Было так странно снова видеть Грейс. Странно думать, что начиналось все с того, что мы росли вместе, бок о бок, а закончилось тем, что между нами зиял зал суда. Она – в аккуратном платье, и я – в кандалах. Обвиняемая.

– В смысле?

Глава 3

Она засмеялась и зачем-то прикоснулась ладонью к своему виску. У нее была очень короткая темная стрижка.

В темнице было тихо, лишь вдалеке завывал ветер, а может, души тех, кого осудили на смерть. Я искала паука, заглядывая под солому, и мое сердце болело от мысли, что он убежал, бросив меня на произвол судьбы. Но в тот момент, когда, оставив всякую надежду, я свернулась калачиком на земляном полу, он коснулся мочки моего уха. Мне так хотелось увидеть его – блестящие глазки и хелицеры, но ночь была слишком темна: за решетку не проникал даже серебряный свет луны. Было так темно, что мне казалось, я уже в могиле.

Через пару дней Карл научился «включать мультфильм» в любое время и понял, как его останавливать. Единственное, что осталось загадкой: откуда берется «анимация», но гувернер решил не заморачиваться на эту тему.

– Совсем один. Без никого. И даже без гостей. Потому что я очень огорчусь, если приду тебя навестить и вдруг увижу на ковре, на диване, или, хуже всего, в ванной на раковине, или особенно в стоке, – она сморщилась и сглотнула, как будто ее сейчас стошнит, – вдруг увижу мерзкие длинные блондинистые волосы, какая гадость… Я буду очень расстроена.

Если у меня вообще будет могила. Я не знала, что случалось с ведьмами после того, как они попадали на виселицу. Интересно, кто-нибудь их хоронит? Похоронят ли меня?

Поэт Слава Никодимов посмотрел на нее, снова опустил глаза и тихо сказал:

Мне бы хотелось, чтобы меня похоронили. Я думала, что, если уж мне суждено расстаться с этой жизнью, пусть я буду жить в земле: пусть я буду кормить червей, питать корни деревьев, как моя мама, а до мамы – ее мама.

Мальчики же принялись взахлеб рассказывать родителям о том, какие невероятно интересные истории читает им гувернер. Отец безобразников, Альберт Михайлович, издатель, спросил у Карла, какой литературой тот увлек парнишек, которые до того времени корчили противные рожи при виде любой книги.

– Извините. Спасибо. Не надо.

На самом деле я боялась не смерти. Я боялась умирания. Самого процесса, боли. Смерть всегда представлялась чем-то умиротворенным, когда о ней говорили в церкви: возвращение агнцев в лоно, обретение царствия небесного… Но я слишком много раз видела смерть, чтобы верить в это. Я видела, как печать смерти касается старика, женщины, ребенка. Как лицо искажается гримасой, как руки отчаянно хватают воздух. Ни в одной смерти я не видела умиротворения. И, похоже, не найду умиротворения в своей.

– Ну, вольному воля! – засмеялась она. – Успехов!

– Только не сочтите меня сумасшедшим, – смутился Монтини и рассказал про «кино».

Повернулась, сняла с вешалки свое пальто, накинула на плечи и быстро ушла.

Я заснула и во сне увидела себя с затянутой на шее петлей. Увидела, как дыхание вылетает из меня облачками белого пара. Увидела, как извивается на ветру мое тело.

Выйдя из арки, повертела головой и решила пешком дойти до метро «Маяковская».



Альберт записал его рассказ на магнитофон. Через месяц записи отправились к машинистке, и на свет появилась книга Карла «Сказки собаки Фени». Через полгода вышла еще одна книга, потом третья, четвертая. Мопсиха Феня, которая показывала Карлу «мультики», оказалась патологически работоспособной, она никогда не замолкала. Спустя пару лет Карл взлетел на вершину литературного Олимпа, тиражи его сказок побили все рекорды. Альберт Михайлович не мог опомниться от счастья. У каждого издателя есть мечта найти писателя, который будет стабильно создавать интересные читателям произведения, да еще окажется неконфликтным человеком. Увы, литераторы капризны, часто ленивы, требуют запредельных гонораров. В кабинет владельца издательства автор входит, как правило, с двумя фразами на устах. «Вы меня обманываете с оплатой, занижаете роялти», или «Почему ничего не делается для продвижения моей книги?» А еще работники пера и клавиатуры охотно раздают интервью, в которых жалуются на жадных издателей, которые не платят им денег. И что уж совсем удручающе: среди поэтов-прозаиков немало алкоголиков.

Было почти тепло, сырой весенний ветер.

Казалось, они закончили с Грейс. Но я увидела ее среди зрителей, когда на следующее утро меня вели к скамье подсудимых. Конечно, этого следовало ожидать. Какая женщина не захочет узнать, что ждет обвиняемую в убийстве ее мужа?

Хотела зайти съесть пирожок и кофе выпить, но не стала.

Когда в зал суда вошли судьи, мы встали. Я видела, что один из судей, прищурившись, смотрел на меня, как на гниль в сердцевине яблока, как на язву, которую нужно вырезать.

Но Карл ничем таким не страдал, он просто писал. Без остановки. Каждый день. Мальчики выросли, Монтини по-прежнему жил с Нарышкиными. Он давно стал членом семьи, знаменитым писателем. А теперь представьте удивление Натальи Марковны, когда около года назад ей позвонил из Парижа мужчина, который прекрасно, почти без акцента, говорил по-русски. Он представился:

Обвинитель вызвал для дачи показаний лекаря – доктора Смитсона. Я знала, что так и будет.

