– Нет, я все сказал правильно: «от Ворона», – сказал Бурый.

– Не пойму, кто из вас больше бухает? – усмехнулся Ворон. – Джузеппе неужели ты Бурого обогнал…

– И знаете, этот Крутяк на Корягу очень похож оказался, – продолжил Бурый. – И фигурой, и в профиль. Джузеппе даже замешкался со стрельбой немного.

– Я подумал, что это Коряга и есть, – подтвердил Джузеппе.

Ворон, Погранец и Морпех многозначительно переглянулись.

– А что тут странного? – спросил Погранец. – Мы же не знаем, куда он делся. Вполне мог оказаться среди херсонских.

– Конечно! – кивнул Бурый.

Джузеппе промолчал.

– Главное, что ты недолго мешкал, – сказал Ворон. – Хорошо то, что хорошо кончается. За это и выпьем!

Он поднял рюмку, и все последовали его примеру.

* * *

В Тиходонске было уже довольно холодно, хотя солнце светило ярко и заставляло щуриться. Ворон припарковал свой «БМВ» на «писательском перекрестке» – углу проспекта Гоголя и Лермонтовского бульвара, надел каплевидные очки-хамелеон, поправил шляпу и неспешно двинулся по бульвару. Он наконец обзавелся «гангстерским» гардеробом и сейчас с удовольствием ловил на себе взгляды девушек и зрелых женщин. Шляпа, надвинутая на глаза, очки, меняющие прозрачность по освещенности, кожаный плащ, надетый на коричневый, в едва заметную полоску, костюм с ярким галстуком, новые, блестящие лаком штиблеты, загорелое лицо, хотя пляжный сезон давно закончился… Все это, вместе взятое, привлекало внимание окружающих. Шуршали под ногами сухие листья, иногда порывы ветра бросали желтые хрустяшки в лицо, покачивался в руке желто-черный пакет с надписью «Karna» и стройными женскими фигурами, играющими в волейбол на фоне синего моря.

Вскоре он подошел к знакомому мрачноватому зданию из темного туфа. Как ни странно, книжный развал работал, только книги были разложены компактно, занимая не четыре, а два стеллажа и, вдобавок, были покрыты полиэтиленом, придавленным по углам четвертинками кирпичей. Покупателей не было, только букинист с неизменной аккуратной бородкой, в своих круглых винтажных очках, прохаживался вдоль прилавков. На нем была теплая куртка, шерстяная вязаная шапочка и перчатки. Ворон сразу заметил, что ему нравится и яркое солнце, и осенняя прохлада, и чирикающие на высохшем газоне воробьи, и ряды укрытых от ненастья книг. Словом, нравится все. Так бывает у людей, которые живут в ладу с самим собой и с окружающим миром. На миг он даже позавидовал: несмотря на внешний лоск и видимость удовлетворенностью жизнью, в душе его царило смятение и хаос, зрительным выражением которого могла стать давняя мусорка, где стая ворон выклевывала глаза кошкам…

Ворон остановился, и букинист, приняв его за потенциального покупателя и явно не узнавая, заспешил навстречу.

– Здравствуйте! Какие книги вас интересуют? – любезно, но без излишней душевности, спросил он.

Ворон снял очки. Они встретились взглядами, и букинист улыбнулся.

– А, это вы! Вас опять долго не было. Вы женились, и жизнь удалась?

– Да, – кивнул Ворон. Он отвечал только на первый вопрос, хотя можно было расценить, что на оба.

– Но вы озабочены. И я вижу, что у вас ко мне дело, – проницательно сказал продавец.

– Да. – Ворон достал из пакета толстую книгу в твердом переплете и положил ее на прилавок, поверх других. – Вот, возвращаю. Денег обратно не возьму. Может, найдется тот, кому она подойдет больше, чем мне… Можете ее подарить.

– Неужели не осилили? – удивился бородач.

Ворон кивнул.

– Можно сказать и так. Но главное – когда я ее читаю, у меня происходит раздвоение личности. Знаю, что надо поступать по одному, а поступаю по-другому…

Букинист взял Библию, легко провел рукой по обложке, будто погладил.

– Да, соглашаться с Божьими законами куда легче, чем жить в соответствии с ними. Но далеко не у всех есть смелость в этом признаться.

Ворон поставил на прилавок пакет.

– А это небольшой подарок для вас.

– Что там?

– Коньяк «Солнечный берег». У нас такой не продается.

– Действительно. Когда-то продавался, а сейчас нет. Вы еще придете?

– Как знать. – Ворон многозначительно поднял глаза к небу. И тут же, осознав театральность жеста, поспешно надел очки.

Собеседник промолчал. Они пожали друг другу руки, и Ворон, так же неспешно, двинулся по малолюдной аллее к оставленной на углу машине. Букинист долго смотрел ему вслед.

Глава 11

Рыбу убивает открытый рот[20]

Ноябрь – декабрь 1991 г., Тиходонск – Карна

День советской милиции – своеобразный праздник. В его честь не запускают красочные фейерверки, не веселятся толпы народа на улицах, радостные советские граждане не накрывают столы в своих домах. Милицию почему-то не любят. Как говорит Пит Лисица применительно к самому себе: «Меня, почему-то, не все любят, вот в чем заковыка. Не, любят, конечно… Но не шибко. Многие хотят завалить при случае…» Кстати, сам Пит шибко не любит милицию и даже страшно подумать, на что он способен при случае по отношению к ее представителям. Шикарные концерты по телевизору смотрят и хвалят те, кто ее любит, пусть и не шибко. Но и они не устраивают пиршеств по поводу этого праздника.

