегапрофи, иметь с ними дело сплошное удовольствие – все делают быстро, качественно и недорого.

– Вот почему ей дали специальную цену на анализы, – поняла я. – Ну Натка… Это же натуральная спекуляция моим именем и положением!

И я потянулась к телефону, а Говоров, пытаясь меня успокоить, проворковал:

– Да что такого, Лен, это же сущая чепуха!

– Сказал прокурор, который только что размахивал удостоверением, – сердито напомнила я.

Никита замолчал, а Ашот, настойчиво пытаясь поймать мой взгляд в зеркале заднего вида, горячо заговорил:

– Вай, подумаешь, на инвалидское место чуть-чуть запарковались, клянусь, всего одним колесом на него заехали, это разве нарушение, э?

– Э! – с аналогичной интонацией и напором произнесла я в трубку.

Но услышала в ответ не Наткин голос, а Сашкин.

– Мам, ты чего? – озадачилась дочь. – Если тебе теть Наташа нужна, то попозже перезвони, она сейчас не может разговаривать.

– Да неужели? – рассвирепела я. – И чем же она так занята? Дает интервью очередной газете?!

– Нет, просто рыдает!

– Опять? – Я сбросила обороты. – С чего на этот раз? Что опять случилось?

– Ой, да много чего… Сейчас, подожди, она сама тебе расскажет.

Далеко в Москве телефонная трубка перешла из рук в руки, и мягкий, разнеженный, с придыханиями и всхлипами голос Натки протянул:

– Ле-е-е-ена…

– Я уже… довольно много лет Лена, – ответила я, вовремя проглотив конкретную цифру: не пугать же лишний раз Говорова. – Ты почему ревешь? Что у тебя опять?

– Маши-ы-ы-на…

– Что «машина»? Ты попала в аварию?! О какой вообще машине речь?

– Ты не поверишь – о прекрасной новой «Тойоте»! Белой, как подвенечное платье! Новой, как… как… я не знаю…

– Как собственно невеста, – досадливо подсказала я. – И что там с этой белой «Тойотой», почему ты ее оплакиваешь?

– С ума сошла? – сестрица перестала нюнить. – «Оплакиваешь»! Да типун тебе на язык! Сашка, не лезь!

– Мам, давай я тебе вкратце изложу суть событий, а то ваш разговор затянется до бесконечности, а мне нужно, чтобы теть Ната котлеты дожарила, – деловито протарахтела моя дочь. – Короче, те мужики, среди которых теть Наташа искала богатого папочку нашему Сеньке, каким-то образом узнали, что она делала ДНК-тест на отцовство…

– Никогда больше не буду недооценивать великую силу печатного слова, – покосившись на газету в моей руке, пробормотал Говоров, которому были прекрасно слышны возбужденные голоса в моем телефоне.

– И все пятеро позвонили теть Наташе! – договорила Сашка.

– Хотели узнать результат, – кивнула я. – И что же теть Наташа?

Телефон добросовестно транслировал мне звуки короткой борьбы, и голос в трубке снова сменился.

– А я им сказала правду! – гордо объявила Натка.

– Всю? – уточнила я. – Мол, было у меня пятеро кандидатов…

– Нет, ну зачем давать людям избыточную информацию? Про пятерых я, конечно, не говорила, – Натка хихикнула. – Да их всех интересовал только результат теста – положительный он или отрицательный. Я честно сказала: увы, очень жаль, я так надеялась, но нет, это не ты…

– А они?

– Ты удивишься, но явно обрадовался только один Романовский! Хотя и он повел себя очень достойно – представь, сегодня утром прислал мне с водителем такую миленькую бархатную коробочку, а в ней бриллиантовый браслет и записка с телефонным номером и предложением обращаться, если нужна будет помощь!

– Ого! Стоп, погоди, а «Тойота»?

– Да! Она тоже подарок! – Натка не сдержалась и снова всхлипнула. – От Тимы Гусева! Он сказал, что с ним какой-то автосалон бартером расплатился, а у него гараж всего на три машины, четвертая уже не поместится, а вот мне наверняка пригоди-и-и-и…

– Эй, погоди реветь! – Я еще не все выяснила. – С Романовским и Гусевым все понятно, хорошие они мужики, а остальные трое?