Ехала в метро и думала:

– Добрый день. Вас беспокоит Альберт Нарышкин, издатель. Знаете ли вы о своем родственнике, великом детском сказочнике Карле Монтини?

Его приводили ко мне в деревенскую тюрьму. До того, как меня забрали в Ланкастер. Хотя я с ума сходила от голода и усталости, я все отрицала. Меня спрашивали, посещала ли я ведьминские шабаши, питались ли от меня фамильяры и ложилась ли я с животными. Отдавалась ли я Сатане как его невеста.

«Какой красивый мальчик. Талантливый. Хороший, чистый, это главное. Может, и в самом деле будет поэт. Есть отдельные удачные строки».

Убила ли я Джона Милберна.

Поэт Слава Никодимов, немного потусовавшись с приятелями, выпив два стакана вина и закусив бутербродом с колбасой, спускался в метро «Тверская» и думал:

– У моего отца Марка Монтини был брат Филипп, – в изумлении ответила Наташа, – папа его часто вспоминал, но не искал. Это вся информация, которой я владею.

Нет, прохрипела я, хотя горло осипло от жажды, а желудок свело от желания поесть. Нет. Все мои оставшиеся силы ушли на то, чтобы исторгнуть это слово. Чтобы заявить о своей невиновности.

«Хорошая ведь женщина. Умная. Красивая, в общем и целом. Фигура классная. Мне такие нравятся. Но зачем она так? Притворяется не пойми кем».

– Понимаю, Советская Россия не поощряла родства с иностранцами, – вздохнул Альберт. – Филипп был убит фашистами. Из всех его детей выжил только Карл. Он недавно скончался.

В тот момент я все еще держалась за надежду, как за камень в руке.

* * *

Но когда в тюрьму привели доктора Смитсона, я испугалась, что все кончено.

– О! Как жалко! – вежливо отреагировала Наталья Марковна.

Теперь я наблюдала, как он клянется на Библии. Он был стар; на его щеках красной сеточкой проступали вены. Будь моя мать здесь, она бы непременно сказала, что все дело в выпивке. Он баловался ей так же часто, как прописывал. Впрочем, это был наименее опасный из всех его способов лечения. Я смотрела на него и вспоминала маму Грейс, Анну Меткалф: ее молочно-белое лицо, из которого пиявки высосали весь цвет.

Обвинитель начал задавать вопросы.

– Если завтра в Москву прилетит мой сын Эндрю, вы сможете с ним встретиться? Он главный юрист издательства, – деловито осведомился Альберт, – у нас для вас есть интересное предложение. Денежное. Я сам уже давно не веду дела, возраст за девяносто, бизнес в руках детей.

– Доктор Смитсон, помните ли вы события первого дня этого, 1619 года от Рождества Христова?

– Да.

Войдя в вагон, он сразу увидел ее и отвернулся к дверям.

Не понимая зачем, Наташа согласилась на беседу с Эндрю. Бывший воспитанник Карла рассказал о своем гувернере, о его таланте, о том, что Монтини был одним из самых популярных детских писателей Америки и Европы, обладателем многих премий, богатым человеком. Все права на свои произведения Карл завещал мальчикам Нарышкиным, которых считал сыновьями. Но он хотел, чтобы Эндрю нашел в России потомков Марка и предложил сделать им сервизы по мотивам своих сказок.

– Можете ли вы рассказать о них суду?

А она сидела, уткнувшись в телефон, и его не заметила.

Лекарь говорил уверенно. В конце концов, он был мужчиной. У него не было причин думать, что ему не поверят.

– Набор посуды? – опешила Наталья. – Как-то странно. Кому нужны чашки-тарелки?

На всякий случай он вышел на следующей остановке и подождал другого поезда.

– Я проснулся как обычно, на рассвете. Накануне я допоздна задержался у пациента, так что его семья дала мне несколько яиц. Я помню, тем утром мы с женой завтракали этими яйцами. Мы едва успели закончить трапезу, как раздался стук в дверь.

Вот и правильно.

– Кто был за дверью?

– О нет, – улыбнулся Эндрю, – просто вам трудно оценить степень популярности творчества Карла. Он обладал не только гениальным литературным даром, но и редкостной работоспособностью в сочетании с бешеной энергетикой. По его сказкам сделаны мультфильмы, полнометражные киноленты, выпущены аудиокниги. Представлен широкий спектр сувенирной продукции: куклы персонажей, одежда и т. д. Все продается мгновенно. Вам принадлежат права на сервизы. Вам надо единогласно утверждать рисунки, которые сделает художник. Посуда попадет в магазины многих стран. Видели кружки, блюда, тарелки по мотивам произведений Беатрис Поттер?[2]

* * *

– Это был Дэниел Киркби.

Впрочем, у этого рассказа может быть много концовок:

– И чего хотел Дэниел Киркби?

– Милые чашечки и прочее с изображением мышек и зайчиков, – улыбнулась Наташа. – Я себе купила такую чайную пару, она очаровательна.



– Помню, я подумал, что он чересчур бледен. Так что первой мыслью было, что он, должно быть, заболел, но затем он сказал мне, что произошел какой-то несчастный случай на ферме Милбернов. С Джоном Милберном. По лицу Киркби я понял, что дело плохо. Я надел пальто, взял сумку и отправился вместе с мальчиком на ферму.