Полноценно – радостно и торжественно, отмечают его сами милиционеры, тем более что в этот день снимают ранее наложенные взыскания, раздают благодарности, премии, награды, присваивают полковничьи и генеральские звания, а средства массовой информации на все лады хвалят тех, кого все остальные дни в году только ругают. Герои торжества приглашают разделить с ними радость сотрудников из смежных органов, с которыми приходится сотрудничать для торжества законности – следователей прокуратуры и государственных обвинителей.

Поэтому Марина и оказалась в отдельном кабинете кафе «Арарат», за столом с сотрудниками Тиходонского УВД. В свете последних перемен в личной и служебной жизни, ее вполне могло здесь и не быть, но на приглашении настояла давняя подруга – инспектор взвода карманных краж старлей Лена Заречная. Из двенадцати участников застолья, прокурорских было еще двое: старший следователь городской прокуратуры Сашка Шелковников и важняк из областной Сергей Павлович Демин. Женщины, как обычно и бывает в таких коллективах, оставались в меньшинстве: кроме Марины и Лены пришли Света Попкова из паспортного, и молодая жена недавно остепенившегося опера по убийствам Лёшки Селютина, жутко ревновавшая и не отпускающая его ни на шаг.

Начальник УР полковник Семенов открыл застолье, поднял тост за праздник, пожелал всем безупречной службы и добросовестной работы, пригубил и поставил рюмку, спросил – все ли сдали оружие, и ушел, как он сказал «в заоблачные круги», оставив за себя заместителя – полного, седеющего Сан Саныча. Веселье быстро достигло апогея. Пили здесь быстро и в основном водку. Тосты поднимали за профессиональный праздник, за старших товарищей, за успешные раскрытия, за очередные и внеочередные звания. Спохватившись, выпили за женщин и за ветеранов, потому что с ветеранского собрания пришел недавний замнач отдела, а ныне подполковник милиции в отставке и свежеиспеченный пенсионер Александр Ильич – в парадном мундире с множеством медалей, знаком «Почетного сотрудника» и даже орденом. Он рассказал несколько анекдотов и потребовал включить телевизор.

– Там сейчас Ковалева показывать будут, – пояснил он. – Приехали телевизионщики с камерой, хотели меня потрошить, но я не люблю своим портретом торговать да и болтать не люблю, особенно, на целый свет… А Витька сам вызвался. Так что он сейчас будет вещать от лица ветеранов уголовного розыска и опытнейшего опера!

– Да-а, опер был классный, – засмеялся Сан Саныч. – У него один был метод раскрытия: молотил смертным боем задержанных – и кого надо, и кого не надо! За это кличку «Кузнец» получил.

Внимание мужчин переключилось на личность неведомого Марине Ковалева – каждый вспоминал какую-то историю, в которой тот выглядел не лучшим образом.

– Ну, ты хоть расскажи, как дела? – дернула ее за локоть Лена. – А то нам и посекретничать в последнее время некогда. Муж твой не собирается бросить свои командировки, да жить дома?

– Скорее я к нему перееду. Он там укрепился нормально, говорит, скоро свой дом будет… А здесь что его ждёт? Да и меня держать на службе не будут…

– Вот, смотрите! – оживился Александр Ильич.

На экране появился крепкий, лысеющий мужчина в форме майора. Круглое, простецкое лицо, нос картошкой, резкие складки вокруг рта, плотно сжатые губы, цепкие глаза. Медалей у него тоже было много, но Марина заметила, что ордена герой передачи не заслужил.

– У нас в гостях ветеран уголовного розыска, майор милиции в отставке, Иван Иванович Ковалев, – представила его молодая симпатичная ведущая. – Иван Иванович до недавнего времени был одним из лучших сыщиков в нашей области…

– Ни хрена себе! – возмутился Сан Саныч. – Вот Кузнец прославился наконец!

– Иван Иванович, скажите в этот праздничный день, что вы думаете о работе уголовного розыска?

– Угро – всегда угро! – бодро, как в кино, ответил Ковалев. – Благодаря нашей повседневной работе ликвидирована банда «кустовиков», наводившая ужас на жителей города…

– Вот брешет! Это кто же их ликвидировал? – воскликнул Сан Саныч.

Марина напряглась.

– Они просто пропали! Может, уехали, может, подсели за что-нибудь другое…

– Успешно раскрыто убийство на улице Индустриальной, – продолжал Ковалев. – Оказалось, что оно совершено на бытовой почве. Хотя докопаться до мотивации и изобличить убийцу было нелегко, и потребовало большого оперативного мастерства…

Сашка Шелковников поставил полную рюмку на стол.

– Ваш Кузнец что, дури накурился? Схватили первого попавшегося, ни одного доказательства, через несколько дней выпустили, убийство до сих пор не раскрыто! Чем он хвастает? – возмутился следак. – Врет на всю область!

– Это уже не наш сотрудник. – Сан Саныч пожал плечами.

– Надо было тебе записываться, – обратился он к Александру Ильичу. – Хотя бы всякой чуши не наболтал!

– Скажите, а что главное в розыскной работе? – наседала ведущая на говорливого ветерана. – Поделитесь своими секретами с молодыми сотрудниками!

– Ну, что главное? – веско переспросил Ковалев. – Внимательность, умение анализировать, сопоставлять факты. Вот, например, совершено разбойное нападение на ювелирный магазин «Алмазы Якутии». Убиты охранник и сотрудник милиции. Захвачены крупные материальные ценности. Преступники не оставили следов. Но на них вышли через несколько дней! Один оказал сопротивление и был убит при задержании, второго недавно приговорили к расстрелу. Им оказался некто Пашка Буза, хорошо известный милиции.

– Как же удалось обезвредить бандитов? – искренне заинтересовалась ведущая.

Ковалев улыбнулся улыбкой опытного человека.

– Из прокуратуры пришла информация, что совершил это преступление человек, недавно освободившийся из мест лишения свободы. Проверили таких, и Буза оказался в их числе. А ведь могли не обратить внимания, не придать значения. И опасные преступники остались бы безнаказанными…

Девушка на экране продолжала хвалить и поздравлять Ковалева, а в его лице всех сотрудников уголовного розыска, но Марина уже плохо воспринимала происходящее. Ее как будто ударили под дых. Даже голова закружилась.

– Что-то мне нехорошо…

– Здесь жарко, пойдем проветримся. – Подруга взяла ее под руку, вывела на улицу и посадила на скамейку. Сама села рядом и закурила.

– Думаешь, это как-то может повредить Ворону?

Марина вздохнула.

– Я не знаю. Просто он проболтался, а я намотала на ус и сказала тебе. А чем теперь это закончится…

Она замолчала.

– Вряд ли друзья этого Пашки смотрят передачи про милицию. – Лена выпустила облако дыма.

– Надеюсь, – тихо ответила Марина. – Я уйду, не прощаясь. Скажи, что разболелась голова.

* * *

Оскаленный вообще не смотрел телевизор. Вот в баньке париться он любил, и в этот раз договорился со своим постоянным напарником – Ящером, и примкнувшим к ним Кривым из нового набора. Они только пришли и выгружали обязательное сопровождение банных утех – водку пиво, вяленых лещей, колбасу, грилевого цыпленка.

– Телкам звонить? – спросил Кривой.

– Успеем, когда время подойдет, – ответил Оскаленный. – А то будут мельтешить, да по ушам ездить…

– Пар нормальный, – сказал Ящер, проверив парилку. – Давай пивка врежем, да пойдем.

Кривой включил стоящий на старом холодильнике в углу телевизор. Там пожилой милицейский майор рассказывал что-то про свою доблестную службу в уголовном розыске.

– Ты чего, ментовскими сказками заслушался? – усмехнулся Оскаленный. – Убери эту рожу!

– Так сегодня мусорской праздник, они со всех каналов фуфло гонят, – огрызнулся Кривой. – Сейчас концерт начнется…

– Он бы тебе показал концерт, – зло сказал Ящер. – Это Кузнец, спроси у пацанов, какие он им концерты задавал… Выключи на фер!

– Из прокуратуры пришла информация, что совершил это преступление человек, недавно освободившийся из мест лишения свободы. Проверили таких, и Буза оказался в их числе, – победно сообщил Кузнец.

– Постой! – приказал Оскаленный, и рука Кривого замерла на пульте.

– А ведь могли не обратить внимания, не придать значения. И опасные преступники остались бы безнаказанными…

– Выключай! – махнул рукой Оскаленный и экран погас.

Кривой разлил холодное пиво, Оскаленный залпом осушил бокал, но вспыхнувший в душе пожар не погас.

«Все в цвет, – мрачно размышлял он. – Ни имени, ни кликухи Бузы я не называл, но что он недавно откинулся – сказал. А Ворон своей шмаре сдул, она – ментам, а те в эту зацепку вцепились, стали тянуть и сразу вытянули… Так что Короткого ни за что повесили. С меня весь спрос будет! Хотя… Почему с меня? Не я ссучился, я со своим бригадиром базарил… Откуда же я знал, что он прокурорше сольет? Не-е-ет, пусть сходка решает – с кого какой спрос. Мне, как правильному пацану, надо только Ворона объявить…»

– Ты что, заснул? – Ящер потряс его за плечо. – Пойдем париться!

– Придремал… Идите, парьтесь, я отъеду. Мне надо срочно Гангрену найти…

* * *

Гангрена никогда особой радости не испытывал. Во всяком случае, не выказывал. Вот и сейчас он скривился, будто обнюхал очередного сокамерника и обнаружил, что тот наложил в штаны, хотя сказал, что целый час провел в толчке. А значит, соврал, значит, ссучился и весь этот роковой час писал гаду-оперу донос на своих корешей…

– Помнишь, что я говорил? Что все равно до правды докопаюсь, – хмуро сказал он. – Как ни крути, правда все равно наружу вылезет! А ты за своего Ворона жопу рвал!

– Ничего я не рвал! – напористо защищался Оскаленный. – Как было, так и сказал! Ни имени Пашки, ни кликухи не назвал – все это подтвердилось! А то, что болтнул – мол, недавно откинулся, – так что ж… Я же со своим боссом базарил… Откуда я знал, где баба его работает? Откуда знал, что он ей мои слова перескажет? Откуда знал, что она за них зацепится, и менты начнут проверять тех, кто недавно откинулся?

Гангрена скривился еще больше, как будто та самая изобличительная вонь проникла ему в самое нутро.

– Чего извиваешься, как гадюка под вилами? Вишь, как жизнь устроена: этот гнилой мусор, Кузнец, других мусоров выдал да еще в их праздник, да по телевизору! Есть, значит, справедливость! А ты ноешь, как баба…

Оскаленный попытался принять горделивую осанку.

– Я не ною! Я объясняю…

Но Гангрена слушать не стал, только рукой махнул.

– Я все доподлинно узнаю. Тогда и с Ворона спросим и с… С кого надо, с того и спросим! – Он подошел к туго закрытой двери, рывком распахнул, выглянул в коридор.

– Заходите оба!

Мясник и Колхозник, стоящие аж на крыльце, чтобы уж точно ничего лишнего не услыщать, тяжело топая, явились под мутные маленькие глазки своего старшего.

– Надо Воронову бабу в дальний гараж привезти! – кривясь и щурясь, сказал Гангрена.

– Кого? Прокуроршу? – спросил Колхозник.

– Прокуроршу? – эхом повторил Мясник.

– Прокуроршу, прокуроршу! Чего зенки вытаращили?

«Торпеды» привыкли выполнять приказы и вперед не заглядывали: приказали похитить – хоть прокуроршу, хоть слона – не важно. Не сделают – их самих закопают! Значит, надо делать! Ну и что, что прокурорша? В данной ситуации это роли не играет… Вот если бы их судили, а она поддерживала обвинение – другое дело! Закон – тайга, прокурор – медведь: может десятку попросить, может – пятнашку, а может – и вышак! Тогда ей кланяться надо, угождать, можно даже слезу пустить для жалости или на колени стать…

– Да ничего. – Мясник и Колхозник переглянулись, пожали плечами. – Надо – привезем!

* * *

Ноябрь выдался прохладный, дни стали короткими. Когда Марина вышла с работы, уже стемнело. Индустриальный проспект тускло, через одну, освещался лампочками, которые не успела разбить уличная шпана. Недавно ей позвонил Константин, сказал, что обживает новый дом с просторным двором и видом на море, и она шла под впечатлением этого разговора.

– Увольняйся к едрене-фене, – сказал муж. – Новый год будем уже здесь встречать!

Она тут же написала рапорт, сдала в отдел кадров и испытала необыкновенную легкость и облегчение. Надоели косые взгляды сослуживцев, поджатые губы начальства, надоела неопределенность… А сейчас, как камень с души упал!

«В Карне, наверное, нет улиц с разбитыми фонарями», – подумала она.

– Девушка, помогите, пожалуйста! – услышала Марина мужской голос и обернулась.

У тротуара стояла серая «Волга» с шашечками «такси» на крыше. Водитель – молодой парень, показал на приоткрытую заднюю дверь.

– Пассажирке плохо. Присмотрите, пожалуйста, а я побегу в «скорую» звонить…

– Да я же не доктор…

Марина подошла к машине. На заднем сиденье, повалившись на бок, кто-то лежал, укрытый до самого пола длинным женским пальто из плащевки тёмно-синего цвета, а голову не было видно из-за небольшой подушки, лежавшей почему-то сверху.

Как бы не задохнулась… Марина инстинктивно потянулась к подушке, но в это время ее сильно толкнули в спину, а из-под женского пальто вынырнула мужская рука, обхватила поперек спины и рывком втянула в салон. Дверь сзади захлопнулась, ударив по ногам так, что слетели туфли. Она попыталась закричать, но другая рука зажала рот, – не то, чтобы кричать, даже дышать было трудно. Подушка отлетела в сторону, и перед Мариной открылось дегенеративное лицо Мясника.

«Волга» качнулась: грузная фигура плюхнулась за руль, взревел мотор, машина резко рванула с места.

– Попалась птичка – пой, не уйдешь из клетки! – засмеялся Мясник, прижимая Марину к себе. – Давай поцелуемся!

Он вытянул губы трубочкой. То ли от запаха пота, то ли от страха, но Марину вырвало прямо на улыбающуюся рожу.

– Сука! – выругался Мясник и сбросил ее между сиденьями, а сам сел, поставив ноги сверху и прижимая изогнутое тело к полу.

Колхозник издал что-то похожее на куриное кудахтанье.

– Потерпи, нацелуешься еще!

– Да вы что! – попыталась возмутиться Марина. – Немедленно выпустите меня! Немедленно!

Происходило что-то невероятное! Ее, прокурора, юриста первого класса, похитили в ста метрах от Дома правосудия! И никто не гонится, не кричит в мегафон: «Примите вправо, остановитесь! Остановитесь, а то буду применять оружие!» Но это в кино так кричат и быстро освобождают заложника, а в реальной уголовной жизни, которую Марина хорошо знала по судебным делам, концовки бывают вовсе не такие счастливые. Вообще не счастливые! Трагические, прямо скажем, концовки…

– Я жена Ворона! – сказала она первое, что пришло в голову. – Позвоните ему, он подтвердит!

– Знаем мы, чья ты жена! – не оборачиваясь, сказал Колхозник. – Ворону тоже ответ держать придется!

Голова кружилась, важных спасительных мыслей в голову не приходило, да и вообще никаких. Она чувствовала себя будто под наркозом провалилась в спасительное полузабытье. Машина шла по ровной дороге, потом прыгала по кочкам. Через некоторое время – Марина затруднялась бы сказать – через какое, «Волга» остановилась.

– Вытряхайся! – приказал Мясник.

Колхозник открыл дверцу снаружи и помог Марине выбраться из машины. Шея и левая рука сильно болели. Она осторожно повернула голову и осмотрелась. Они находились внутри бетонного помещения. Судя по размерам и отсутствию отделки стен, это был гараж. Впереди, на цепи свисал крюк, к стене были приделаны две пары наручников…

«Пыточная!» – с ужасом подумала она, вспомнив многочисленные бандитские фильмы. Она переступала босыми ногами на бетонном полу, ощущая волну теплого воздуха от электрического обогревателя. И надежды на то, что откуда-то появится спаситель, у нее не было.

– Доставили, значит! – прохрипел незнакомый голос, она вздрогнула и повернулась.

Справа стоял продавленный диван, на котором сидело страшного вида существо. «Франкенштейн!» – выплыла мысль из глубин подсознания. Высокое, сутулое, с длинными, как у орангутанга, руками… Выдвинутая вперед челюсть, низкий покатый лоб, маленькие мутные глазки, железные зубы щерились в улыбке… Существо было в мятых грязных брюках и рубашке с короткими рукавами, открывавшими многочисленные татуировки: пронзенные стрелами и мечами сердца, худосочного черта, сидящего на полумесяце с гитарой… Но это был не Франкенштейн, а Гангрена. И кто из них лучше, а кто хуже – большой вопрос.

– Раздевайся, цаца! – рявкнул сзади Колхозник и в один миг сорвал с Марины пиджак и блузку. А Мясник ухитрился мгновенно избавить ее от юбки.

– Подождите, – остановил их Гангрена. – Вначале поговорим о деле. А потом развлекайтесь!



Ноябрь 1991 г., Карна

Ворон стоял у окна на втором этаже нового, ещё не обставленного мебелью дома, и смотрел на бескрайнюю синеву. На море был штиль, и в душе у Ворона тоже царило спокойствие. Солнце ещё не зашло, а в небе уже хорошо была видна белая, почти полная луна. Мягкий, не напрягающий глаза свет наполнял этот вечер. Несколько катерков возвращались с моря к берегу. Ворон открыл окно и жадно вдохнул свежий морской воздух.

Дом стоял на холме, и до моря от него было далековато. Но это важно для курортников, а не для местных жителей. Константин Воронов мог считать себя таковым: в кармане у него лежал вид на жительство, а значит, он уже свой в этой стране… Конечно, если бы не Крум, этого документа ему пришлось бы ждать лет пять, а может, и все десять, да еще не факт, что дождался бы…

Новоселье ему устроил всего неделю назад Стоян Левко с двумя крупными чиновниками городского муниципалитета. Подготовили сюрприз: торжественно привезли, выставили на подоконник коньяк с бутербродами, выпили за то, чтобы тут хорошо жилось… Правда, дом был оформлен на Петра Лисицина, а Константин Воронов вошел в фактическое владение, как законный представитель по доверенности. Левко сказал, что это формальность – так просто удобнее для местных властей, да и вообще для всех.

– Зачем мозолить глаза нашим врагам? – обняв его за плечи, спросил Тигр, когда они прогуливались в еще не замощеном дворе с только посаженными деревьями. – Дела идут хорошо, думаю, через пару лет ты сможешь обзавестись даже такой виллой, как у меня…

И действительно, они уже работали по новому уровню. Доход от двух рынков, по сравнению с наваром от контрабанды наркотиков и оружия – просто жалкие крохи. И это только начало: Пит звонил, поздравлял и сказал, что они скоро начнут строить гостиницы, торговые комплексы, концертные залы. Аж голова закружилась!

Костя Воронов широко улыбался в ответ, благодарил, соглашался участвовать в предстоящих грандиозных планах, словом, вел себя, как и подобает простому парню «из низов», которого облагодетельствовали сильные мира сего. И если бы он оставался тем «простым» парнем, который еще не продал душу Люциферу, то и улыбка и благодарности были бы вполне искренними, он бы размяк и полностью доверял новым друзьям…

Но он уже не был тем, за кого его принимали. И помнил слова своего тайного хозяина: «Ты подставная фигура, исполняющая черновую работу. В нужный момент Лисица тебя уберет, или отодвинет, и сам начнет пользоваться проложенными тобой мостами, дорогами и тропинками… А может, ты его уберешь и сохранишь свое положение…»

И когда Стоян Левко показывал ему, как лучше благоустроить двор: какой плиткой замостить, где разбить клумбы, где выкопать бассейн, и он с этим соглашался, то в душе представлял совсем другое. Крум ведь образно придумал: «Лисица сидит в кукле, имеющей твой внешний вид. Но в любую минуту может изменить твое лицо, на свое…» Его слова подтверждались: кукла Ворон приберет к рукам русскую Карну, наполнит номерные счета и сейфы на предъявителя, благоустроит дом и двор и в один прекрасный вечер ляжет спать на замечательную новую кровать из гарнитура, купленного с помощью бескорыстных друзей… А утром из спальни выйдет Пит Лисица, потянется на высоком крыльце, полюбуется на играющее солнечными бликами море, бросится в прохладную воду бассейна, сядет завтракать за сервированный прислугой стол и поедет в офис управлять русской Карной, строить дома и отели и продолжать другие, начатые и налаженные куклой дела. А про куклу никто и не спросит, ибо о переходных фигурах забывают быстрее, чем их тела превратятся в тлен…

Но разговор с Люцифером не оборвался на безнадежно печальной ноте:

«– … если тебе повезет, то ты можешь сохранить себя на том месте, которое уготовил для себя Лисица!

– Это реально?

– С нашей помощью – да!»

Поэтому, любуясь прекрасным видом из панорамного окна, Костя Воронов не расслаблялся и не радовался тому, что жизнь, якобы, удалась. Ему предстояло бороться и за этот вид, и за жилище, и за власть, и за место под солнцем. Но, как ни странно, это его не пугало. Над морем летали чайки, а он чувствовал себя сильным Вороном, который перелетел через море, обустраивает свое гнездо и готов разогнать любую враждебную ему стаю: чаек, ворон, коршунов. Главное – никого не бояться!

Снизу донеслась заливистая телефонная мелодия. Новый номер знали лишь Лисица, Оскаленный, Морпех и Молот. Но отец как-то сказал, что он уже десятки лет не говорил по телефону и даже разучился звонить.

Ворон спешно спустился на первый этаж. Здесь с мебелью было получше:

Надувной матрац, на котором он спал, пара стульев, письменный стол и шкаф для одежды. Все самое обычное, не импортное и не гарнитурное – купил, чтобы хоть как-то благоустроить свой быт.

Телефон продолжал играть. Ворон снял трубку, несколько секунд по обыкновению молча слушал, но и на том конце провода молчали.

– Ну! – наконец сказал он.

– Привет, это я! – раздался голос Оскаленного. – Слышишь меня?

Голос был неестественным – напряженным, что ли? Или взволнованным? Но Оскаленный редко волнуется. Крайне редко. Во всяком случае, когда он таскал трупы «кустовиков», то никакого волнения не проявлял. Да и никогда он не спрашивал «слышишь, не слышишь»? Всегда говорил по существу.

– Слышу, говори уже!

– Сходка собирается, Крест сказал, чтобы и ты был…

– С какого перепуга? Сходка была недавно… И при чём здесь Крест? Лисица про меня уже все обсказал…

Несколько мгновений в трубке было тихо.

– Вроде, раз Лисица твою воровскую масть подтвердил, так ты должен на все сходки ходить. Как член общества…

У Ворона возникло неприятное ощущение, будто Оскаленному подсказывают, что надо сказать. А он, как попугай, повторяет.

– Так что, я каждую неделю буду по вызовам Креста в Тиходонск мотаться?

– Не знаю, Ворон. Мне сказали передать – я и передаю. В следующую субботу сходка.

– А ты уже не мой заместитель? Ты под Крестом ходишь? Его команды выполняешь?

– Почему? Нет… Просто передаю.

– Как-то странно передаешь. Будто в штаны наложил и об этом рассказываешь!

– Ну, зачем ты так…

Ворон молча положил трубку. Разговор ему не понравился. Голос принадлежал Оскаленному, а тон, интонация, манера разговора – чужие. Как будто ему к виску пушку приставили. Он перезвонил в Тиходонский офис. Там никто не отвечал. Что могло произойти в родном городе?

Следующие два дня ясности не внесли. Пацаны в Карне вели себя как всегда, в Тиходонском офисе он поймал Ящера и Каратиста, но они ничего нового не сказали: мол, да, будет сходка, тебя вызывают. А больше ничего неизвестно… Похоже, они действительно не в курсах… Звонил Лисице, но тот трубку не брал. Видно, придется ехать и разбираться на месте…

Но на третий день, поздним вечером, снова заиграл телефон. К удивлению Ворона, звонил Молот.

– Тебя уже дёрнули в Тиходонск? – хрипло спросил он.

– Да Оскаленный звонил, нес какую-то пургу про сходку, мол, Крест меня вызывает. Что, как, зачем, – не сказал.

– Ты не приезжай! Открыли, кто Бузу сдал.

– А я при чем? – не понял Ворон. – Уже разбирали, всё выяснилось… Ко мне какие вопросы? Я даже имени его не знал!

– Оказалось, что имя знать и не надо было. Какой-то мент проболтался по телевизору, что им цинканули из прокуратуры: мол это сделал недавно освобождённый. Проверили, и Пашку на кукан! Вот такие дела!

Ворон вспомнил разговор с Мариной в «Адмиральском причале» и похолодел.

– Я тебя понял, отец. Благодарствую, – упавшим голосом сказал он и только с третьего раза положил трубку на аппарат – так дрожали руки. Поездка в Тиходонск отменялась и, может быть, навсегда. Но главное в другом: раз они вышли на эту информацию, то должны были говорить с Мариной!

Он стал звонить жене, но ни рабочий, ни домашний телефоны не отвечали. Тогда он набрал номер ее лучшей подруги.

– Слушай, где Марина?

– А разве она не к тебе уехала? – вопросом на вопрос недовольно ответила Лена.

– Да нет! С чего бы?

– С того, что собиралась, вот с чего! Заявление об увольнении подала, за трудовой книжкой не зашла, дома ее нет, ни с кем не попрощалась, причем!

– Так ее никто не ищет?!

– А кто будет искать? На каком основании? Заявлений о пропаже не поступало, все знают: уехала к мужу…

– Так ищите, …вашу мать! – заорал Ворон. – Считай, я заявление подал! Это воровские дела! Они узнали, кто Пашку Бузу сдал… Меня на сходняк вызывают, а она знающей должна быть – свидетельницей, по-вашему!

– Вон оно что! – уже другим тоном произнесла Лена. – А я думаю: хоть бы зашла попрощаться, или позвонила… Сейчас же ребятам скажу!

– Скажи, скажи! Разворошите это гнездо!

– Ты нас не учи! – резко ответила Лена. – Это все из-за тебя!

– Почему из-за меня?

Но она уже бросила трубку.

* * *

Молот знал, чем всё кончится. Он не знал только, как это будет выглядеть – всё-таки давно отошёл от активной воровской жизни. Будут они соблюдать порядок, не будут? Учтут его высокий ранг, или наплюют на это?

Но к визиту гостей был готов. Да и Маруся тоже, хотя он ничего не говорил. Но она баба тертая, сама соображает, что к чему…

И вот они пришли – трое: Гангрена, Мясник и Колхозник. Волк стал бесноваться – лаять, на забор кидаться, словно почуял беду.

«Неужели прямо средь бела дня, дома мочить станут?» – подумал Молот, выглянув в окно. Хотя ничего особенного в таком раскладе и не было – компания как раз подходящая – все мокроделы! Хотя время могли бы выбрать и более удачное – когда стемнеет, или глухой ночью: пришли, сделали дело, запалили хибару и ушли. Но шло так, как шло… Он был по пояс голый, поэтому быстро накинул клетчатую рубаху, заправился.

– Возьми. – Маруся сунула мужу в карман штанов маленький «браунинг». – Я следом выйду…

– Открывай, Молот, встречай гостей! – раздался снаружи гнусавый голос Гангрены. – Да шавку свою убери!

– Шавок у меня нет, они только с улицы приходят! – Молот вышел на крыльцо, приложил ко лбу ладонь, вроде защищаясь от солнца, и рассматривая – кто там стоит за штакетником. И вроде только сейчас узнал пришедших. Подошел, откинул крючок, открыл калитку.

– Фильтруй базар, Гангрена! Это ты ко мне домой заявился незванным, а не я к тебе!

– Званый, незванный, только меня общество послало, потому и пришел! – ответил Гангрена.

Молот сплюнул ему под ноги.

– Ну, проходите, коли послали!

Трое мокроделов прошли за хозяином во двор, сели за столик под яблоней…

– Ты же знаешь, зачем мы пришли? – спросил Гангрена.

– Скажешь – узнаю! – ответил Молот.

– Затем, что сынка своего ты предупредил, чтобы он не явился на вызов. А к нему у нас вопросы накопились. Важные вопросы.

– А правильные вопросы-то? По делу?

– Правильные! Прокурорша на них уже ответила.

Гангрена достал небольшой блокнот и потряс им в воздухе. На обложке блокнота Молот увидел какое-то пятно – то ли краска, то ли грязь, то ли кровь замытая.

– Ну, и дальше что?

– Дальше по тебе разбираться будем, – буднично ответил Гангрена.

– По мне сходка должна решать, – сказал Молот.

– Нет, братан! Ты же шапку не надел. Кто ты у нас? Козырный фраер! По фраеру Смотрящий решает. Крест и решил.

Гангрена полез в карман заношенной рубашки, достал карту – пиковый туз, – и с силой бросил её на стол, будто сделал выигрышный ход. Карта была пробита ножом. Толстым тупым ножом, оставившим треугольную пробоину, разделившую черную пику на две неравные части.

– Вот так значит? – спросил Молот, не выразив никаких эмоций.

– Вот так! Сам сделаешь, или помочь надо?

Такие случаи уже бывали: когда сходка приговаривала нарушителя «закона» к смерти, некоторые сами стрелялись, или даже резались. Последнее только кажется невозможным. Технически никакой сложности тут нет. Вот духовитость надо иметь – это точно, без нее своей рукой действительно не зарежешься. Сенька Рябой, например, был пацаном духовитым, он приставил финку к сердцу, установил так, чтобы в ребро не уперлась, как дал ладонью по рукоятке – и всё!

– Сам сделаю! – сказал Молот и невольно вздохнул. – Я-то пожил уже достаточно…

– Пожил достаточно, сына ссученного вырастил, вместе с ним на ментов работать стал, – сказал Гангрена.

Это была дерзость. Ещё неделю назад он бы её не позволил. Но сейчас он разговаривал со списанным человеком. Это всё равно, что с мертвецом. А мертвецов только слабонервные боятся…

Главное было сказано, когда из дома даже не вышла, а выскочила Маруся. В руках у неё был поднос, на котором еле уместились тарелка с котлетами, вазочка с солеными бочковыми помидорами и бутылка водки.

– Что ж вы так – накоротке сидите, на сухую разговариваете? – ласково пропела она. – Раз в наш дом пришли, так вас принять положено!

– Да мы не в гости пришли, – сказал Гангрена.

– В гости, не в гости, это ваши дела, мужские! Моё дело – бабское: стол накрыть!

Гости глянули на выставленное угощение и сглотнули слюну. Уж больно аппетитно выглядели и запотевшая бутылка водки, и остро пахнущие тугие помидорчики, и поджаренные котлеты.

– Да, с утра не жрамши, – кивнул Гангрена. – Ну чё, раз угощают, давай закусим!

– На дармовщинку! – хмыкнул Молот.

– Что? – не понял Гангрена.

– У Пита Лисицы такая присказка есть – когда бесплатно что-то выпадает. А у него всегда все бесплатно…

– Ещё один гость на улице остался, – неожиданно сказала Маруся.

Молот понял, что она обежала дом и осмотрела все окрестности.

– Чё вы его на улице держите? – скривился он. – Пусть тоже зайдёт, выпьет! Или вы меня вчетвером не устережете? У вас же пушки под рубашками! А я пустой, как барабан!

Гангрена немного подумал.

– Пусть зайдёт. Пить ему не надо, а пожрать можно. Пойди, позови Каштана! – сказал он Колхознику.

Тот быстро сбегал и привёл немолодого уже мужчину, с широкой вогнутой головой, которая действительно чем-то напоминала каштан.

Маруся вынесла ещё стаканчик, табуретку поставила. Все устроились как положено. И она стала, как и положено хозяйке на подхвате: чуть в стороне, за спинами гостей, чтобы не мешать разговору, руки под фартуком, смотрит – не надо ли ещё чего подать.

Молот открыл бутылку, глянул на Марусю внимательно, едва заметно усмехнулся, разлил в маленькие граненые стаканы. Каштан пить отказался. Видно нельзя ему пить – должен контролировать, сделает ли Гангрена своё дело, или нет. Хотя, уже кому доверять как не проверенному-перепроверенному Гангрене? Но воровской закон прост: вообще никому доверять нельзя.

– Ну, что? – поднял стограммовый стаканчик, наполненный почти до краёв, Гангрена. – За кого пить? За хозяев-то пить надо, а не получается!

– Я не обижусь, если за меня не выпьете, – сказал Молот.

– За тебя нельзя, – кивнул Гангрена. – И за Ворона нельзя. А вот за Марусю – можно!

– За кого хотите, за того и пейте! – сказала Маруся. – Моё дело – бабье.

– А давайте за Марусю!

Гангрена чокнулся с Мясником, чокнулся с Колхозником и потянулся было к Молоту, но Молот свой стаканчик отвел в сторону.

Три мокродела одним длинным глотком опустошили свои посудины. А Молот пить не стал, поставил стаканчик обратно на стол.

– Что, западло с нами пить? – спросил Гангрена, высасывая соленый помидор.

– Повод не тот, – сказал Молот.

– А чё ж тогда затеяли пьянку? Мы-то не просили… Не просили ведь мы, а, пацаны?

– Не-а, – с набитыми ртами замотали головами Мясник с Колхозником.

И вдруг, на лице Гангрены, вместе с накатившей вмиг бледностью, проступило ужасное понимание.

– Отравили, суки! – вскрикнул он и вскочил.

Каштан дёрнулся и сунул руку за спину. Но в это время Маруся вынула руку из-под фартука, а в ней оказался длинный и острый нож, тот самый, которым она так виртуозно умела пластать мясо. Нож описал полукруг и воткнулся Каштану сверху прямо за левую ключицу, провалившись по самую рукоятку. Как будто на лифте съехал прямо в сердце. Тот уронил взведенный «ТТ», кулем свалился с табуретки, несколько раз дернулся и, скрючившись, затих. Молот с неожиданной ловкостью выхватил свой «браунинг», повел слева направо, но он уже не понадобился. Гангрена схватился за горло и во весь рост упал на землю. Колхозник, который жадно ел котлету, подавился и ткнулся лицом в тарелку. Мясник, не понимая в чём дело, вскочил, но тут же ноги подогнулись, и он упал, присоединившись к своим товарищам.

– Хорошо сработала, Маруся! – сказал Молот, пряча непригодившийся пистолетик.

– А ты говорил – зря я эту бутылку держу, – сказала жена. – Вишь, пригодилась! Это меня Машка Скорохватка научила, у неё несколько раз бывало, когда «заряженная» бутылочка помогала…

– А с этими, что делать будем? – спросил Молот.

– Да сейчас я их брезентом накрою, вроде как мешки с картошкой, а ночью надо будет вниз, в лощину стянуть, да в люк сбросить, – сказала Маруся.

– Зачем возиться? Пусть тут и лежат, прикрой только! – махнул рукой Молот. – Соберись, надо делать ноги. В овраге отсидимся, а ночью уедем в Мурманск. Там есть пара верных корешей… Если живы еще…

– В Мурманск, так в Мурманск! – ответила Маруся. – Все равно тут ловить нечего!

– Ну, принеси тогда чего-нибудь, чтобы я выпить мог за упокой их черных душ! – сказал Молот.

Маруся скрылась в доме и через некоторое время вынесла початую бутылку водки и чистый стакан, сама наполнила его до половины, причем Молот заметил, что руки у нее не дрожат.

Молот поднял водку, подумал, пожевал губами…

– Да нет, не буду я за этих тварей пить! Давай за Константина!

– За Константина и я выпью!

Маруся сбегала ещё за одним стаканом, и, чокнувшись, они выпили за здоровье своего сына.

– Хорошо бы к нему податься, – проговорила она.

– Далеко слишком забрался. Специальные паспорта получать надо. Да и не факт, что выпустят, – мрачно ответил муж.

– Тоже правильно, – покладисто сказала Маруся. Она была хорошей женой и мужу не перечила.

* * *