– И они тоже хоро-о-о-ошие…

– Мам, банкир перевел теть Наташе двести тысяч на карточку! – доложила мне Сашка, снова отобрав трубку у самозабвенно рыдающей тетушки. – Откуда только номер карты узнал, непонятно… А этот, который южный мэр, я имя не запомнила, прислал с водителем ящик персиков и конверт с деньгами, но теть Наташа не говорит, сколько там…

– Мно-о-ого… – ликующе провыла на заднем плане сестрица.

– А тот, который ученый, открыл на имя Сеньки специальный вклад на получение образования! – продолжила Сашка. – И, судя по всему, хоть кто-то у нас в семье отучится в Оксфорде!

– Вот это новости. – Я ощутила отчетливое головокружение и поспешила закончить разговор. – Мне надо их переварить, я вам попозже позвоню…

– Никите привет! – успела еще выкрикнуть Сашка.

– Тебе привет, – сказала я Говорову, спрятав телефон.

– Я слышал.

– Все?

– Практически. – Никита покрутил головой и засмеялся. – Лена, видела бы ты себя сейчас, у тебя такое лицо!

– Это лицо человека, который вдруг понял, что люди не так уж и плохи. – Я потрясла головой. – Так, ладно, что мы все о нашем, о кузнецовском… У тебя-то как дела?

К тому моменту, когда мы наконец приехали, я уже знала, как у Никиты обстоят дела с вступлением в наследство, какие проблемы с БТИ, что с межеванием и как соседи по улице собираются бороться с подтоплением их огородов, происходящим каждую весну.

– Мы приехали, да? Мы приехали! – Сенька первым выскочил из машины и, едва дождавшись, пока Никита откроет калитку, ввинтился во двор.

Я посмотрела на старые вишневые деревья, на раскидистый куст черной смородины, на потемневшую от времени деревянную лавочку в красных пятнах осыпающихся лепестков вьющейся розы, на серую с прозеленью шиферную крышу, придавленную ярко-синим небом…

– Заходи во двор, Лена, – тихо позвал меня Говоров. – Тут, конечно, все очень просто…

– Дядя Кит, а малину есть можно? – проорал со двора Сенька.

– Сначала помыть! – опомнилась я.

– Да брось, тут можно есть с куста, у нас никакой химии отродясь не водилось, – заспорил со мной Никита. – Ешь, Сенька, можно!

– А груши? – не угомонился пацан.

– И груши можно! Все можно! – разрешил Говоров.

– Ой, здрасьте, а вы супруга Никитоса, да? А я Василий, сосед ваш! – Поверх малинника, разделяющего два участка, вынырнула такая хитрованская физиономия, что я бы просто для профилактики дала ее обладателю суток пятнадцать. – С приездом, добро пожаловать! Никитос, ты хоть сказал бы, что у нас гости будут!

– Это у меня гости! – Говоров одним решительным взглядом воспрепятствовал общительному соседу Василию форсировать малинник. – Или не гости…

Он оглянулся на меня, вопросительно поднял брови.

Я сделала вид, что ничего не поняла, но, наверное, покраснела, и Говоров широко улыбнулся, залихватски подмигнул мне и спросил:

– Лен, а ты пироги печь умеешь?

– С вишнями и абрикосами? – деловито уточнила я, оглядевшись.

– Дядя Кит, а на это дерево можно залезть? – перебил нас стремительно осваивающийся Сенька.

– На орех-то? – Говоров оставил меня, заторопился к Сеньке. – На него, брат, залезать не просто можно, а даже нужно! Смотри, как надо: заходишь с этой стороны, толчковой ногой на эту кочку, потом прыжок и – р-раз! И не останавливайся, сразу поднимайся повыше, тогда до тебя никакой старый хрыч своим ремнем не дотянется!

– Говоров, а у тебя разве есть ремень? – насмешливо спросила я.

– Наверное, будет? – обернувшись, предположил Никита.

И тут же, озабоченно сдвинув брови, спросил:

– Слушай, а ты же взяла парню более подходящую одежду? Если нет, в сундуке должны быть отличные сатиновые семейники подходящего ему размера…