– Конечно, записывал, – ответил он. – Я записывал все наши разговоры. С самого начала. Вы же сказали, что можно, помните? Когда мы встретились впервые в “Голове королевы” на Денмен-стрит. Я хотел точно процитировать вас для моего так называемого диплома.

Я сглотнул, стараясь припомнить. Случилось это уже почти что месяц назад, но да – он спрашивал, и я согласился. Телефон он положил в карман, чтобы он нас не отвлекал, и я сказал комплимент его профессионализму. Но все равно то, что он говорил мне сейчас, как-то не слипалось у меня в голове.

– О чем это вы? – спросил я. – Вы же и впрямь пишете диплом, правда? Это вы мне сами сказали.

– Нет, – ответил он. – Я пишу книгу.

– Диплом, который станет книгой.

– Нет, просто книгу.

Я покачал головой, отчаянно стараясь понять.

– Но книгу же обо мне, да? Для вашего отца? В “Рэндом-Хаус”?

– О да, – ответил он, кивнув. – Это правда. Вообще-то придумал это он. И я действительно хочу стать литературным биографом. Я знаю, что еще молод, но что здесь плохого? Вы же сами были молоды, когда издали свою первую книгу. Если все получится – а я думаю, что теперь получится все, – я бы сказал, что передо мной открывается замечательная карьера.

– Значит, никакого диплома нет, – произнес я, раздумывая над этим. Просто книга. Ну и это не так уж плохо. Выйдет без посредников, так сказать. – Все это время вы писали обо мне книгу.

Он улыбнулся и оглядел бар, и выражение его лица словно говорило, что в голове не укладывается, как можно быть таким тугодумом.

– До вас не доходит, правда? – спросил он. – Книга будет не о вас.

– Нет?

– Нет.

– Тогда о ком же?

– Догадаться не можете?

Я подумал, но нет – догадаться я не мог.

– О ком? – снова спросил я.

– Вы не помните, когда мы впервые встретились? Я сказал вам, что книги были моей страстью с самого детства? И что мой отец работает в книгоиздании, а его дядя сам немного писал?

Я отвел взгляд. Помнил ли я это? Да, помнил, но сосредоточился лишь на том, что его отец был редактором.

– Стало быть, он мой двоюродный дедушка, – сказал Тео. – Он и есть главный герой. Я пишу о нем.

– А не обо мне?

– Нет.

– Но я не понимаю, – сказал я, выкладывая обе руки на край стола перед собой, ибо мною уже овладела слабость. – У меня такое чувство, будто я в каком-то мареве.

– Как у вас с немецким, Морис? – спросил он.

– Средне, полагаю, – ответил я. – Но объясниться сумею. А что?

– Тео Филд, – произнес он – очень медленно, подчеркивая каждый слог и улыбаясь мне.

– Я не… – И тут у меня под ногами словно бы распахнулась дверь, и я полетел на скалы внизу. Мне стало так, будто я больше не принадлежал этому миру. – Поле, – произнес я. – Acker.

– Акер, – кивнув, согласился он.

– Акерманн. Вы…

– Мой отец – сын Георга Акерманна. Тот погиб при аварии трамвая, помните? Вы мне сами это говорили. Младший брат Эриха.

– Эрих был вашим дядей.

– Ну, двоюродным дедушкой.

Я наклонился вперед и вгляделся в его лицо. Похож ли он на Эриха Акерманна? Нет, он походил на Дэниэла. Он был похож на моего сына.

– Я подумал, что вы с большей готовностью мне доверитесь, если у нас с ним будет что-нибудь общее, – произнес он, чуя, о чем я думаю. – Оказалось не очень трудно. В сети есть много его снимков, поэтому я перекрасил себе волосы, чтобы стало похоже на него. И в Инстаграме он вешал снимки своей спальни, и там на стене я увидел плакат этой группы. Поэтому и купил соответствующую футболку.

– Нет, – тихо произнес я.

– И на безымянном пальце правой руки он носил тонкое кольцо. Поэтому я и себе такое же завел.

– А очки?

– Они без диоптрий, – сказал он, снял их и протянул мне. – Просто оправа со стеклом. Но такая же, как была у него.

Я их надел. Видел в них без труда.

– Ролики на Фейсбуке он тоже вешал. Там-то я и заметил вот это. – И он быстро постукал указательным пальцем о большой. – Нервный тик у него такой был, да?

– Да, – ответил я. – Он всю свою жизнь так делал. А что астма? – спросил я.

Он рассмеялся, запустил руку в ранец и вытащил синий ингалятор, протянул мне.

– Вот, – сказал он. – Попробуйте.

Я сунул сопло в рот, нажал на кнопку и быстро вдохнул. Ничего. Просто воздух. Баллончик был пуст.

– У меня нет астмы, – сказал Тео. – И никогда не было.

– Снимок нас с Эрихом на Монмартре, – сказал я. – Вы сказали, что смотрели старые снимки. Я подумал, что этот вы нашли в какой-то газете или книге.

– Вот такого я никогда не утверждал, – ответил он, пожимая плечами. – Я просто сказал, что смотрел их. Вы знаете, что он был мертв целую неделю, прежде чем обнаружили тело?

– Слышал, да, – ответил я, не отрывая взгляда от стола. – Мне Дэш говорил.

– Он держал этот снимок в руке, когда его нашли. Полагаю, он все еще любил вас, несмотря на то, как вы с ним поступили. Коронер передал фотографию моему отцу.

Я уставился на него. Долгое время ничего не говорил.

– Но с чего? – наконец выдавил я, когда голос опять ко мне вернулся. – Зачем вы это делаете?

– А зачем вы это сделали с моим двоюродным дедушкой?

– Потому что мне хотелось добиться своего, – ответил я, наконец-то начиная стыдиться своих действий.

– Как бы там ни было, вы мне дали даже больше, чем я и мечтать-то мог, – сказал он. – И теперь я даже не знаю, о нем ли эта книга будет или действительно о вас. Или о вас обоих. Но у меня предчувствие, что это станет лучшим началом литературной карьеры после… – Тут он расплылся в широкой улыбке. – Да после вашей, наверное!

– Но что же именно я вам дал? – спросил я, стараясь припомнить все до единой беседы, что случились у нас, все свои секреты, какие я ему доверил. Он с радостью мне услужил, отсчитав их по пальцам.

– Первое – Дэш. Затем Эрих. “Разсказъ”, само собой. “Соплеменник”, который вы даже не писали.

– Я его подчистил.

– Вы его не писали! Хотя все это бледнеет до полной незначительности по сравнению с тем, что вы сделали с Идит и Дэниэлом. Два убийства, Морис. Четыре, если учитывать вашу ответственность за кончины и Эриха, и Дэша.

– Идит упала, – сказал я.

– Вы ее столкнули.

– У Дэниэла случился приступ астмы.

– И вы не дали ему ингалятор. – Он взглянул на свой телефон, ткнул в него пальцем и сунул в карман, после чего встал. – Все это здесь, Морис. До единого слова.

– Нет, – произнес я, качая головой. – Нет, постойте. Давайте выпьем еще.

– Я уже довольно с вами выпил. Буду счастлив не залить в себя больше ни единой пинты в жизни.

– Прошу вас, – сказал я, вставая, но он потряс головой, поднял со стола свой стакан и залпом проглотил то, что в нем оставалось.

– Я на вас выйду, Морис, – сказал он.

– Сядьте, дайте мне заказать вам еще. Пожалуйста.

– Нет.

– Ну уж точно после всего, что я для вас сделал…

– Для меня вы не сделали ничего, – усмехнувшись, ответил он. – Вы мне купили несколько порций выпивки – и только. Пытались использовать меня для того, чтобы получить то, что хотели. Вы надеялись, что мой отец пустит в ход свои связи и обеспечит вам новый договор на книгу, да? Так вот, этого не произойдет. Я ничем вам не обязан, Морис.

– Нет, но…

– Я пошел, – произнес он, отходя прочь.

– Стой! – крикнул я, но он уже был на полпути к выходу. – Дэниэл! – взревел я во весь голос – отчаянный вопль из самых глубин моей души. Он остановился, а весь паб притих – все головы повернулись ко мне, глаза уставились на меня так, словно я сейчас выступлю с заключительным монологом изумительной трагедии. Но заговорил не я, ибо мне нечего было больше сказать.

– Меня зовут Тео, – произнес он, глядя на меня презрительно и скучающе. – Ну сколько раз можно повторять, Морис? Я Тео, а не Дэниэл.

И с этими словами он повернулся ко мне спиной и вышел вон.

7. Ее величества тюрьма “Белмарш”

Много лет назад под конец нашего знакомства я предположил, что Эрих Акерманн, возможно, видит меня таким, каким хотел бы видеть, а не таким, какой я есть на самом деле. Я тогда оказался прав, но истина заключалась в том, что подобную же ошибку я допустил с Тео. Нелепая ли мешанина скорби, мук совести и алкоголизма позволила мне поверить в то, что я признавался во всем Дэниэлу, а он как-то простит меня и снова очистит мне мой мир? Или же я всегда намеревался рассказать Тео правду? Трудно понять. Я обычно держал вожжи в своих руках, а когда все меняется, ощущение возникает странное.

Но, несмотря на мой крах и позор, жизнь на самом деле стала намного счастливее после моего заключения. Уж во всяком случае читать мне теперь удается больше, чем за многие предыдущие годы. Всегда новую прозу, конечно. Молодых писателей с их первыми, вторыми или третьими книгами. По любимым своим я делал какие-то заметки, и мне хотелось бы публично комментировать их произведения, но, увы, заключенным не разрешают пользоваться интернетом, что мне кажется немного несправедливым. Как же еще получать нам свои онлайновые степени по юриспруденции и убеждать себя, будто мы способны уговорить власти, чтобы нас отсюда выпустили? Но это я, конечно, забавляюсь. Тюремный юмор.

В последнее время я мучил себя тем, что продирался сквозь новый роман Гэрретта Колби – о безответной любви мужчины к еноту. Что у него за тема с животными? Ему щеночка машиной переехало в детстве и он так от этого до сих пор и не оправился? Ума не приложу. В общем, книга оказалась ужасна. Это правда – я в своей жизни делал кое-какие сомнительные выборы, но честно могу сказать: я никогда не писал и не крал ничего настолько скверного, как эта книжка. К моей оторопи, однако, отзывы были экстатическими, и она как-то взмыла к победе в вечер вручения Премии в этом году. Теперь уже дважды его имя появилось в почетных списках, а мое в них по-прежнему отсутствует. Уже можно и белый флаг выбрасывать, честное слово.

Тео дописал свою книгу, которую назвал “Два писателя: Эрих и Морис”, и выиграл Премию Коста в номинации “Биографии”. Это он предварил разоблачением в “Гардиан”, что принесло ему несколько наград по журналистике. Похоже, в жизни у него все складывается. Я им очень даже горжусь. Правда.

Конечно же, отклики писательского братства на разоблачение моих злодейств были смешанными.

Некоторые утверждали, будто всегда знали, что я шарлатан, что никто со столь мелким самосознанием, как я, никак не мог бы писать настолько хорошо.

Кое-кто говорил, что восхищен тем, как я размыл границы между моей жизнью и творчеством, и что карьера моя стала воплощением нового типа художественной литературы. Даже писали редакционные комментарии для газет, где предлагали мне аплодировать, а не чураться меня.

Нашлись и такие, кто утверждал, что все равно никогда меня не читал, и им-де безразлично, что я натворил и как именно, потому что читать стоит только их самих, а любой, кто хотя бы миг потратит на мою прозу, выбросит всю свою жизнь псу под хвост.

Другой сказал, что литература важнее человеческой жизни, поэтому в чем тут беда, если несколько человек сгинуло на пути к безупречности?

Один заявил, что поначалу считал “Соплеменника” шедевром, но теперь, узнав, что на самом деле роман написала женщина, он пересмотрел свое мнение и осознал, что это просто-напросто скучный кусок домашней банальщины, подхлестываемый сентиментальностью.

На радио, по телевидению и в газетах шли нескончаемые дискуссии о том, как мои произведения принимали все эти годы. На короткое время я стал самым знаменитым писателем на свете, что было невероятно приятно, – это все, на что я когда-либо надеялся. Романы Эриха переиздали в серийных обложках – и даже сборник его стихов, про который он всегда говорил, что он непродуман, – и каждый томик предваряло предисловие какого-нибудь знаменитого писателя. Все сходились на том, что с Эрихом обошлись несправедливо, и выглядело это довольно потешно, если учитывать, что он отправил на смерть пятерых человек. Но ревизионизм есть ревизионизм, и это, по крайней мере, дало мне надежду на то, что много позже того, как меня не станет, читатели заново откроют меня и моя репутация восстановится.

Я не был уверен, когда опубликуют первоначальную газетную статью, и некоторое время провел в подвешенном состоянии, пока однажды мне не позвонил кто-то из “Гардиан”: он, естественно, с недоверием отнесся к двадцатиоднолетке, явившемуся к ним в приемную с такими возмутительными заявлениями о знаменитом писателе, но они прослушали записи разговоров у него в телефоне, и улики оказались бесспорны. Я знал, что смысла отпираться нет, – и признал, что его статья в целом точна.

Несколько вечеров спустя я вернулся домой из паба и обнаружил, что перед входом меня поджидают телекамеры и радиорепортеры: каждого явно предупредили заранее о том, что́ будет опубликовано на следующий день. Расплатившись с таксистом и шагнув навстречу шквалу вопросов, я вспомнил тот клип в Ютьюбе, где Дорис Лессинг возвращается домой после поездки в ее местный “Теско” и обнаруживает, что у ее дома стоит десяток журналистов, они сообщают ей чудесную новость о том, что ей только что присудили Нобелевскую премию по литературе. “О господи, – произносит она по этому случаю, делая усталое лицо, – великолепный отклик. – Это длится уже тридцать лет”. Я не сказал ничего сопоставимо забавного, а лишь протиснулся мимо, бормоча, что они загораживают мне путь, и ввалился к себе. Я был очевидно пьян. Оказавшись внутри, я захихикал. Так вот как ощущается саморазрушение.

В тот день, когда вышла статья в “Гардиан”, у меня на пороге объявилась полиция и арестовала меня по подозрению в убийстве. Я возмущался, что никогда ничего настолько гнусного не совершал, что две самые очевидные смерти на моей совести были непредумышленны, но мои заявления СУП[69] отклонила, и меня отправили под суд. Присяжные тоже не поверили моей истории и засадили меня пожизненно. Я считаю, что это крайне несправедливо.

Вероятно, следует упомянуть, что на заседание суда явилась родня Идит, с которой мы столько времени не виделись. Ее мать умерла несколькими годами раньше, но Ребекка пришла – без Арьяна, который бросил ее в Голливуде ради актрисы гораздо моложе, – вместе со своими сыновьями Дэмьеном и Эдвардом, которые выросли и превратились в приятных молодых людей; каждый день процесса они злобно смотрели на меня так, словно им хотелось остаться со мною наедине в тихой комнатке на полчасика. Роберта я тоже заметил – он сидел в заднем ряду, – и мне было интересно, каково ему снова оказаться в зале суда. Через пять лет его выпустили из тюрьмы, но он, бедняга, вынужден был оставаться в списке преступников-извращенцев. Неподалеку от них сидел еще один человек – я смутно припоминал его по нашим с Идит дням в УВА, но имя его никак не вспоминалось. Он очень расстроился, когда оглашались подробности смерти моей жены. Могу лишь предположить, что они как-то по-особому дружили, и я восхищался им за то, что через столько лет она ему еще оставалась небезразлична.

Конечно, издатели мои оказались перед некоторой дилеммой. Что делать, когда один из самых знаменитых писателей на свете – если не самый знаменитый – опозорен, но все так и рвутся читать его оскорбительные книги из болезненной зачарованности? А делать вот что: выпускать все книги в новых изданиях – кроме “Соплеменника”, конечно, который печатается теперь исключительно под именем Идит, – и тридцать процентов авторских гонораров отдавать на благотворительность. Остальное же прикарманивать.

Теперь о моем здоровье. Естественно, я вынужден был претерпеть некоторые симптомы отказа от алкоголя, и тюремная администрация, к их чести, до крайности мне сочувствовала и в этом помогала. Но вред уже был нанесен. Печень у меня уничтожена, да и почки в достаточно скверной форме. Врачи утверждают, что еще один стакан меня убьет, но это очевидная белиберда. В таком случае слишком уж точное это совпадение – мне пришлось завязать как раз тогда, когда я балансировал на грани жизни и смерти. Так или иначе, тут я пью регулярно – хотя, очевидно, и не в таких количествах, как раньше, в мои последние годы в Лондоне, – у себя в камере вместе с Кинг-Конгом, о ком подробнее чуть дальше. Вас удивит – а может, и нет, – сколько контрабанды проникает в тюрьму. Все, конечно, под запретом, но у большинства заключенных есть телефоны, телевизоры, сигареты, наркотики, алкоголь. Имеются проститутки для тех, кому потребны подобные услуги. Мужчины или женщины. Когда бы по телевидению ни демонстрировали крупный боксерский поединок, все знают, в какой камере имеется подписка. Вот честно, жизнь здесь не так уж и дурна.

И у меня есть работа! Моя первая настоящая работа с тех пор, как в 1988-м я трудился в гостинице “Савой” в Западном Берлине. Я веду курс творческого письма и раз в две недели провожу двухчасовой семинар с четырнадцатью заключенными разной одаренности. Само собой, они – компания дикая, убийцы в большинстве своем, насильники, свирепые головорезы, и все желают писать о преступности. Все, кроме одного – вышеупомянутого Кинг-Конга, которому кличку такую дали из-за жуткого сходства с пресловутой кинематографической обезьяной. Почти год он трудился над романом о наследнице в Бостоне XIX века, и, вот честно, Генри Джеймсу жару он задаст. Он слишком нервничал и не желал показывать роман никому из своих соучеников, но мне почитать дал, и я поразился его мастерству в языке, его дару характеристик и остроумным диалогам. Я поощрял его, наставлял и поддерживал, и он только-только дописал четвертый черновик, когда ввязался в свару с другим заключенным на тюремном дворе и его закололи в шею зубной щеткой, к кончику которой изолентой было примотано лезвие “Стэнли”. Он истек кровью за считаные минуты, бедолага.

Что оставило меня с его рукописью. И она оказалась совершенно годной для издания. Ей-ей – такое завоевывает награды и попадает в списки бестселлеров. Поэтому я написал еще черновик-другой, подчистил кое-что в языке и отправил лондонскому издателю, дав ему вполне отчетливо понять, кто я такой, и признавая, что я лично никогда не смогу продвигать эту книгу, поскольку отбываю пожизненное заключение в “Белмарше” весь остаток отпущенного мне природой срока, но отыскал здесь кое-что, чем заполнять время, пока я тут, – тем, что мне всегда нравилось больше всего.

Я пишу.

И, несмотря на возмущение общественности, они книгу издали. И вопреки всему она стала одним из крупнейших бестселлеров года.

Завтра объявляют длинный список Премии за этот год, и, если начистоту, я думаю, у меня крепкие шансы.

Благодарности

За все советы и поддержку большое спасибо Биллу Скотту-Кёрру, Лэрри Финлэю, Пэтси Эрвин, Дарси Николсон, Фионе Мёрфи и всем в “Трансуорлде”; Саймону Треуину, Эрику Симоноффу, Лоре Боннер и команде “WME”; и всем моим издателям по всему свету, которые публикуют мои книги с такими воодушевлением и преданностью.