1. (романтическая):

– И что вы обнаружили, когда прибыли на место?

– Вам предлагается сделать нечто подобное по книгам Карла, – объяснил Эндрю.

Войдя в вагон, он сразу увидел ее, хотел отвернуться, но не успел. Она смотрела на него открыто и спокойно. Он сел рядом с ней. Она молчала. Тогда он вдруг взял ее под руку.

– Милберн лежал на земле. Его травмы были очень серьезными. Я сразу понял, что он мертв.

– Не боишься? – спросила она.

– Будьте любезны, доктор, опишите суду эти травмы.

– А-а-а, – без особого восторга протянула Наталья.

– А ты? – спросил он.

– Была раздроблена большая часть черепа. Поврежден один глаз. Сломана шея, переломаны кости рук и ног.



– И что, по вашему мнению, могло послужить причиной таких травм, доктор?

Эндрю улыбнулся и вынул из портфеля лист.

2. (мистическая):

– Его затоптали животные. Дэниел Киркби сказал мне, что господина Милберна затоптали собственные коровы.

Увидев ее, он тут же вышел из вагона. Поезд уехал. Он перевел дух. Огляделся. Она сидела на мраморной скамейке, уткнувшись в телефон. Он отвернулся и отошел в сторону, левее, поближе к первому вагону. Подошел поезд. Войдя в вагон, он сразу увидел ее.

– Спасибо. Как лекарь, встречали ли вы ранее в своей практике подобные травмы?

– Это примерный расчет минимальной прибыли от продажи одного вашего сервиза за год. Подчеркиваю – минимальной! И одного!



– Встречал. Меня регулярно вызывают оказать помощь на фермы, где произошел несчастный случай; в здешних краях такие случаи нередки.

3. (печальная):

Обвинитель нахмурился, как будто бы доктор дал не тот ответ, который он хотел услышать.

Госпожа Монтини уставилась на листок, у нее пропал дар речи.

Он вышел и дождался следующего поезда. Сел в него. Поезд тронулся, но, едва въехав в туннель, остановился. Потом его подали назад. Всех высадили. Полицейский объяснил, что в предыдущем поезде произошел теракт.

– Можете ли вы рассказать суду, что произошло дальше, после того, как вы осмотрели тело мистера Милберна?

Потом он всю жизнь жалел, что даже не спросил, как ее зовут.

– Я зашел в дом, поговорить с вдовой.

– Теперь понимаете? – спросил Эндрю.



– И она была одна?

4. (циничная):

Наталья Марковна молча кивнула.

– Нет. С ней была обвиняемая, Альта Вейворд.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо вам огромное. Я буду там жить один, только один, совсем один… Как вы велели!

– Можете ли вы описать суду, в каком состоянии застали вдову, Грейс Милберн, и обвиняемую, Альту Вейворд?

Юрист продолжал:

– Не за что, – сказала она и стала звонить какой-то Алечке.

– Как и следовало ожидать, госпожа Милберн была очень бледная, ее трясло.

Она громко делала распоряжения насчет квартиры. Вымыть, переставить, набить холодильник и все такое.

Обвинитель кивнул; последовала пауза.

– Всего сервизов планируется выпустить пять. От вас требуется не так уж много. Наследники – вся семья Монтини, а именно: Наталья Марковна, ее сыновья: Эдуард и Виктор, невестки Зинаида с Анной. Но детям достанется больше, потому что у них жены, их семьи получат по две части, вы одну. Прибыль делится поровну. Все правовые вопросы с производителем утрясены, ваше дело – утвердить дизайн.

Потом написала ему адрес и велела завтра утром приехать по этому адресу, перевезти вещи.

– Можете ли вы сообщить суду, – продолжил он, – ваше мнение об Альте Вейворд?

Наутро он стоял с двумя чемоданами у дубового подъезда старого, но только что отремонтированного дома на Малой Бронной, а охранник строго, брезгливо, но отчасти сочувственно говорил:

– Мое мнение? В каком отношении?

Эндрю сделал многозначительную паузу и взял чашку, из которой пил кофе.

– Какая Алевтина Никитична, нет тут никакой Алевтины Никитичны, вы что-то путаете, молодой человек. Или, возможно, вас ввели в заблуждение.

– Скажем по-другому. Вы знали ее много лет, можете ли вы описать суду, как вы к ней относились?



– Я сказал бы, что она – как ее мать до нее – раздражала меня.

5. (добрая):

– Раздражала?

– Видите, тут золотой ободок, здесь крохотный цветочек, ручка с изгибами. В посуде масса деталей, все они крайне важны для художника, который создает проект дизайна изделия. И нельзя забывать об удобстве пользователя. Можно придумать изумительной красоты тарелку, но ее не купят. В Европе суп едят малыми порциями и далеко не все его любят. В России борщ национальное блюдо, его наливают в тазики. Следовательно, размеры тарелок для Европы и России должны быть разными. Заказчику и исполнителю нужно достичь консенсуса. Порой это совсем непросто. Но еще сложнее договориться между собой наследникам. Например, вы выберете для сервиза костяной фарфор, а одна невестка будет настаивать на твердом. Вторая засомневается: бисквитный или с прозрачной глазурью? Тонкостей много, но пугаться не стоит, вам все объяснят. И… вот самое главное: решение должно приниматься единогласно. Не большинством голосов. Карл очень не хотел судов.

– А вот в ту квартиру мы поедем после завтрака? – спросил у нее Слава рано утром, выпутавшись из большого пухового одеяла с драным пододеяльником и спустив ноги на вылинявший коврик.

– Несколько раз до меня доходили сведения, что она посещала пациентов, которые уже находились под моим наблюдением.

– Зачем? – спросила она. – Разве тебе здесь плохо? Принеси чаю… Ох, какой ты хорошенький голый!

– Не могли бы вы привести пример, сэр?

– Судов? – повторила Наталья. – Каких?



Лекарь помедлил.

Ну и так далее.

– Не далее двух месяцев назад я лечил пациентку от лихорадки. Дочь пекаря, десяти лет. У нее был дисбаланс гуморов: слишком много крови. Это привело к избытку тепла в ее организме, поэтому возникла лихорадка. По этой причине ей нужно было сделать кровопускание.

Эндрю развел руками.

Для биографии

– Продолжайте.

на пиршестве богов

– Я назначил лечение. Посоветовал поставить пиявки на одну ночь и один день. Вернувшись на следующий день, я обнаружил, что родители сняли пиявок раньше времени.

– Большое наследство – испытание для любой семьи. Еще вчера все ее члены любили друг друга, мирно пили чай с мармеладом. А сегодня, узнав о получении немалых денег, они уже враги. Брат начинает скандалить из-за того, что сестре досталось на копейку больше, и бежит в суд!

– Не понимаю все эти радости, чтобы четвертый номер, «пуш-ап» и все такое, – вдруг ни с того ни с сего сказал мой друг, художник Сева Шатурин. Мы с ним сидели в кафе. – Лучше совсем ничего, чем вот такие сиськи!

– Они объяснили причину?

Он сложил руки на груди и поднял локти вперед.

– Что вы, – рассмеялась Наталья Марковна, – у нас в семье таких нет.

– Поздно вечером их навестила Альта Вейворд. Она посоветовала вместо пиявок отпоить девочку бульоном.

– Ты чего это вдруг? – спросил я.

– И как себя чувствовал ребенок?

– Да так, – он слегка покосился в сторону.

– Вы ранее становились наследниками авторских прав? – прищурился Эндрю.

– Девочка выжила. К счастью, пиявки простояли достаточно долго для того, чтобы большая часть избыточного гумора была выведена.

За соседним столиком сидели две девушки, обе как с картинки – у каждой талия тонкая, ноги длинные и великолепный бюст.

– Хватит об этом думать, – сказал я. – Тебе уже поздно.

– Подобное уже случалось прежде?

– Никогда, – призналась Наталья.

– Вот так вся жизнь, – сказал он. – Сначала мама говорит «тебе еще рано», а потом лучший друг говорит «тебе уже поздно». А жить, жить в свою радость – когда? Но у меня была вот такая. У нас на курсе такая была. Вообще фантастика. Ох, как вокруг нее все прыгали. Я тоже. Но я не надеялся. Конкуренты очень сильные. У одного папа генерал армии, у другого – народный артист СССР, главреж московского театра. Да и другие ребята в институте, поинтереснее меня. Красавцы, таланты… Что я мог? Ничего я не мог. Букетик тюльпанов принести и по пьянке на одной коленке перед ней стоять, пить вино из туфельки.

– Несколько раз. Похожий случай был, когда обвиняемая была еще ребенком. Они с матерью лечили мою пациентку, болевшую скарлатиной. Покойную тещу Джона Милберна, если быть точным. Анну Меткалф. К несчастью, миссис Меткалф скончалась.

– Да? – удивился. – Пил вино из туфельки? Как гусар?

– Что, по вашему мнению, послужило причиной смерти?

– Поверьте, солидный доход – испытание любви и уважения членов семьи друг к другу, – вздохнул Эндрю, – особенно в случае, когда деньги очень большие. Карл не хотел, чтобы после смерти его фамилию трепали таблоиды, а досужие языки взахлеб болтали о том, как переругалась его родня в России. Что произойдет, если вы все будете за, а, например, один сын против завитушки на ручке?

– А то! Еще как. Не один раз. А она на меня вот так сверху глядит и глаз щурит. Как снайпер. Из-за бруствера своих грудей. В общем, я говорил слова, целовал туфельку, стоял я на одном колене и все-таки достоялся… В конце концов мне было дадено.

– Мать подсудимой. По злому умыслу или нет – не берусь сказать.

– Завидую!

– И на ваш взгляд, – сказал обвинитель, – какую роль подсудимая сыграла в смерти миссис Меткалф?

– Сомневаюсь, что Эдик или Витя станут спорить из-за пустяка, – хмыкнула хозяйка, – но даже если им это и придет в голову, то я постараюсь залить пожар холодной водой.

– Не надо, – сказал он. – Смешно, конечно, глупо, бессмысленно, цинично и неблагородно… а также неблагодарно… Но я так мечтал увидеть ее обнаженной… – он замолчал и уставился в одну точку.

– Не берусь сказать наверняка, – ответил лекарь. – В то время она была ребенком.

– Очень правильно, – согласился Эндрю, – и не забудьте предупредить: если строптивец не сдастся, он лишится прав на сервиз!

– Ну, что там было, скажи словами.

Я снова услышала шепотки. Я посмотрела на Грейс, сидевшую в конце зала. Она была слишком далеко от меня, чтобы я могла рассмотреть выражение ее лица.

– Почему? – поразилась Наталья.

Он отрицательно помотал пальцем:

– Доктор Смитсон, – продолжил обвинитель, – знакомы ли вы с характеристиками ведьм, изложенными его королевским величеством в его «Демонологии»?

Юрист поднял брови.

– Это неблагородно, словами. Тем более что она жива-здорова и живет недалеко. В общем… – с выражением сказал он, – в общем, все оказалось не так, как казалось.

– Конечно, сэр. Я знаком с этой работой.

– Потому что тот, кого не убедили, может помчаться в суд, потребовать остановить производство, кричать о несоблюдении его прав. То есть проделать все то, чего опасался Карл. Писатель Монтини в своих детских книгах объяснял: нужно любить друг друга. И в жизни он соблюдал этот принцип. Суд, скандал, свара – удар по репутации литератора, весьма неприятный сейчас, когда он умер и уже ничего сам поделать не сможет. Чтобы не случилось некрасивой драки, в части завещания, которая посвящена семье Марка, есть пункт…

– Ясно, – сказал я. – И для бедного мальчика Севы это был такой шок, что с тех пор он боится больших бюстов. И любит худеньких женщин с маленькой грудью. Ну и дальше что? Потом ты ее, конечно, бросил.

– Вы что-нибудь знаете о том, имелись ли у Альты и Дженнет Вейворд животные-фамильяры? Фамильяры, – обвинитель повернулся лицом к суду, – это свидетельство договора ведьмы с дьяволом. Ведьмы позволяют этим чудовищным бесам – которые носят личину созданий Божьих – сосать их грудь. Так они кормят своим молоком самого Сатану.

Эндрю взял листок и прочитал:

– Что ты! Это она меня бросила. На третий раз. А если точно, то вот как – второй раз был, а третьего уже не было: она пришла и сказала, что всё. Странно. Если всё, то зачем приходить? Она вообще была странная. Хотя с такой фигурой.

– Ничего странного, – сказал я. – Обычное дело. Легкий шантаж. «Я пришла сказать, что между нами все кончено!» Подразумевается: «Ну позови же меня замуж!»

– Если на общем собрании наследники по линии Марка Монтини не достигнут согласия, а решение будет принято большинством голосов, то те, кто выразил несогласие, не внял аргументам и уговорам подавляющей части семьи, моментально теряют права на наследство.

– Я ее еще до первого раза звал замуж. А она смеялась. Сказала, что ей еще рано. Что она хочет жить! «Жи-ы-ы-ы-ть, понял?» Я не понял. Я потом понял. Она ушла от меня к этому другу моему, сыну генерала армии. А потом он застал ее со своим папашей. Ну то есть своего папашу-генерала – с ней. Он застрелился.

Юрист посмотрел на Наталью.

– Генерал? – я почему-то засмеялся. – Из наградного пистолета?

– Жестко. Но в суд уже те, кто вечно со всеми не согласен и не готов ни при каких условиях уступить, не пойдут. И последнее условие.

– Какой ты злой, – сказал Сева. – Не генерал, а сын. Наш друг и товарищ. Мы его всем курсом хоронили. Мамаша рыдает, папаша весь черный… А она хоть бы хны. Стоит себе с двумя цветочками. Кажется, ей даже понравилось. Роковая женщина. Потом у нее такая как бы схема вышла: заводит роман с каким-нибудь сыночком, а потом с его папочкой. Скандалы были, били ее пару раз. Жёны, что характерно. Одна тетя лицо ей повредила, отверткой. Щеку проткнула. Ничего, зашили… Один дядя от нее в эмиграцию уехал, со всей семьей. Конечно, если на тебя такие буфера выкатят, тут либо сдавайся, либо беги.

– Что еще? – настороженно спросила Наталья Марковна.

– А откуда ты все это знаешь? – спросил я. – Вы что, продолжали общаться?

– Карл долгое время был нищим, – напомнил Эндрю, – нуждался, голодал. Став обеспеченным человеком, он организовал приют для тех, у кого нет дома. В завещании указано, что наследники, как Нарышкины, так и Монтини, обязаны помогать бедным. Наша семья построила несколько домов призрения, где те, кто оказался на улице, получают кров, еду и медицинскую помощь. Вам надо последовать нашему примеру.

– Не совсем. Один раз мы вдруг оказались вместе в одной компании, она хорошо так кирнула, и я ее домой повез. Спрашиваю: «Ну, как ты?» Стала хвастаться, спокойно и весело: с кем, когда и как. Говорит: «Я это не от любви и не от разврата, и даже не для секса, а чисто для биографии. Для мемуаров. От мужиков другого толка нет, извини». Я говорю: «Экая ж ты все-таки тошнит какая откровенная!» А она: «Я ж с тобой, пардон, это самое. Значит, ты мне теперь как родной брат. Вот я тебе говорю всю правду». Довел ее до квартиры, говорю: «А то давай по старой памяти? Разочек?» – а она: «Ты что! – смеется. – С родным братом нельзя! Ни-ни!» Так и разбежались, лет тридцать не виделись.

– Мое материальное положение не так уж лучезарно, – сказала Наталья, – хотя я владею салоном красоты. Сыновья работают, невестки не лентяйки, но они тоже не богаты. Счета большие, траты немалые. Простите, средств на создание и содержание богадельни у нас нет.

– Ну и ладно… – сказал я.

– О! Никто таких действий от вас не ждет, – объяснил Эндрю, – вы можете поселить у себя одного несчастного, принять его в семью, как когда-то Нарышкины взяли Карла. Нанять нищего на работу, дать ему пищу и кров.

– А буквально год назад я ее снова встретил. Узнали друг друга, обнялись. Как дела, что да как… – Сева Шатурин приблизил ко мне лицо и прошептал: – Она ничего не помнит! Я ей про одного, про другого, про генерала и про Вадьку, беднягу, сына его, про того режиссера, про Толю Меленьтева, про Лаврика, про Никиту, про Костомарова, про Котьку, еще про пять человек, о которых она мне сама в тот раз хвасталась! Я думал, притворяется. Говорит: «Нет, правда, не помню. Честно не помню!» Я говорю: «А как со мной трахалась, помнишь?» – «Точно было? Докажи!» – «Могу твои сиськи подробно описать. В одетом и голом виде». Смеется: «Верю, верю! Но все равно не помню! Хоть убей!»

– Впустить в дом неизвестно кого? – обомлела Наталья. – Бомжа? Вдруг он болен? Туберкулез? СПИД? Не дай бог, он алкоголик, наркоман, психически не стабилен!

Эндрю резко взмахнул рукой.

– Склероз, маразм, Альцгеймер? – спросил я.

– Таково условие. Без его выполнения вы лишаетесь прав на создание сервизов.

– Нет, – сказал Сева. – Муж, дети, внуки.

Наталья на время онемела, потом пробормотала:

Финальный монолог героини

– Раз так, то, конечно, мы все сделаем.

старинный дамский роман

После ухода Эндрю Монтини сообщила о разговоре детям. Известию о наследстве обрадовались все.

Но где найти нищего, которого можно ввести в свой дом? Как существовать рядом с абсолютно незнакомым человеком, который вел асоциальный образ жизни и поэтому не имеет ни дома, ни семьи, ни работы? Но денег-то очень хочется!

«Простите меня, мой друг, но я не в силах поверить в вашу искренность. Когда я робко признавалась вам в любви, я была моложе на целых десять лет, я была юна и свежа, но не сумела покорить ваше сердце. Ах! Я была слишком проста для вас, скромная наивная провинциалка… А теперь? Теперь, когда я стала царицей столичных салонов, наша семья принята при дворе, мой супруг управляет финансами армии и пользуется особым доверием государя, и вот тут вы вдруг в меня влюбились без памяти? – она горько усмехнулась. – Боюсь, что вам нужна не я, а светский скандал. Соблазнить жену одного из высших чиновников империи! Рано или поздно это станет известно, и мой позор станет вашей забавой… Неужели ваш высокий ум поработили столь мелкие чувства? – Он попытался возразить, но она его остановила и повелительным жестом приказала сесть. Он повиновался, а она продолжала, и слезы текли по ее бледному лицу: – Но я буду искренней с вами – во имя тех возвышенных минут, которые я переживала, когда писала вам свое наивное, полудетское письмо. Мой друг! Мне не нужна вся эта роскошь, эти балы и рауты. Я бы охотно отдала весь этот блеск за тихую деревенскую жизнь, чтобы читать книги и ходить на могилу моей старой милой нянюшки. Но увы! Мой муж, человек заслуженный и немолодой, он столько для меня сделал! Я не могу бросить его и уехать в деревню, такая неблагодарность причинила бы ему боль… Моя любовь к вам, Эжен, никуда не исчезла, но пусть она останется моею тайной! Я сохраню ее в сердце навеки, но знайте! Я никогда не предам своего благородного и доброго мужа. А сейчас прощайте. Ступайте, Эжен. Вы слышите внизу дверной колокольчик и голоса лакеев? Это возвращается мой супруг. Ступайте же!»

Когда прозвучал этот вопрос, мое сердце забилось так громко, что я подумала: неужели обвинитель не слышит? Доктор Смитсон никогда не бывал в нашем коттедже.

Выход из безвыходного положения нашла младшая невестка. Аня спросила:

– В саду стоит маленький домик. Он же пустует?

Но у нас побывало столько других людей. Столько людей могли видеть черную лоснящуюся ворону, сидевшую у мамы на плече, или пчел и стрекоз, которых я носила в волосах, когда была маленькой.

Буратино

Не рассказал ли ему кто-нибудь?

– Да, – согласилась Наталья, – при жизни моего мужа, пианиста Леонида Брагина, денег в семье было намного больше, чем сейчас. Мы могли себе позволить нанять садовника, который жил в коттедже. Там две комнаты, кухня и санузел. Но сейчас трудно оплачивать услуги наемного работника. Увы, наш сад тихо пришел в запустение. У меня сил нет, из помощниц только ты, Анечка. Конечно, ты стараешься, но можешь выполнять лишь черновую работу: листья сгрести, клумбу вскопать. Даже туи обрезать тебе доверить нельзя, отхватишь секатором не то, что надо. Но упрекать тебя невозможно, ты никогда растениями не занималась. Ах, какой у нас раньше был сад. Наверное, ты по детству его помнишь! Плодовые деревья! Ягоды!

удар с воздуха

В зале суда стало тихо, все глаза устремились на доктора Смитсона в ожидании его ответа. Лекарь слегка поменял положение, вытер лоб белым платком.

– А давай поселфимся? – сказала девушка.

– Знаю, как решить проблему, – сказала Аня. – Одна моя подруга, жена очень богатого человека, организовала приют для бомжей. Состояние здоровья у всех разное, но заразных нет. При поступлении им анализы делают. Попрошу ее дать нам тихого приличного мужчину, который сможет в саду помогать. И не надо его в нашем доме селить, распрекрасно поживет в сторожке.

– Нет, сэр, – наконец ответил он. – Никогда не видел ничего подобного.

Она села рядом, плотно к нему придвинулась и достала телефон из сумочки.

Он почувствовал, какое у нее худое и жесткое плечо.

Облегчение разлилось по моим венам, сладкое и пьянящее. Но уже в следующий момент на место вернулся холодный страх. Потому что я знала, каким будет следующий вопрос.

– Деточка, – воспряла духом старшая Монтини, – ты гений!

– Не надо, – сказал он.

Обвинитель помолчал.

Через пару дней на участке появился Николай. Он оказался немым, но хорошо слышал. Голос бедняга потерял от стресса, они с супругой попали в аварию, жена погибла. Дети отказались ухаживать за отцом, выгнали его. Жить Коле было негде, денег даже на хлеб у него не было. На работу немому устроиться очень сложно. Николай перебрался в маленький домик и весь день старательно работал в саду. Шума от него никакого, проблем он не создавал.

Его звали Юлиан Игоревич, он был довольно известный актер, он приехал в этот город на один концерт и как-то вдруг познакомился с этой девушкой. Честное слово, час назад ее вообще не было, час назад он еще раскланивался, спускался в зал и давал автографы, потом какие-то разговоры в гримерке, но вот уже минут десять сидел с ней гостиничном ресторане, пил легкий безалкогольный коктейль – он никогда не ужинал и практически не выпивал – а она уже пересела из кресла напротив на диван рядом с ним.

– Очень хорошо, – продолжил он затем. – А была ли у вас возможность за время знакомства с обвиняемой обследовать ее на предмет ведьминских меток? Неестественного соска, из которого мог сосать дьявол и его слуги?

И откуда мне, Степаниде Козловой, известна вся эта информация? Сейчас объясню.

– Боитесь?

– Да, сэр. Я провел обследование в тюрьме Кроус-Бек, в присутствии ваших людей. На ее грудной клетке есть метка, чуть ниже сердца.

– Можно на «ты», – и он ее обнял за худую талию.

– Почтенные господа судьи, – сказал обвинитель. – Я хотел бы попросить разрешения суда осмотреть тело обвиняемой, чтобы продемонстрировать, что на ней есть ведьминская метка.

Глава 4

– Боишься? – засмеялась она. – Я же только для себя, на память. В Контактик не вывешу, честное слово.

Толстый судья проговорил:

Моя бабушка Изабелла Константиновна, домашнее прозвище Белка, когда-то владела гостиницей «Кошмар в сосновом лесу»[3]. Отель любили посещать семьи с детьми. Ребята визжали, увидев в супе вермишель в виде черепов, прыгали от восторга, когда из стены неожиданно вываливался скелет, удирали с воплями, встретив в коридоре привидение, и не капризничали за столом, потому что простая каша под названием «Обед Бабы-Яги с мухоморами» была намного вкуснее обычной гречки с шампиньонами. Первыми гостями отеля стали Наталья Монтини и ее сыновья. Я тогда была совсем крошкой и не помню визит семьи, глава которой много гастролировал, он к нам не заглядывал. Эдуард и Витя повзрослели, печенье «Пальцы Кащея Бессмертного» перестало их забавлять, да и интересы у студентов другие, чем у школьников. А вот Наталья Марковна крепко подружилась с бабушкой и стала регулярно приезжать к нам в гости.

– Просьба удовлетворяется.

– Все равно прошу тебя, не надо.

Я в детстве отличалась неуемным любопытством, а тетя Наташа, усевшись в гостиной, сразу восклицала:

Один из стражников направился ко мне. Меня, как была, в кандалах, потащили на помост перед присяжными. Меня замутило от страха, а затем я почувствовала, как грубые пальцы развязывают шнуровку на моем платье и стягивают его с меня через голову.

– Фу-фу-фу-фу… – она горячо задышала ему в ухо и вдруг тихонько и остро коснулась его мочки языком.

– Белка! Мне столько надо тебе рассказать.

Он обнял ее еще крепче. Через ребра чувствовалось, как у нее бьется сердце.

Я осталась в одной только грязной сорочке, дрожа от стыда, что все и каждый видит меня вот так. А затем пальцы вернулись и сорочки не стало. Моей кожи коснулся сырой воздух. В зале суда поднялся гвалт, и я закрыла глаза. Обвинитель обошел вокруг моего тела, рассматривая мою обнаженную плоть, как фермер свою скотину.

Моя бабуля делала круглые глаза, потом показывала взглядом на меня, уже развесившую уши. Монтини всплескивала руками, вынимала из своей сумки большую коробку и протягивала ее мне со словами:

– Пойдем к тебе, – зашептала она. – Ты ведь меня любишь, да? Ты ведь в меня сразу влюбился, я же увидела. Я сидела в первом ряду, а ты на меня смотрел… Ух, как смотрел! У меня все сразу горячо стало…

Я бы помолилась, если бы верила в Бога.

– Память совсем потеряла! Привезла тебе подарочек и отдать забыла.

Юлиан Игоревич вспомнил, что да, правда, он ее заметил с первых минут концерта и потом, когда принимал букеты и давал автографы, неизвестно зачем попросил ее подержать самый большой букет, и она ждала его у гримерки. Вот он, этот букет, лежит на свободном кресле.

– Доктор, – продолжил обвинитель, – можете ли вы указать нам на метку?

– Поблагодари Наталью Марковну и ступай в детскую, – подхватывала Белка, – будь хорошей девочкой, поиграй там. А мы пока тут о своих болезнях потолкуем. Ох, что-то у меня в ухе стреляет.

– Любишь? – снова спросила она горячим шепотом прямо в ухо.

– Я больше не вижу ее, – ответил доктор Смитсон, слегка нахмурившись. – Увы, то, что в сумраке тюрьмы я принял за ведьминскую метку, оказалось простой болячкой. Возможно, блоха укусила. Или это был прыщ.

– Спину ломит, – жаловалась в ответ гостья.

Юлиан Игоревич усмехнулся и сказал негромко, но отчетливо:

Обвинитель на мгновение замер, его холодные глаза пылали от ярости. Гнев придал его и без того красным щекам багровый оттенок.

– Ты мне нравишься, да. Очень нравишься. Но…

Я, изображая послушную девочку, убегала с громким топотом, поступью слона неслась вверх по лестнице в свою комнату, но не входила в нее. Я снимала тапки и, затаив дыхание, на цыпочках, чтобы не заскрипели ступеньки и паркетины в холле, добиралась до кладовки и зашмыгивала туда. Чулан сделали, отгородив гипсокартонной стенкой часть зала. Стоя в каморке со всякими хозяйственными мелочами, я, сгорая от любопытства, понимала: новая кукла никуда не денется, а подружка бабули уедет – и отлично слышала все разговоры женщин. Я была в курсе проблем, о которых не принято сообщать детям школьного возраста, например, узнала, что Леонид постоянно изменяет жене, в каждой гастрольной поездке музыкант заводит любовницу. Наталья знает о «хобби» мужа и молчит, потому что в семье двое детей, мать одна их содержать не сможет. Много чего я выяснила. Помню, как меня шокировала смерть Леонида и та радость, которую при этом испытала тетя Наташа. Спутника жизни она давно разлюбила, жила с ним исключительно из финансовых соображений. Музыкант оставил солидный денежный запас, но Белка весьма разумно посоветовала подруге не проедать его, а заняться каким-то бизнесом. И госпожа Монтини, которая вместе с сыновьями давно жила в подмосковном городке, открыла салон красоты.

– Очень хорошо, – сказал он, придя в себя. – Можете одеть ее.

– Но ты не будешь из-за меня разводиться? – подсказала она.

В чулане я давно не подслушиваю. Историю о наследстве тетя Наташа сообщила мне и бабушке, когда неделю назад приезжала в гости. Выложив правду про права на сервиз, Наталья Марковна вдруг разоткровенничалась и несколько часов рассказывала о своей жизни.

– Умница. И ты не будешь моей постоянной любовницей. Я не буду тайком приезжать к тебе сюда, а ты не будешь ездить ко мне в Москву… – и подвел черту вопросом: – Устраивает?

17

– Ф-ф-ф-вполне! – она снова горячо запыхтела ему в ухо.

Я узнала, что в семье Натальи все не так красиво, как кажется, ее дети вовсе не успешны, они живут за счет матери. Вспомнила она и о том, как Леонид постоянно изменял ей. Он часто улетал на гастроли, Леня не принадлежал к мировой элите исполнителей, за рубеж его приглашали редко, за концерты длинные тысячи в валюте скрипач не получал. Но, выступая в разных залах России, музыкант прилично зарабатывал, содержал семью. Зрителям Брагин казался тонко чувствующим человеком, но на самом деле у него было холодное сердце, он никогда не поддерживал, не утешал супругу, не хвалил ее, не желал эмоционально тратиться и старался поменьше находиться дома. Всякий раз, когда Наталья Марковна жаловалась Леониду на усталость, тот раздраженно отмахивался:

Вайолет

Потом встала, взяла букет.

– Вон что придумала! Ты же не работаешь, сидишь дома!



Он встал тоже, махнул рукой официанту:

Жена пыталась объяснить, что «сидение дома» не означает ничегонеделания. Двое шаловливых мальчишек, готовка, стирка, уборка… Помощницу по хозяйству Брагин принципиально не нанимал. Зачем? Дома есть хозяйка, которая не сидит на службе с девяти до шести. Если же Наташа принималась плакать и причитать:

Вайолет казалось, что теперь ее волосы пахнут одеколоном Фредерика – после того, как она упала в его объятья.

– Запишите на мой номер. Четыреста восемь.

– Я тебя совсем не вижу! Вчера утром ты прилетел из Минска, а сегодня вечером уже отбываешь в Уфу, скоро и я, и дети забудем, как ты выглядишь, Леонид морщился и отвечал:

* * *

Отец посмотрел на них с таким выражением, будто обнаружил, что Фредерик взял у него что-то без разрешения. Затем это выражение растворилось, будто облако под солнцем, и он только кивнул им. После этого стрельба закончилась довольно скоро, потому что Фредерик заявил, что у него болит плечо («спасибо фрицам»), и предложил после обеда вздремнуть, а затем прогуляться по парку.

Все было быстро и замечательно. Легко и просто. Почти совсем темно. Она была очень стройная, гибкая, ловкая. Потом она сбегала в душ и засобиралась уходить.

– Отлично. Останусь с вами. Вопрос: кто тогда заработает на жизнь? Может, ты?