Вильям Лит, шатаясь, поднялся.
– Счастье ваше, что я не бью женщин… – просипел он.
– Не советую даже пытаться, – ответила Жанетт, хотя голос разума у нее в голове орал: «ЗАТКНИСЬ, ЖАНЕТТ, ЗАТКНИСЬ И МОЛЧИ!»
– Я, блин, на вас в полицию… – начал было Лит, но Жанетт осведомилась:
– И что ты там скажешь?
Она знала, что ведет себя по-идиотски, но она была рассвирепевшей женщиной в рассвирепевшем городе, где обычные правила больше не действуют. Парни в переходе попятились. Они не бойцы, они толпа, они бывают жесткими, лишь когда перевес на их стороне. Жанетт видела, что Вильям – иной, в нем было что-то, что делало его опаснее других. Может быть, он ушел, потому что боялся забить Лео до смерти. А может, его сознание вытеснило эту страшную мысль, зато нашло оправдание: «Зачем он меня дразнил? Он же знал, что потом будет».
Когда переход опустел, Жанетт склонилась над Лео. Лицо мальчика было в крови, но дышал он ровно; Жанетт поразило, что глаза у него открыты. Спокойные и все осознающие. Вильям топтал его ногами, бил, но кто-то, видимо, придерживал парня – лицо Лео не было разбито в лепешку. Ничего не сломано. Тело покрыто синяками, но их можно скрыть под одеждой – совсем как расчесы, а лицо распухло ровно настолько, чтобы Лео смог вечером соврать маме, что на физкультуре получил мячом по голове.
– Зря вы это сделали, – сказал мальчик учительнице.
– Зря, – согласилась она.
Она истолковала это как беспокойство за нее, но Лео имел в виду другое.
– Вы что, не смотрите передачи о природе? Дикие звери опаснее всего, когда они ранены, – пробулькал Лео. Во рту был вкус крови.
Едва на двенадцатилетнего мальчишку перестали сыпаться удары, как он стал думать о мести. Он отметил, что Вильям пнул его в бедро, а не в коленную чашечку, он целился в мягкие места, а не в зубы, Вильям поставил Лео синяк на плече, но не попытался сломать ему руку. Милосердие Вильяма Лео воспринял как слабость. Он получит по заслугам.
Когда мальчик, шатаясь, поднялся на ноги, верная долгу Жанетт сказала:
– Мы должны подать на него…
Лео затряс головой:
– Я споткнулся и упал. Вильям помог мне встать. А если вы скажете что-нибудь другое, я засвидетельствую, что вы ударили ученика ногой!
Осудить учительницу задним числом будет легко: она не стала возражать, а следовало бы. Но наши леса учат держать язык за зубами, хорошо это или плохо. Жанетт знала старшую сестру Лео и понимала, что у мальчика есть причины озлобиться. Если заявить о случившемся, в школе или в полиции, Лео перестанет ей доверять. И она потеряет шанс достучаться до него. Поэтому Жанетт сказала:
– Давай заключим сделку. Я никому ничего не скажу, если ты придешь в собачий питомник Адри Ович. Знаешь, где это?
Мальчик кивнул, без самодовольства, и вытер окровавленный нос рукавом.
– Зачем?
– У меня там бойцовский клуб.
– Научите меня драться?
– Я научу тебя НЕ драться.
– Не хочу быть невежливым, но не драться у вас плохо получается, – заметил Лео.
Жанетт пристыженно улыбнулась. Лео медленно потащился к выходу, ему явно было больно, но, когда Жанетт хотела поддержать его, он оттолкнул ее руку. Не агрессивно, но и не приглашая начать переговоры. Мальчик понимал, чего хочет учительница: она пытается спасти его.
Ничего у нее не выйдет.
26
Кому достанется город?
Пытаешься быть хорошим родителем, стараешься и так, и эдак, но все равно не знаешь как. Быть хорошим родителем – миссия не то чтобы трудная. Она невыполнимая. Петер стоял у двери дочери с барабанными палочками в руках. Его малышка. Он должен был защитить ее, а теперь не может даже смотреть ей в глаза, потому что ему слишком стыдно.
Когда Мая была маленькой, они иногда по ночам лежали вдвоем на узенькой кровати, чувствуя себя последними оставшимися на земле людьми. Малышка засыпала, уткнувшись Петеру в шею, и он едва смел дышать. Ее сердце билось, как у кролика, и его билось в такт; от счастья Петер пугался и мог думать только о крушении: вдруг жизнь разобьется вдребезги снова. Дети делают нас уязвимыми. Поэтому так опасно мечтать: поднялся на вершину горы – и понял, что боишься высоты.
Теперь ей шестнадцать. Отец стоит у двери, он слишком трусит, чтобы постучать. Когда-то он звал ее Огрызочком. Она не увлекалась хоккеем, но так влюбилась в гитару, что Петер выучился стучать на барабанах, только чтобы играть с ней в гараже. С годами их дуэт собирался все реже, Петер был слишком занят. Работа, дом, жизнь. Все чаще звучало слово «завтра». Когда дочь подходила к нему с барабанными палочками, он спрашивал: «А уроки ты сделала?»
Но сейчас палочки принес он. Осторожно постучался к Мае. Словно почти надеялся, что она не услышит.
– Мм? – глухо отозвалась Мая.
– Я вот подумал… гитара-то еще у тебя? Может… поиграем в гараже?
Мая открыла дверь. Ее сострадание надрывало сердце.
– Пап, я уроки учу. Завтра, ладно?
Он кивнул:
– Конечно. Конечно, Огрызочек. Завтра…
Мая поцеловала отца в щеку и закрыла дверь. Петер едва мог взглянуть дочери в глаза. Он пытался снова стать ей отцом, но не знал как. Этого никто не знает.
* * *
Вечером Андерсоны держались друг от друга подальше, насколько позволяли размеры небольшого дома. Мая лежала на кровати в наушниках, включив музыку на полную громкость. Мира сидела на кухне, проверяя почту. Петер заперся в ванной и сидел, глядя в телефон.
Лео скрыл синяки на теле под плотным тренировочным костюмом, а про фингалы на лице сказал, что ему на физре попали в лицо мячом. Наверное, родители поверили. Или просто захотели поверить. Тем вечером все сидели, пойманные каждый в свой собственный страх. Никто не услышал, как Лео открыл окно в своей комнате и выскользнул на улицу.
Петер звонил Ричарду Тео. Трубку взяли после третьего гудка.
– Да? – ответил политик.
Петер сглотнул, но во рту пересохло, и проглотить удалось лишь собственную гордость.
– Хочу спросить о нашей… договоренности, – начал он.
Говорил Петер из ванной и шепотом – не хотел, чтобы слышали жена и дети.
– Какой договоренности? – удивился политик. Он был умнее любого человека, когда-либо обсуждавшего договоренности по телефону.
Петер задышал медленнее.
– Найти в Бьорнстаде плотника… трудновато. В такое-то время.
Так Петер пытался упросить политика не заставлять его ломать стоячие трибуны. Не заставлять его идти против Группировки. Хотя бы сейчас. Но политик ответил:
– Не знаю, о чем ты. Но… ЕСЛИ БЫ у нас с тобой и была какая-то договоренность, я бы ожидал, что ты выполнишь свои обещания. Все без исключения. Как настоящий друг!
– Ты просишь меня о вещах… опасных. Сам знаешь, тут у нас одному местному политику воткнули топор в машину, а у меня… семья.
– Я ни о чем не прошу. Но ты спортсмен, а я не думал, что спортсмены встают на сторону беспредельщиков, – насмешливо ответил Ричард Тео.
И повесил трубку, но Петер еще долго прижимал телефон к уху. До сих пор, закрывая глаза, он видел перед собой тот некролог. Он спасет клуб, но каким опасностям подвергнет свою семью? Он даст этому городу хоккейную команду. Но кому достанется этот город?
От малой искры, говорят, бор загорается. Но, по мнению некоторых, недостаточно быстро. Ричард Тео позвонил в Лондон. Потом от новых владельцев фабрики спортивному директору «Бьорнстад-Хоккея» полетело электронное письмо, в котором просто-напросто говорилось: новый спонсор требует гарантий того, что Петер Андерсон действительно «намерен сдержать обещание и создать в ледовом дворце пространство, ориентированное на семейное времяпрепровождение, оставив только трибуны с сидячими местами». Ни слова ни о «Группировке», ни о «хулиганах». Письмо к Петеру не попало – из-за безобидной ошибки: отправитель написал фамилию Петера через два «с» вместо одного.
Если бы кто-нибудь потом начал задавать вопросы, поднялась бы неразбериха: Петер стал бы утверждать, что письма не получал, спонсор – что они общались через «посредника», и чем труднее было бы дознаться, как все обстояло на самом деле, там больше люди бы убеждались: всем участникам этого дела есть что скрывать.
Как именно копия письма попала в местную газету, объяснять, конечно, не нужно. Журналисты ссылались на «надежный источник». Новость стала достоянием гласности, и никому уже не было интересно, как она оказалась в газете.
В конце концов уже невозможно было дознаться, кто именно первым выступил с предложением снести стоячие трибуны.
* * *
Члены Группировки всегда обнимались при встрече и расставании, сжав кулаки на спине товарища. Для некоторых сжатый кулак – символ насилия. Но не для них.
Теему Ринниус все еще жил у матери. Полицейские отчеты утверждали, что он просто не имеет возможности завести собственное жилье, поскольку живет на незаконные доходы. Теему с этим не спорил. Правда заключалась в том, что он не мог оставить мать одну. Кто-то должен присматривать за домом. Об уголовном стиле жизни братьев Ринниус ходило много шуток вроде «Что такое Ринниус-триатлон? Прийти в баню пешком, а уехать на велосипедах!» и «Если братья Ринниус едут в машине, то кто за рулем? Полицейский!». Когда Видар стал вратарем в детской команде, кое-кто на трибунах хихикал: «Конечно, из этой семейки выходят отличные вратари. Ничего не упустят!» Правда, больше эту шутку никто не повторил. Что бы ни говорили о братьях Ринниус, но по математике они шли в школе впереди всех. Потому что считали всю свою жизнь: сколько таблеток осталось в пузырьках на полке в ванной, сколько часов мама проспала. После того как Видар влип, счетом Теему занимался в одиночку. Матери хотелось только спать – все дольше, все крепче, – а ее младшего мальчика тем временем упекли в закрытый стационар. Видар всегда был ее любимым малышом, что бы он ни вытворял.
…Теему сидел за кухонным столом, мать гремела сковородками и кастрюлями – непривычный для него звук – и громко смеялась, чего он не слышал еще дольше. Когда Теему объявил, что Видара выпускают, мать на радостях отдраила дом от пола до потолка. Наутро, впервые за многие годы, количество таблеток в пузырьках, по подсчету Теему, осталось прежним.
– My baby, my baby, – радостно напевала мать, стоя у плиты.
Она не спросила, почему Видара выпускают, кто это устроил, но Теему терзало беспокойство. Он твердил себе, что хочет того же, чего хотят все обычные люди: чтобы младший брат был дома, чтобы мама была счастлива, чтобы они все жили обычной жизнью. Но он кривил душой: Теему стремился защищать мать и брата, это был его долг и идея фикс.
– My baby, my baby, coming home to mama! – напевала мать.
Теему больше ни о чем не думал. Группировка никогда не была такой изощренной полувоенной организацией, как считали в городе. В ответ на вопросы какого-нибудь приезжего бьорнстадцы отвечали: «Что за Группировка?» или «Теему… кто это?» – но они и правда не вполне понимали, что такое Группировка. Теему не был диктатором: черные куртки на самом деле объединяла любовь – во-первых, к хоккею, а во-вторых – друг к другу. Политики, шишки из правления клуба и журналисты с удовольствием поносили «гопников», когда этого требовали их цели, но эти жадные свиньи никогда не любили ни клуб, ни город так, как Группировка.
Два лучших друга Теему, Паук и Плотник, дрались как звери. Но они никогда не поднимали руку на безвинного, а когда несколько лет назад по лесу пронесся самый страшный за несколько лет ураган, они ходили из дома в дом и расчищали сады от упавших деревьев, перекрывали крыши, вставляли окна и не брали за это ни гроша. А где в те дни были журналисты и шишки из правления? В полицейских отчетах Паука и Плотника называли «бандитами», но и сегодня, когда «бандиты» проходили мимо тех домов, хозяева зазывали их на кофе. Теему не обольщался насчет того, что у парней золотое сердце. Но понятие о чести у них было. На свой манер.
Паука в детстве травили в школе, он не хотел принимать душ после физкультуры, мальчишки в классе решили, что он «гомик», затащили его в душ и избили скрученными полотенцами. «Гомик» считалось у них худшим оскорблением – слабак, слабее которого не бывает. После этого Паук возненавидел, во-первых, гомиков, а во-вторых – тех, кто травит слабого.
После одного выездного матча лет шесть-семь назад Группировку задержали копы. Младший брат Теему, Видар, которому тогда было всего двенадцать, сидел один в «Макдоналдсе», туда-то и направилась толпа фанатов противника. Сообразив это, Паук вырвался от полицейских. Не смогли удержать ни собаки, ни конная полиция, ни оперативная группа. Двадцать минут они с Видаром сражались в том «Макдоналдсе», двадцать минут бились с вражескими фанатами; Паук отправил четверых в больницу, а двенадцатилетний Видар разломал стул и дрался ножкой, как дубинкой. Он уже тогда был боец.
Плотник на первый взгляд сильно отличался от Паука. Он вырос в полной семье, жил на окраине Холма, работал в отцовской фирме. Но он носил в себе то же, что и Паук. Когда Плотник был подростком, его двоюродную сестру изнасиловал приехавший в отпуск говнюк. Когда Теему услышал об этом, он угнал машину, мчался всю ночь и успел в аэропорт как раз вовремя, чтобы не дать Плотнику ворваться в самолет, потому что тот собрался лететь и биться с целой страной. Парень плакал от ярости, Теему обнимал его, и сжатые кулаки Плотника лежали на его спине.
Теперь у Плотника была подружка, сотрудница местного управления муниципального жилья, у них недавно родилась дочь. Плотник и убедил Теему весной, что Группировке стоит взять сторону Маи Андерсон, а не Кевина Эрдаля. «Мне наплевать, в каком дивизионе мы окажемся, хоть ниже нижнего, я все равно буду стоять на той трибуне, но я не хочу стоять там, болея за насильника!» – сказал он. Тогда Группировка приняла решение. А сейчас столкнулась с его последствиями.
Они голосовали за то, чтобы Петер Андерсон остался в клубе, а сейчас эта крыса нашла спонсора, который хочет снести стоячие трибуны. Телефон Теему не умолкал ни на минуту. Парни хотели войны.
– Но я не понимаю, почему мой БЕБИ не может жить у собственной МАМЫ! – повторила вдруг мать Теему, и он очнулся.
– Что? – буркнул он.
Мать бросила на стол конверт – письмо из местного управления муниципального жилья.
– Здесь сказано, что Видар получил собственную квартиру! Зачем она ему? У него же есть МАМА!
Наконец в голове Теему что-то щелкнуло.
* * *
Мужчина в костюме вышел из здания администрации и уже собрался сесть в машину, как вдруг у него за спиной возникла фигура. Ричард Тео испугался, но не удивился. Он собрался с духом и спросил:
– Ты кто?
Теему Ринниус сделал два шага вперед. Он стоял недостаточно близко, чтобы коснуться Тео, но достаточно, чтобы оба чувствовали дыхание друг друга, так что политик все же ощущал физический страх. Этот страх знаком всем нам, не умеющим драться, неважно, есть ли у нас деньги, власть или уверенность, что суд окажется на нашей стороне. Никто не защитит нас на темной парковке в те несколько секунд, пока мужчина вроде Теему избивает нас до бесчувствия. Мы это знаем. Теему тоже это знал. Он сказал:
– Ты знаешь, кто я. Моего младшего брата Видара закрыли, но теперь вдруг выпускают. Я не понял почему, но потом вдруг услышал, что новый тренер «Бьорнстад-Хоккея» хочет поставить его вратарем. Ни один хоккейный клуб не смог бы вытащить моего брата из больницы тюремного типа. А политик – может!
– К сожалению, я не понимаю, о чем ты. – Пульс у Ричарда Тео пустился вскачь, но голос оставался спокойным.
Какое-то время Теему мрачно рассматривал собеседника, потом отступил назад, давая Тео вдохнуть, и предостерегающе поднял палец, давая понять, что собирать информацию в Бьорнстаде умеет не только Тео:
– Мать получила письмо из управления муниципального жилья. Моему брату дали квартиру. Мы проверили, кто сделал заявку. Ты.
Ричард Тео смиренно кивнул:
– Моя работа – помогать жителям коммуны. Все жители…
Конечно, электронный адрес Ричарда в базе данных управления мог оказаться случайно. Или он сам мог отправить туда сообщение с таким расчетом, что Теему его вскоре обнаружит. В конце концов, в этой конторе работает подружка его приятеля Плотника.
– Не с тем человеком ты в игры играешь! – прошипел Теему. – Что тебе надо от моей семьи?
Ричард Тео мужественно прикинулся дурачком.
– Я не из тех, кто о чем-то просит. Особенно у людей из этой… как вы называетесь – Группировка?
– Что за группировка?
Теему даже в лице не изменился, наупражнявшись за столько лет в показном равнодушии. Политика это впечатлило. Он вскинул руки:
– Сдаюсь! Я знаю, кто ты. И надеюсь, что мы с тобой станем друзьями.
– Почему?
– Потому что мы с тобой похожи. Мы далеко не всегда делаем, что нам хочется, мы делаем то, что должны делать. Журналисты изображают меня опасным злодеем лишь потому, что я не всегда соблюдаю правила, которые придумала правящая элита, чтобы мешать людям вроде меня делать дело. Ты не узнал в этом описании себя?
– Твой костюм стоит как месячная зарплата нормального человека. – Теему сплюнул.
Ричард принял его слова к сведению.
– Ты не злодей, Теему. Ты заботишься о друзьях, о своей семье, хочешь лучшей жизни для младшего брата. Ведь так?
Теему не мигая смотрел на него:
– Давай к делу.
– Дело вот в чем: у меня нет иллюзий насчет того, как устроено общество. У тебя тоже. Мы принадлежим к разным группам, мы разные люди, но свои интересы мы соблюдаем одинаково.
– Ты ничего обо мне не знаешь.
Политик позволил себе улыбнуться:
– Может быть. Но в детстве я часто смотрел ужастики и усвоил, что страшнее всего чудовище бывает за секунду до того, как его увидят. Наше воображение умеет напугать нас гораздо больше, чем реальные факты. Думаю, ты сколотил Группировку по тому же принципу. Вас не так много, как всем кажется. Ты позволяешь людям считать вас страшнее, чем вы есть на самом деле.
Теему опустил брови – единственное движение, которое он себе позволил.
– Нет никакой группировки.
– Конечно-конечно, – самоуверенно заверил политик. – Но друзья нужны всем. Потому что друзья помогают друг другу.
– Чем?
В голосе Ричарда Тео послышалась вкрадчивость:
– Вспомни про трибуну со стоячими местами.
* * *
Лео шел через Бьорнстад сам не зная куда. Из-за отеков и синяков идти быстро не получалось, но нужно было двигаться, нужно было выйти на ночной воздух, чтобы доказать себе: он не боится.
Сначала Лео направился к Холму, к дому Вильяма Лита – ребенок, который обжегся о плиту, но которого так и тянет снова ее потрогать. Однако дома на Холме стояли тихие и темные, и Лео повернул к центру. Возле бара «Шкура» курили какие-то мужчины, среди них – Паук и Плотник. Лео стоял в тени, повторяя их движения, он сам закурил, пытаясь затягиваться и выдыхать дым, как они. Может быть, двенадцатилетний человек надеялся, что если выглядеть, как те мужчины, то можно стать их подобием: человеком, с которым шутки плохи.
* * *
Слова «трибуна со стоячими местами» Ричард Тео произнес без тени самодовольства. Хотя они в одно мгновение позволили ему добиться абсолютного внимания Теему.
– Что еще за… трибуна со стоячими местами? – спросил тот, словно и правда в первый раз о ней услышал.
Ричард Тео позволил себе потянуть с ответом.
– Ходят слухи, что новый спонсор хочет ее снести.
Маска Теему дала трещину, сквозь которую засветилась ненависть.
– Если Петер Андерсон ТРОНЕТ нашу трибуну, ему… – Он злобно осекся.
Политик заботливо повторил:
– Я уже говорил: я хочу стать твоим другом.
– Почему?
Ричард Тео наконец перешел к делу:
– Потому что весной члены «Бьорнстад-Хоккея» решали, останется ли Петер Андерсон спортивным директором, и ты устроил так, что он победил. Я политик. И могу по достоинству оценить человека, который может заставить других голосовать, как ему надо.
Теему скептически прищурился.
– Ты хочешь убедить Петера не трогать трибуну?
– Нет, – беспечно солгал политик. – Петер отказывается слушать людей из администрации. Отказывается вообще кого-либо слушать. Он хочет прибрать к рукам всю власть над клубом. Но я могу поговорить с новыми спонсорами. Они разумные люди, они поймут ценность… группы поддержки. Вы ведь группа поддержки?
Теему раздумчиво покусал щеки.
– И что будет с Петером?
– Я мало что смыслю в хоккее, но ведь спортивных директоров иногда увольняют? Ветер может поменяться!
– Смотри, чтобы этот ветер не подул в лицо моему брату! – прошипел Теему.
Ричард Тео склонился в вежливом поклоне.
– Я знаю, чего ты хочешь, и могу дать тебе и трибуну, и клуб, и такой «Бьорнстад», где играют бьорнстадцы. Мы подружимся?
Теему медленно кивнул.
– Тогда я больше не задерживаю тебя, Теему. Я понимаю: сегодня вечером у тебя дельце в Хеде.
Веки у Теему дрогнули. К удовольствию Ричарда Тео. Если хочешь чего-нибудь добиться от человека, ты должен понимать, что им движет. Теему был защитник. В детстве он дрался со взрослыми мужиками на кухне, чтобы защитить мать, подростком сколотил Группировку, чтобы защитить младшего брата, но это еще не все. Легко было поверить, что он не интересуется спортом, что все это лишь повод для насилия и уголовщины. Но если заглянуть ему в глаза, когда он говорит о «Бьорнстад-Хоккее», становилось ясно: этот город – его родной дом. И единственное место, где он ни о чем не тревожится, не боится рухнуть под грузом ответственности за всех вокруг – это та самая стоячая трибуна. А свое место силы люди вроде Теему защищают любым имеющимся оружием. И Теему прошипел:
– О чем ты вообще? Какие у меня дела в Хеде?
Ричард Тео улыбнулся:
– А я думал, ты уже посмотрел видеоролик.
В следующую секунду в кармане у Теему завибрировал телефон: пришло сообщение. Потом еще одно. И еще.
* * *
Лео еще стоял в тени на другой стороне улицы, когда на телефоны мужчин, куривших перед «Шкурой», посыпались сообщения, и писк поднялся такой, будто кто-то играл в пинбол. Курильщики смотрели один и тот же ролик, Лео его не видел, но слышал, как переговариваются мужчины. Кто-то сказал: «Пускай сосут, пидоры хедские!» Другой, глядя в телефон, тяжело ответил: «Теему пишет. Он посмотрел ролик. Говорит – надо собирать парней». Ролик Лео нашел у себя в телефоне меньше чем за минуту – ребята из школы уже начали рассылать его всем подряд, и Лео понял, что сейчас будет. Он бросился к лесу. Если он поторопится, то успеет в Хед раньше Группировки.
Близилось сражение.
* * *
Теему Ринниус добрался до собачьего питомника. Адри разглядела его в темном окне. Теему явился один и без спиртного.
– Брат здесь? – спросил он.
Адри узнала этот взгляд.
– На крыше, – ответила она.
Теему возбужденно улыбнулся:
– Хочу угостить его пивом. