30. Надо жить у моря
Флора,
в ее комнате нечем дышать. Сигаретный дым, пыль от разбросанных повсюду книг, линяющие кошки – одна черно-рыжая, другая цвета пудры. Мари предлагает кофе. Отказываемся. «А я, пожалуй, выпью. В горле пересохло». Она проходит на кухню, через пару минут возвращается с кружкой горячего кофе. Судя по запаху, растворимого. Садится в кресло, накрытое красным пледом, достает из кармана фляжку с бренди, подливает в кофе.
Ей около семидесяти, длинные седые волосы, усталые зеленые глаза. Белоснежное лицо в морщинках, безукоризненный маникюр. Красный лак добавляет унылой картине жизнерадостности.
Показываю Мари фотографию Галима – он сидит у окна, улыбается, прищурив один глаз, в руках бутерброд с брусничным джемом. «Хорошо помню этого малыша! Такой смугленыш с мудрым взглядом, фантазер! Помню, он общался с вымышленными героями, джиннами какими-то… Когда наш приют расформировали, если не ошибаюсь, Галима отправили в какой-то город у моря. Помню, даже подумала: пареньку с такой фантазией надо обязательно жить у воды, там из него получится хороший писатель».
Слушаю Мари, на глаза наворачиваются слезы, понимаю, как соскучилась по мальчику.
Нелли спрашивает о семье Галима. «Город С. маленький, тут все знают друг друга. Неужели нет информации о родителях?» Все, что я дальше услышала от Мари, кажется сном.
Отец Галима был кондитером, красавцем с арабскими корнями по имени Хан. Мать – Азиза – была портнихой, обшивала детей. О ней мало что известно, кроме того, что она безумно любила мужа. Галиму было три месяца, когда Хан ушел из семьи к другой.
«Он влюбился в приезжую певицу. Для Азизы измена мужа стала окончательным крахом плюс послеродовая депрессия. Она повесилась в день, когда Хан ушел из дома. Так Галим попал в наш приют. Никто из родни судьбой мальчика не поинтересовался. Отец уехал из города с певицей… Мужчины – подлецы».
* * *
Флора, ты не освободишься от того, от чего бежишь. Не повторяй моих ошибок – не позволяй, чтобы прошлое поселилось в доме незваным гостем. Пока будешь винить себя за совершенные поступки, они будут проявляться в твоем настоящем и терзать.
История Галима так похожа на историю, которую не могу себе простить. Еще напишу.
Люблю,
Ани
31. Сил тебе, терпения и горячего сердца
Флора,
«Сил тебе, терпения и горячего сердца. Галиму привет». Мари протянула мне сухую белую ладонь, я пожала ее и поспешила на улицу. Выбежавшая вслед за мной Нелли что-то прокричала, но я не обернулась, хотела быстрее от всех уйти. Дошла до сквера, села на скамейку, расплакалась.
Девочка моя, я вдруг остро ощутила груз прошлого – все эти годы жила с ним и сейчас он вырвался наружу отчаянием и горечью. Значит, Галим, сам того не зная, пришел в мою жизнь, чтобы освободить от того, что мучило меня так много лет?!
– Ани, ты приехала сюда из другой страны?
– Да, малыш.
– Какая она?
– Разная. Там чаще холодно, чем тепло. Люди чаще в пальто, реже – в шортах. Нет моря.
– Я тоже приехал сюда из другого города, Ани.
– Знаю.
– Но я его не помню. Когда сильно-сильно хочу вспомнить, то в голове вижу не улицы и мосты, а кухню, где много кастрюль, сковородок. Там высокий месье в фартуке что-то готовит. Интересно, кто он… А город может стать человеком?
– Конечно. Когда кого-то сильно-сильно любишь, так и бывает. Думаешь о городе, а на самом деле – о любимых людях, которых там встретил. Так город превращается в человека.
– Ты же не уедешь, Ани? Мы с Каримом будем скучать, загрустим и заболеем. Я – ангиной, а Карим – краснухой. Как Жан-Батист и Луи, мои друзья из приюта.
– Галим, мне много лет, я тоже однажды могу заболеть. Жизнь, как страны, бывает разной. Но пока мое сердце бьется и ноги ходят, я буду с тобой.
– У тебя сильное сердце, Ани, и ноги, и руки. Вон сколько ты джемов наварила. Айва, слива, груша, брусника.
– Да, этим летом твоя бабушка превзошла себя. А какие баночки самые любимые у вас с Каримом?
– Я обожаю брусничный, а Карим – грушевый. Вчера, пока мы с тобой гуляли у моря, он слопал тайком еще одну банку. Обжора! Я его отругал.
– На здоровье! Малыш, джемы – для того, чтобы их ели, а не чтобы они скисали в погребе.
– Тсс! А то Карим услышит и съест остальные банки. Ему нельзя. Растолстеет и не сможет бегать со мной за чайками.
Так хочу, чтобы вы познакомились с Галимом. Еще напишу.
Люблю,
Ани
32. Быстрее бы домой, к «своим»
Флора,
мы возвращаемся домой. Соскучилась. После того как Бориса не стало, я, выходя утром из дома, оставляла свет в комнатах. Вечерами, возвращаясь с работы, смотрела на освещенные окна и улыбалась – мысль, что меня ждут, пусть и иллюзорная, помогала пережить потерю любимого.
Уезжая в С., я оставила в доме свет. Подъезжая (мы доберемся к ночи), я увижу огоньки своих окон и снова улыбнусь.
Но на этот раз свет не будет иллюзорным – дома ждут те, кто за эти годы стали моей второй семьей. Галим, Нелли, Неймет, Густав, продающий мою стряпню (ты бы слышала, какой у него роскошный баритон, как он поет «Magic moments»
[27] голосом Перри Комо), его дочь Луиза-Мария (по профессии биолог, но с недавних пор – театральная актриса; никогда не бойся менять и меняться, дорогая), почтальон Ален (умудряется ездить на своем велосипеде даже в слякоть) и все, кто живет в моем сердце (их я привезла с собой). Я не чувствую себя одинокой, но мне не хватает Сары и тебя. Приезжайте скорее. Адрес на конверте. Правый берег, дом с большим окном, в котором горит свет.
Дорогу видно плохо. Дождя и ветра нет, но туман. За окнами машины бело, воздух застыл, густой, молочный. Нелли снизила скорость, сделала радио громче. Сквозь треск Бинг Кросби поет «Have yourself a Merry Little Christmas»
[28]. Его голос, как и он сам – что-то за гранью мира. «На протяжении многих лет мы все будем вместе… Если позволит судьба…» Послушай!
Флора, ты веришь в судьбу? Я считаю, что многое зависит от нашего выбора, что надо уметь отвечать за поступки перед самим собой, а не сваливать ответственность на высшие силы. Но случается, что надо довериться жизни – она ведет нас лучшим путем, пусть мы не понимаем этого сразу. Сохранять спокойствие, отключить голос ожиданий и навязанных стереотипов, наблюдать и слушать мир…
Доверять жизни – особый вид мудрости.
Вспоминаю Густава, наши летние посиделки на заднем дворе его магазинчика. Он готовит кофе с ромом, выносит круглые плетеные табуреты, мы сидим под виноградной лозой, свисающей с крыши, и говорим, говорим, говорим, иногда отвлекаясь на звон дверного колокольчика, – это приходят клиенты.
«Ани, я перестал жить в постоянном напряжении поиска ответов. На самом деле куда важнее вопросы, которые мы задаем – себе, миру. Если спрашиваешь, значит, ищешь, значит, тебе интересна жизнь. А ответы… у них есть свойство меняться. Хватит пытаться создать единственную картину мира».
Ох, быстрее бы домой. К «своим». Еще напишу.
Люблю,
Ани
33. Живи сердцем
Флора,
у нас зима. Прости, что давно нет писем. Не хочется ни писать, ни говорить. Гуляем с Галимом по заснеженной набережной, кормим бездомных собак, которые с наступлением холодов чаще приходят к домам, где горит свет. Второй день у нашего порога сидит собака с кудрявой бежевой шерстью. Когда она закрывает глаза и поджимает под себя лапы, то сливается со снегом. Галиму собака напомнила облако, поэтому мы назвали ее Нуаж
[29] и забрали домой. Купили бежевый коврик – теперь ее место у окна с видом на море.
Первые четыре дня Нуаж отсыпалась, будто вернулась с дальней дороги. Вставала только попить воды, поесть, раз в день на пару минут выбегала на улицу. Галим ложился рядом с Нуаж, напевал ей песни, услышанные нами в дыхании моря. Вчера была «Aline»
[30] Кристофа. «Я нарисовал на песке ее нежное лицо, которое мне улыбалось… А потом на этом пляже прошел дождь»
[31]. Нуаж, приоткрыв глаза, слушала малыша, облизывая его нос. Как хорошо, что Нуаж нашла свой дом рядом с нами. Дома спится лучше всего. Крепко, спокойно, как под материнским крылом.
Ох, мама… Флора, если ты можешь спародировать хлопки голубиных крыльев, до сих пор мечтаешь заглянуть за линию, где небо и земля соединяются, если рис у тебя всегда переварен – не удивляйся, это от твоей прабабушки.
Моя мама всю жизнь работала швеей, ее задорный смех помнили соседи всех домов, в которых мы когда-либо жили; она не изменяла вишневой помаде и прекрасно танцевала танго. «Это не танец, Ани, а мироощущение». Мама не была замужем, и я ни разу не почувствовала, что она об этом жалеет. «На том свете меня вряд ли спросят, сколько мужчин было в моей жизни. Но наверняка спросят, каким я была человеком и как людям жилось со мной. Пусть я буду жалеть, что чего-то не сделала, чем сокрушаться, что что-то попробовала».
Мамы не стало, когда мне исполнился двадцать один. Она не проснулась утром. Рядом с ее кроватью, как всегда, лежал пакетик трюфелей с ликером в фисташковой обсыпке. Накануне ездили с ней на цветочную ферму за гортензиями (она и туда поехала на каблуках). С охапкой розовых и голубых цветов вскочили в трамвай.
На пересечении улиц Несгорающих Свечей и Пятой Параллельной мама сказала слова, которые я не забуду никогда. «Птичка моя, счастье – это момент совпадения с самим собой. Когда ничего не играешь, ничего не придумываешь, когда живешь сердцем. Особенный путь есть у каждого из нас. И каждый из нас особенный. Нет второй такой, как ты, Ани».
Спи спокойно, мама.
Люблю,
Ани
34. Твори, моя девочка, не бойся
Флора,
когда твой дедушка узнал, что я жду ребенка, он положил голову мне на живот и сказал: «Слышу, как кто-то там чавкает малиной». Я тогда объедалась ягодами – организм требовал. Франк так ждал нашего первенца, что каждую ночь, обнимая меня, он рассказывал, что это будет девочка и что мы назовем ее в честь актрисы Бернар. Так и случилось. Но вот на малину у Сары случилась аллергия.
Недавно в газете один драматург написал, что мы все изгнаны из рая – детства. Несусветная чушь! Как можно лишиться того, что навсегда живет в тебе? Девочка моя, взрослых на самом деле не существуют, мы все по-прежнему дети, просто ходим по миру в масках серьезных дяденек и тетенек, которые теперь и снять не можем – приросли. У меня ноги болят и лицо в морщинах, а я, признаюсь тебе, все еще мечтаю о волшебных приключениях: полетать на стрекозе, поболтать с муравьями и заморозить, как Снежная Королева, некоторые свои чувства.
Утром Галим спросил меня: «Ани, я обязательно должен верить в чудеса? Ну как все дети. У меня это получается не очень хорошо». За окном сыпал снег, как перья из подушки, настолько густой, что не было видно моря. На плите грелся суп «с историей». Мальчик плохо их ест, поэтому придумываю сопроводительные рассказы: например, если Галим съест шпинатный крем-суп, то в его организме станет больше белка, а это силы, значит, летом на море он сможет купаться дольше.
«Малыш, если ты веришь в чудеса, ты прав. Если ты не веришь в чудеса, ты снова прав. В любом случае – это твой выбор. Никогда не стесняйся его, но постарайся, чтобы в нем было больше добра».
Гулять сегодня не вышли, у Галима насморк, как бы не разболелся. В послеобеденное время перетащили из чердака на кухню баночки с джемом, которые вечером отвезу Густаву (и мы с ним непременно выпьем по чашечке кофе, обсудим проделки северного ветра, заледеневшие крыши города и предстоящий Праздник жареных каштанов; а еще споем что-нибудь из Генсбура, например, «La chanson de Prévert»
[32]). Галим (вместе с Каримом, конечно же) помогает перевязывать крышки банок коричневой бумагой и бечевкой. «Галим, а во что ты веришь, если не в чудеса?» Сосредоточенно отрезая кусочек веревки, с почти невозможной для его возраста мудростью отвечает: «В усердие». Передаю малышу очередную баночку грушевого джема с мятой и изо всех сил пытаюсь продлить ускользающее ощущение радости.
Флора, люди мучаются поиском предназначения. Почему мучаются? А потому что думают, что рождены для огромного дела, которое никак не появится. На самом деле мы рождены для маленьких добрых дел, после которых приходим домой и сладко засыпаем (вот в чем причина бессонницы – недостаток добрых дел!). Улыбнуться встречному, сделать комплимент кассиру, уступить место в метро, накормить бездомную кошку… Твори, моя девочка, не бойся. Жизнь порой ветрена и морозна, но все равно очень тепла. Еще напишу.
Люблю,
Ани
35. Счастливые люди танцуют
Флора,
мне отказали в усыновлении Галима. Возраст, вдова, нет жилплощади и прочая бюрократическая чепуха. Директор разрешила и дальше навещать малыша, забирать к себе, но вечером приводить обратно. Я ей благодарна. Она и так позволяет непозволительное. Мне бы не нужно было никакое документальное подтверждение, если бы не страх, что Галима могут усыновить и увезти.
«Ребенок – гость в твоем доме. Накорми, воспитай и отпусти». Стараюсь чаще вспоминать эту мудрость. Но у меня не так много времени, Флора. Хочется больше быть с Галимом, заботиться о нем. Хочется на своем примере научить его (и еще раз себя) хорошему: уважать и принимать человеческие слабости, хвалить себя за смелые решения и сопереживать себе в моменты падений (а не добивать сравнениями с другими), перестать пытаться все контролировать (обычно контроль рождается из бессилия), но при этом отстаивать свои границы и наконец позволить жизни о себе позаботиться.
В расстроенных чувствах я прибиралась дома, когда в дверь постучали. Нелли, что-то напевая, снимает на пороге шапку, и я впадаю в шок: подруга срезала длинные волосы, теперь у нее короткая стрижка и новый цвет – пепельный. «Представляешь, я пятьдесят лет прожила с косой, а сегодня проснулась и решила: пора меняться. Сходила в парикмахерскую и – прощай, целомудрие. Оттуда сразу к тебе, Неймет пока не в курсе. Собирайся, будем праздновать».
Надела горчичное платье, туфли из коричневого нубука, нанесла помаду, заколола волосы гребнем, и мы поехали в греческую таверну у Полосатой пристани. Там подают божественные мидии, фаршированные рисом и кедровыми орешками. И рецину в забавных бутылочках.
«Стрижет меня, значит, мальчишка по имени Кемаль, турок, такой задорный, услужливый. Руки золотые, но молодой еще, опыта не хватает. Спрашивает, пока моет мне голову: “Нелли, во что вы верите?” Лет двадцать назад я бы ему ответила что-нибудь возвышенное. А сейчас сказала: “Кемаль, я верю, что килограммы, набранные после пятидесяти, скорее всего, останутся”. Чем больше давление жизни, тем ярче сатира, Ани».
Ох и вечерок выдался, Флора! Вернулись домой далеко за полночь. Счастливые, уставшие. Столько танцевали, что выпитое вино выветрилось. В какой-то момент даже пришлось снять туфли. Такое удивительное состояние: когда немолодое тело, одухотворенное звуками музыки, не напоминает о возрасте. Это был полет. Сложенные в покое крылья распахнулись, устремляя меня ввысь, к звездам. Я вернулась в свои двадцать, когда после занятий мы бежали на танцы. В нас было что-то неописуемо притягательное: свобода, чувство бесконечности, смелость в объятиях, открытое сердце… Много такого, что с годами, к сожалению, растеряли.
Счастливые люди танцуют. Еще напишу.
Люблю,
Ани
36. Хочу, чтобы мы всегда были вместе
Флора, доброе утро!
Перед нами банка моего яблочного джема. Янтарного оттенка, с запахом ранней осени и уютных мгновений. Вываливаю джем в пиалу, намазываю на подогретый хлеб. Протягиваю бутерброд Галиму, перед ним кружка чая и сваренное вкрутую яйцо. Он задумчиво смотрит в окно на море (снаружи по-прежнему сыплет снег). Сегодня на лице малыша вижу грусть. Ни о чем его не расспрашиваю, сажусь ближе.
– Моя мама была плохим человеком?
– С чего ты так решил?
– Она меня бросила.
– Галим, я не могу назвать твою маму плохим человеком. Ведь я с ней не знакома. Но у плохого человека вряд ли родился бы такой мальчик, как ты. Добрый, отважный, красивый.
– Она вернется за мной?
– Мне сложно ответить на этот вопрос. Жизнь непредсказуема, никто из нас не знает, что произойдет завтра, даже всезнайка Карим. Лучше не мучить себя вопросами, будет или не будет, придет или не придет, просто наслаждаться. Купаться в море, выгуливать Нуаж, есть печеную кукурузу, кататься на велике… Много всего разного и прекрасного есть в жизни.
– О, купаться в море! Ани, а мы летом будем нырять каждый день?
– Каждый день, обещаю.
– И Нуаж тоже с нами?
– Да!
– Ани, я хочу, чтобы мы всегда жили вместе. Ты, я, Карим, Нуаж.
– И я очень этого хочу. Пусть так и будет! Где-то там, над облаками, кто-то и тебя, и меня очень любит, раз помог нам встретиться. Если бы не ты, я бы не отважилась навести порядок на чердаке, меня он, признаюсь, пугал; я бы не завела собаку, не села бы на велосипед и не взобралась бы на абрикосовое дерево; я бы не научилась добавлять в яблочный джем карамелизованный сахар (помнишь, как ты повсюду искал вкус леденцов?). Если бы не ты, я бы не почувствовала себя бабушкой, ты же знаешь, как далеко от нас Сара с Флорой. Спасибо тебе, малыш.
– Это не мне, а Кариму. Это он обожает карамель, вчера даже искал ее в твоем курином супе.
– Значит, и ему спасибо за идею. Благодаря карамели яблочного джема у нас не осталось. В новом сезоне наварим больше. А на заработанные деньги поедем в путешествие на машине тети Нелли. К океану. Город называть пока не буду. Скажу только, что он на букву Б. И там есть волшебная статуя Богородицы, много лет защищающая рыбаков от шторма.
– Карим, ты слышал? Едем путешествовать!
– Ждем хорошей погоды! Соскучилась по океану, давно мы не виделись. Кстати, в город Б. ездил писатель Чехов, автор рассказа «Каштанка», который я недавно тебе читала, помнишь? Он писал, что в городе Б. самое интересное – океан. «Он шумит даже в очень тихую погоду». Ладно, все, дальше не буду рассказывать. Скоро сами все увидим.
Девочка моя, я так хочу, чтобы вы познакомились. Еще напишу.
Люблю,
Ани
37. Любить. И нет ничего лучше
Флора,
сегодня с самого утра меня одолевает стыд перед вами. Перечитала прошлые письма и заметила, как настоящее отдаляет меня от того, что было до моего приезда сюда. Понимаю, что река времени – бурлящая, спокойная, всегда разная – несется быстрее жизни, подхватывая людей со своих бесконечных берегов. Но я так боюсь растерять в потоке ценное…
Вдруг заскучала по городу своего прошлого. Позвонила Катрин, единственному человеку, с кем поддерживаю связь. Она жила на одной лестничной площадке со мной и Борисом. Ей почти восемьдесят, она до сих пор работает акушеркой в местной больнице. Давно зову Катрин в гости, но у нее роженицы, внуки и кулинарная школа, где она преподает. Женщина-сила.
Рассказала Катрин о своей тревоге. Она, как всегда, нашла нужные слова. «Ани, все движется, меняется, но внутри нас всегда есть неизменное. Все, кого ты любишь, с тобой навсегда».
Вроде бы буря утихла, ветра не слышно. Откладываю ручку, выхожу из кухни, иду к большому окну в комнате. Галим спит в кресле, закутавшись в плед, зажав в кулачке игрушечного солдатика в красном мундире. В ногах у него свернулась Нуаж – на звуки моих шагов навострила уши, но глаза не открыла. На улице все белым бело, моря снова не видно.
Задвигаю шторы и вспоминаю фрагмент из прошлой жизни. Стою перед окном нашей с Франком квартиры, жду мужа: вот-вот должен вернуться, принести к завтраку булочек с изюмом. Утро, мне двадцать шесть, я не надела тапочки, мерзнут ноги. На стене отрывной календарь – апрель. Под нашим окном – раскидистый куст сирени, уже весь в листьях, и появились темно-лиловые кисти. До полного цветения пять-шесть дней – предвкушаю. Сара только начала ходить в школу. Завтра, в воскресенье, у нас билеты на «Золушку» – дочь захотела надеть на спектакль свое голубое платье с белыми ласточками.
В переулке появляется Франк: коричневое пальто нараспашку, небритые щеки, идет быстрыми, широкими шагами. В руках – бумажный пакет. Замечает меня в окне, останавливается на секунду, улыбается, а потом забегает в подъезд. Иду наливать чай с мыслью, что всей душой люблю этого человека и все, что с ним связано. Такое божественное и одновременно земное чувство – любить. И нет ничего лучше.
Флора, не существует общей, подходящей для всех философии жизни. Никто не знает, как и что лучше для тебя. Только ты сама можешь знать – через собственные успехи и ошибки. А если дела совсем плохи, приготовь булочки с изюмом, пригласи к столу доброго человека – и пусть вам будет вкусно.
Плохое обязательно заканчивается. Часто при жизни.
Рисую улыбочку и обнимаю. Еще напишу.
Люблю,
Ани
38. Человек жив, пока он мечтает
Флора,
сегодня всю первую половину дня я провела на кухне Густава. Она у него крошечная, но за счет окна до пола в ней много воздуха. Люстра с льняным абажуром, низко свисающая с высокого потолка, развешанные по стенам плошки, сковородки, дуршлаги, маленький деревянный стол и запах запеканки, ее готовили тут накануне.
Передо мной – миска с перцами, острыми и сладкими, красными и желтыми. Очищаю их от семечек, нарезаю мелкими кусочками. Надев синий фартук, Густав мелко нарубает имбирь с чесноком. На верхней полке шкафа тихо поет радио. Дэн Мартин и его уносящая вдаль «Non dimenticar»
[33].
«Знаешь, что нас с тобой объединяет, Ани? Мы – единоверцы. Это люди, которые задают себе схожие вопросы, прочли одни и те же книги, провалили одинаковые экзамены (многие из них потом пересдали) и обладают сходными предположениями. Мы с тобой, например, предполагаем, что все случайности предопределены волей мира; что мы еще раз обязательно встретимся, быть может, в других телах, под другими именами, но в любом случае узнаем друг друга. А два наших самых ярких различия – что я мужчина, а ты женщина и что ты умеешь готовить джем из перцев, а я нет. Ох, как же он звучит на бутерброде с вяленым мясом! Научи!»
Закидываю нарубленные ингредиенты в кастрюлю с толстым дном, засыпаю сахаром, поливаю лимонным соком, перемешиваю и начинаю варить на маленьком огне. «А чем, по-твоему, я занимаюсь, дорогой друг? Я просто делаю это, как дома – весело, напевая песни и пританцовывая! А ты чего ждал? Скучного урока? Это не про меня».
На кухню влетает Луиза-Мария. Она принесла стерилизованные банки, в которые разложим джем. «Пап, не будь занудой! Тетя Ани не профессиональный повар, она просто любит готовить – вкусно, красиво и необычно. Это ее магия. Так ведь?» Перемешиваю джем, соглашаюсь. Единственное мое заклинание на кухне Густава – «лишь бы не подгорело». Такое случается, когда готовлю не у себя.
Джем удался, девочка моя. Боялась, что вкус будет не тот, сейчас ведь на рынках перцы из теплиц.
«Ани, дожил я до семидесяти, много работал, два раза был женат, вырастил троих детей и вот недавно позволил себе вспомнить о мечте юности, на осуществление которой не было ни времени, ни возможностей. Поэтому я отложил ее до лучших времен и, чтобы уберечь от суровых реалий, спрятал на чердаке. В суете дней ее занесло пылью, хламом и, признаюсь, сомнениями. И вот нашел в себе смелость к ней вернуться.
В детстве я бредил белым фортепиано, на котором мечтал сыграть «Малагенью» кубинца Лекуона. Слышала эту песню? Потрясающе звучит именно на фортепиано. С трудом достал ноты. Инструмент заказал, привезут на неделе. Осталось найти педагога».
Густав уже рассказывал о своей семье, но о пианистах в роду вроде не упоминал. Откуда родом твоя мечта, друг? А друг тем временем открывает бутылку совиньон блан, Луиза-Мария достает грюйер. На столе остывают банки с джемом, накрыла их одеялом, чтобы не теряли тепло быстро, иначе вкус испортится. На улице по-прежнему сыплет снег, но туман рассеялся.
«Нашей соседкой была пианистка с Кубы по имени Омара. Длинные волосы цвета черного винограда, нос-клюв, тонкие смуглые руки. Она бежала с родины из-за правящего режима и очень скучала по дому. Когда тоска Омары достигала пика (обычно это происходило в ветреные вечера), она играла «Малагенью». Сквозь окно наблюдал за дергающимся над пианино профилем. Казалось, что, играя, она плачет».
Флора, человек жив, пока он мечтает. Еще напишу.
Люблю,
Ани
39. Пусть от твоего взора не ускользает красота мира
Флора,
второй день солнечно – наслаждение. Зимнее солнце – как надежда в ненастье, когда кажется, что тучи уже не расступятся. Сначала сквозь темень появляются первые тусклые лучи, которые с каждой минутой становятся сильнее, расправляют плечи и побеждают серость.
Вчера с Галимом и Нуаж полдня прогуляли: пили горячий шоколад в Красных Шатрах, выбирали детские книги в букинистическом магазине месье Бенуа, смотрели на фокусников на площади Железной Воли и кормили птиц в парке Кипарисов. А сегодня утром пошли на рынок.
После недавней встречи у Густава решили расширить линейку моих овощных джемов. Они идеально подходят и к мясным блюдам, которые сейчас готовят чаще, чем в теплые месяцы. Нам предстояло выбрать сочную, но при этом не водянистую свеклу для джема. Окрас ее мякоти должен быть равномерным, без белых прожилок. На прилавке у свеклы уже не должно быть ботвы, что вытягивает из нее влагу, делает дряблой.
…На Галиме – синяя куртка в россыпи желтых звезд (подарок Луизы-Марии). Идет впереди, вдоль прилавков с плетеной сумкой в руках. Я сняла с него шапку, каштановые волосы переливаются на солнце. Смотрю на малыша и понимаю, что моя жизнь разделилась на две части: до встречи с ним и после. День первого свидания в приюте почти стерся из памяти, мы будто много жизней вместе, и то, что сейчас, – продолжение того прекрасного, что уже с нами было.
Нет ничего сильнее материнской молитвы. Мысленно я стою пред ликом Богородицы, Матери всех детей, и прошу нам доброй жизни. Чтобы хватало сил и объятий, чтобы испытания были не на жизнь, а на понимание, чтобы от взора не ускользала красота мира и в тысячу крат укрепляла бы желание жить.
…Остаток дня решили провести дома. Не стали откладывать дела на завтра, начали варить джем. По радио передавали песню, которую мы с Нелли обожаем. «Нас уносили по утрам навстречу солнцу и ветрам велосипеды»
[34]. Я мыла свеклу, обсушивала, Галим заворачивал в фольгу. Нуаж сидела у окна, облаивала пролетающих мимо чаек.
Около часа запекали свеклу в печи – так у джема появляется аромат дыма.
Галим просит меня рассказать о доме, где выросла, и я отправляюсь в приятное путешествие. «Мой дом детства начинается со двора, помню его в шапках снега, прямо как сегодня. Там тоже варили джем, но моря за окном не было. Дом был говорящим: звучал голосами моих любимых людей и их любимых песен».
Готовую очищенную и охлажденную свеклу измельчаю в пюре. Галим всыпает сахар с семенами ванили, вливает апельсиновый сок, кладет немного апельсиновой цедры. «Ани, а у тебя была собака?» Перемешиваю свекольную массу, добавляю пару ложек белого вина, ставлю вариться.
«Да, у нас жила собака по имени Иветт, она любила мамины бриоши и папины утренние газеты (разжевывала их, чертовка, обычно это сходило ей с рук). Скучаю по тем мгновениям… В какой бы точке мира ни была, ощущаю, как в моем сердце пульсирует то время… Доставайте банки, надо их помыть».
Флора, вас с мамой не хватает. Приезжайте скорее. Еще напишу.
Люблю,
Ани
40. Продолжай находить возможности для любви
Флора,
я так уверенно называю тебя Флорой, словно была на твоих крестинах. Мне почему-то представляется, что тебя зовут именно так. Если ошибаюсь, прости. Флора – мое любимое имя. В моем представлении те, кто его носят, – женщины обаятельные, благородные, сильные. Уверена, эти черты есть и в тебе. А если нет… Человек способен многое в себе воспитать.
Сегодня день рождения Бориса. Я включила пластинку Николь Круазиль, испекла его любимый сырно-шпинатный пирог, достала из чемодана альбом с нашими фотографиями, отыскала ту, где мы в Стамбуле, положила в сумочку и поехала в «Маргерит» на улице Протянутых Рук, там самые красивые платья в городе. На свой день рождения Борис всегда покупал мне платье. А я дарила ему письмо, в котором писала о нем, о нас.
Благословение небес, незаслуженная награда и светлое испытание – встретить такого мужчину, как Борис.
У Круазиль есть песня «Si l’on pouvait choisir sa vie»
[35], она стала «нашей». Впервые мы услышали ее в тот день, когда была сделана эта стамбульская фотография. На ее обратной стороне надпись: «4 июня 1977 года». Присели в кафе в одном из переулков района Пера, по телевизору показывали очаровательную Николь с белым шарфиком на шее. «Если бы можно было выбирать свою жизнь, я бы выбрала жизнь, которая у меня есть: со своими радостями и своими сожалениями».
Мы выходили из кафе, когда к нам подошел уличный фотограф. Он сделал эту фотографию, потом выслал ее почтой. Борис перекинул через плечо льняной пиджак, смотрит на меня, улыбается, а я, закрыв глаза, прижимаюсь к нему. На лицах у нас счастье, волосы треплет прохладный ветерок с Босфора. Ох, Стамбул!
«Я никогда не лгал тебе, Ани. Это важно. Это основа основ». Он сказал мне это, когда мы прощались (только в этой жизни, не более). В больнице, когда каждое слово давалось с трудом, метастазы в легких перекрывали дыхание. Я держала на своем лице его руку и благодарила за то счастье, которое он дарил мне в течение тридцати лет. Да, Флора, такое бывает. Если кто-то скажет обратное, ничего не объясняй, улыбнись. Продолжай находить возможности для любви даже в те дни, когда сомнения перекрикивают веру.
Я не искала в мужчинах героев: даже самые смелые и добрые бывают эгоистичными и раздражительными. Училась видеть в них живых людей, а когда не получалось, вспоминала мамины наставления: «Ани, только спящие и мертвые не совершают ошибок».
Еще напишу.
Люблю,
Ани
41. Каждый видит жизнь со своего берега
Флора,
утром за мной заехала Нелли, и мы отправились на рынок. «Во вторник приезжают Мишель с Орели, я в раздумьях. Чем их кормить? Выручай! Они вегетарианцы». Мишель – младший сын Неймета и Нелли, Орели – его жена. Они живут в мегаполисе, владеют книжным издательством, много путешествуют.
«Не беспокойся, что-нибудь придумаем. Моя бабушка в холодные месяцы готовила суп, называла его “Зимнее солнце”. В нем специи, тыква и чечевица. Так что давай сразу к Каире, у нее лучшие крупы» Девочка моя, как приедете, я вас с ней познакомлю. Колоритная женщина, почти сказочный персонаж!
Каира выглядит ярко, необычно: подведенные сурьмой глаза, на голове – тюрбан с камнями, расписанные хной руки, платье в пестрых узорах. Она торгует редкими для наших краев специями, маслами, крупами. Между делом любит поболтать на тему отношений мужчин и женщин, постоянных клиентов угощает кофе и даже может спеть песню на каком-то восточном языке.
Оранжевая чечевица у Каиры, конечно же, была: лежала в центре лавки, манила аппетитным румянцем. «Девочки, чечевица чистейшая, перед готовкой можете не перебирать. Вам на суп, да?» Прошу взвесить полкило. Нелли любуется Каирой, говорит, что та похожа на эльфа. Каира заливается смехом. «Для эльфа у меня слишком округлые ушки, взгляните. И вообще миры эльфов и людей – параллельные вселенные, они плохо сочетаются».
Спустя пару минут мы втроем пили кофе с кардамоном, болтая о женском. Каира считает, что мужчинам нужен особый вид понимания. «Девочки, мужчины, как и мы, женщины, ищут любовь. И, как и мы, ошибаются. Только у них нет той стойкости, что есть у нас. Разочаровываются сильнее, им больнее (хотя с виду кажется, что им все равно). И тогда они скатываются в агрессию либо в безволие. Только в наших силах дать им надежду».
Нелли допивает кофе, встает. Пора, нам еще нужно за тыквой. «Не знаю, Каира, мы все по-разному смотрим на мужчин, да и вообще на мир. Каждый видит жизнь со своего берега: у одного он чист и спокоен, у другого – многолюден, замусорен, а у кого-то – ветрен, песком бросается, глаз не откроешь. Знаю одно: на этом пути надо чаще пританцовывать».
Уже дома решаю приготовить на обед «Зимнее солнце», заодно и Нелли научится. Обжариваю на оливковом масле лук с чесноком. Они слегка подрумянились, пора добавлять к ним нарезанную тонкой соломкой тыкву. Солю, перчу, тушу на среднем огне. Всыпаю чечевицу в кастрюлю с кипятком. Как только смягчается, вмешиваю в нее поджаренные овощи, листики тимьяна и немного куркумы для золотистого цвета. Варю еще минут десять – суп готов!
«Оказывается, у тебя не только джемы вкусные, подруга! Спасибо тебе. Может, летом на берегу откроем кафе? Надо обсудить эту идею с Нейметом».
Вы в пути, Флора?
Думаю о вас.
Люблю,
Ани
42. Надо преодолеть тяжелый отрезок, дальше – весна
Флора,
третий день не выхожу из дома. Чувствую себя заводной игрушкой, у которой ключ в спине сделал последний натужный оборот и замер. Нет сил даже посмотреть на море. Слабость погружает в состояние между сном и бредом, и я вижу вас.
…Вы с Сарой идете сквозь колючую пургу. Вокруг лес, ни единой души. Ты в белой куртке с капюшоном, мама во всем черном – пальто, сапоги, шапка. Бледная, озябшая, хромает. Ты взяла ее под руку, помогаешь идти. Подхожу к вам, снимаю куртку, пытаюсь набросить на плечи Саре, бесполезно: не видите, не слышите меня. Куда вы идете?
Ускоряю шаг, опережаю вас, чтобы посмотреть, куда ведет дорога. Над головой – свинцовое полотно, повисшее на высоких голых деревьях. Прислушиваюсь к звукам вокруг – только ветер и хруст снега под ногами. Оборачиваюсь: вас уже не видно за снежной пеленой. Темнеет. Мне не холодно, не чувствую бьющего по лицу снега – я здесь и не здесь одновременно. Нужно спешить: если впереди опасность, успею вас предупредить.
Метель утихает, воздух теплеет, под ногами чернеют проталины. Что происходит? На деревьях набухли почки, небо стало прозрачным, вышла полная луна. Оглядываюсь: в двадцати шагах позади все еще шумит буран. Дети, надо преодолеть тяжелый отрезок, дальше – весна.
Лес переходит в кустарник, кругом земля в скупых ростках зелени. Выхожу к широкому обрыву, передо мной огромная черная дыра – море. На противоположном берегу – дом, в котором горит свет. Перед ним трое, словно кого-то ждут. По очертаниям – женщина, ребенок и собака. Машу им рукой, но меня не видно.
…Просыпаюсь, у моей кровати Нелли с Галимом. Солнце заливает дом совсем весенним светом. «Сейчас точно ноябрь, Нелли?» – «Да. Твоя температура упала до нормальной. С чем и тебя, и нас поздравляю». Бабушке полегчало, Флора, не волнуйся.
Нуаж взбирается на постель, лижет мне руки. «Ты вовремя пришла в себя, подруга. Послезавтра приезжают Мишель с женой, одним чечевично-тыквенным супом не обойтись. Поправляйся, будем составлять меню».
Сон не выходит из головы. Я рада, что увидела вас хотя бы там. Флора, ты по-прежнему похожа на дедушку Франка: такая же волна в волосах и ямочка на подбородке.
Беспокоюсь за Сару, неважно выглядела. Береги маму. Между нами многолетняя разлука, принесшая много боли. Столько всего упущено – наверстать не хватит ни времени, ни сил. Единственное, чего я сейчас хочу, – обнять дочь, попросить за все прощения.
Я на том отрезке пути, когда каждую встречу воспринимаешь как чудо; когда жизнь становится короче, а смерть – ближе. Еще напишу.
Люблю,
Ани
43. Проживай момент, впитывай его, благодари
Флора,
наготовили с Нелли на целый батальон. Почти все блюда вегетарианские. Только для Неймета и себя запекли курицу, начиненную смесью из молотых грецких орехов, красного лука и сушеного барбариса. «Случайности не случайны, Ани. Мишель сказал, что восхищен нашей стряпней, особенно котлетами из нута. Теперь точно можем открывать вегетарианское кафе. Тем более что Мишель с Орели переезжают к нам вроде надолго».
Оказывается, ребята уехали из мегаполиса еще четыре месяца назад. Последние месяцы жили в Мюнстере, который привлек их камерностью, минимумом автомобилей (там кольцевая велодорога по центру), наплывом студентов (возможность для преподавания) и красивой осенью (багряные деревья на фоне Мюнстерского дворца!). Со временем ребята заскучали по морю, устали от постоянных дождей и переехали в наши края.
Орели прекрасна! Веснушки по всему лицу, молочная кожа и умные зеленые глаза. «Она очень ранимая и в то же время сильная. Орели выросла без родителей, они отказались от нее. Поступила в университет и вернулась работать няней в приют, где выросла. Потом нашла отца. В хосписе. Забрала домой умирать, до последней минуты была рядом с ним… Орели для меня – пример того, как важно оставаться человеком в любой ситуации», – рассказывает Нелли и выкладывает на тарелки десерт – запеченную айву с медом и молотым фундуком (нам, не вегетарианцам, – еще и с ложечкой жирных сливок).
…Они дарят Галиму заводную игрушку – слоника в желтом костюме на трехколесном мопеде, который поднял к небу хобот, будто радуется летнему дождю. Застенчиво опустив глаза, малыш берет слоника, а потом, набравшись смелости, целует Мишеля и Орели и убегает. Спящая на коврике Нуаж срывается с места и бежит за ним. По телевизору показывают «Шербурские зонтики». Музыка Леграна, изумительная, узнаваемая – она лучшее в этом фильме.
Нелли вносит в комнату поднос с кофе и, подхватив мелодию, подпевает: «Я спрячу тебя, и я тебя схороню! Но, любовь моя, не покидай меня!»
[36] Мишель берет чашечку, передает жене. Они красивы. Слушать их наслаждение, Флора. Люди со здоровыми приоритетами, открытые миру, они не боятся думать, выбирать, ошибаться и получать.
Мишель подсаживается к Неймету. «Мне было лет пять, когда родители купили проигрыватель. Помнишь, пап? Тяжеленный, с деревянной отделкой. Вместе с ним вы принесли пластинку. Одну. В первое время, пока не купили еще, мы с братом гоняли эту пластинку непрерывно. Помню, на бумажном конверте была фотография мужчины с микрофоном в руке. Азнавур».
Флора, ты видела «Звездную ночь над Роной» Ван Гога? Сегодняшний вечер ее напомнил. Ни ветерка, аквамариновое небо со звездами, море переливается синим. Я вела Галима в приют (все еще не разрешают оставлять его на ночь), неподалеку светил маяк, свет фар проезжавшей позади нас машины позолотил снег под нашими ногами. Всем своим существом проживала этот счастливый момент, впитывала его и благодарила. Еще напишу.
Люблю,
Ани
44. Куда они летят? На юг!
Флора,
посреди зимы вдруг подул теплый ветер. Я ощутила мягкие прикосновения с запахом распустившихся чайных роз, вымытых окон и подсыхающего после стирки кашемирового свитера. А еще я услышала в ветре песню, забавную, с предвкушением летней беззаботности – «Itsy Bitsy petit bikini»
[37] Далиды. «Теперь ей нужно выбежать из тени, но она все еще боится нескромных взглядов». Если вдруг грустишь, включи ее, танцуй!
Девочка моя, какая у тебя любимая пора? В какое время года лучше слышишь себя? Я не очень радуюсь лету, хотя в нем и солнце, и пульс, и краски. Оно слишком быстрое, мимолетное, настоящий степной пожар; шаги, мысли, желания под стать сезону ускоряются, спешат и быстро сгорают. Не успеваю, да и не надо.
Мне ближе свежесть весны и учтивость осени.
…Орели снимает шарф, широкий, в красно-черную клетку. «Кажется, я не угадала с погодой. Думала, тут зима, а оказалось тепло». У нее на запястье татуировка – три летящие птицы. «Куда они летят?» Орели спускает рукав синего полупальто. «На юг».
Солнце заливает город. Мы с Галимом и Орели гуляем вдоль берега, вода сменила приглушенный цвет на яркий, снег подтаял, и проявились увязшие в коричневом песке ракушки.
Мы разговорились не сразу. Сначала шли в молчании, во взаимных смущенных улыбках. Нас сблизил Галим. Подбежал к нам, протянул руки, мы его подхватили, начали раскачивать. «Ани, так хочется стать для детей тем самым домом, в котором они всегда смогут получить любовь, даже когда им будет казаться, что они выросли».
Проходим мимо рыбацких домиков – там развешивают сети, дети бегают вокруг лодок, вслух читают их имена. Орели с Галимом бегут к невысокой смотровой вышке бирюзового цвета. Взбираются по лестнице – оттуда наверняка видны наш дом и сидящая возле окна Нуаж. Ей вчера нездоровилось: переела в гостях у Нелли, пусть отлежится.
Пятый год Мишель и Орели мечтают о ребенке, пока не получается. «Врачи не могут объяснить причину. Значит, сейчас не время. Значит, сейчас мы проживаем другой опыт… А вдруг мне не суждено стать матерью? Это мой страх». Протягиваю рыжей красотке ракушки, которые успела собрать и согреть в руках, пока ребята были на вышке.
«Орели, лет тридцать назад у меня было похожее состояние. Тогда я кое-что уяснила: мы сами выбираем, куда двигаться – к любви или страху. Параллельно эти два пути не идут, но иногда пересекаются, получаются развилки. Именно на каждой из них важно быть максимально трезвым, чтобы, не приведи господи, не свернуть с дороги, ведущей к мечте».
Завтра буду готовить морковный джем. Флора, как вы там? Как мама себя чувствует? Еще напишу.
Люблю,
Ани
45. В эти счастливые дни очень не хватает тебя
Флора,
с Орели, Галимом и Нуаж готовим морковный джем. Остальная часть семейства бегает по городу, выбирая помещение под кафе, завтра к ним подключимся.
Я рада, что сблизилась с Орели. С ней словно домой приходишь.
Она рассказывает, как пять лет моталась по архивам, даже съездила в Петербург, чтобы восстановить семейное генеалогическое древо. «Оказалось, это как узелок: взялся за кончик – начинаешь распутывать клубок».
Из распахнутого окна обрывками доносятся голоса рыбаков, поющих о свободе, – в это время они обычно возвращаются к берегу.
«У меня слишком плотное представление о семье, как сказала мне однажды приятельница-психолог. Мол, это прекрасно, особенно сейчас, в век, когда устоявшиеся ценности теряют актуальность, и одновременно сложно, потому что семья – живой организм, в ней все разные; и женщине с таким трепетом к родственным узам нелегко быть в семье, создавать в ней новое и одновременно сохранять традиции».
Вынимаю из фольги запеченную морковь, раскладываю на подоконнике, чтобы быстрее остыла. Чуть позже очищу от кожицы, пропущу через мясорубку. «Плотные представления о семье. Звучит серьезно. Как это?» Орели смеется, делает грозную мину, вздымает половник, которым мешала сироп из сахара и специй (в нем проварим морковное пюре):
«Мужчин, которые в меня влюбляются, я превращаю в пятнистых жаб, детей – в писклявых кукол, а родню под угрозой чесотки заставляю собирать жемчуг со дна холодного океана… А если серьезно, семья не терпит равнодушия и эгоизма, отсутствия громких споров и альбомов с размытыми фотографиями, пренебрежения застольями и беспричинными объятиями. Хорошо, когда семья – источник душевного комфорта, а не раздражения и недосказанности».
Галим приносит мешочки со специями. Один из них, с палочками корицы, в зубах у Нуаж. Любимая помощница чувствует себя гораздо лучше.
«Ох, Ори, перекормить бы твоего психолога кислыми леденцами до изжоги! Никакой плотности в твоем отношении я не вижу. Разве что в нашем джеме, но и в этом нет ничего страшного, добавим меньше агар-агара».
* * *
– Утром я получила от него букет пионов с запиской: «Оставайся со мной навсегда». С того дня мы живем вместе уже шестой год, и ни одной ночи не засыпали друг без друга. Серьезно. Это не сказка об идеальных отношениях, это история о выборе, сделанном в пользу любви, а еще о том, что мы работаем, отдыхаем и не отдыхаем вместе.
– Прости, а как тебе жилось до встречи с Мишелем? Ты чувствовала приближение встречи?
– По-разному жилось, Ани. И хорошо, и не очень. Но с юных лет я ощущала некое отсутствие. Не пустоту, не недостаток, а именно отсутствие. Не гнетущее, не болезненное… Как любимый дом без зеркала, в которое можно посмотреть и увидеть себя настоящую, без всего наносного.
– Понимаю, о чем ты, Ори.
– Я взрослела и понимала, что узнать себя можно только через людей. Мы и есть зеркала друг для друга… Я не чувствовала, а именно знала, что встречу такого человека. В меня будто вшили преобразователь с верой, активизирующийся в отчаянные моменты жизни.
– Всем бы женщинам такой датчик!
Флора, в эти счастливые дни очень не хватает вас. Но есть мысли и строки – в них мы вместе. Еще напишу.
Люблю,
Ани
46. Хочется остаться тут навсегда
Флора,
я сжата овальными стенами длинного полутемного туннеля, тускло освещенного желтым светом подвесных ламп. Со всех сторон стекают капли влаги. Под ногами – мокрая галька, с обеих сторон – деревянные двери с тяжелыми ручками. Что за ними и кто?
Всматриваюсь вдаль: там продолжение туннеля и десятки дверей. Тревожно, будто за ними меня ждут. Отпираю первую дверь – из темноты вылетает ворон и, истошно каркая, улетает. Толкаю следующую – снова черная дыра и беспокойная птица.
Ускоряю шаг, открываю дверь за дверью, по туннелю носится уже стая ворон, и вдруг, где-то на середине видимого отрезка, слышу женские голоса, то ли сверху, то ли снизу, то ли из-за еще не открытых мною дверей. Узнаю: это Сара и ты, Флора. Девочки, где вы? Что с вами?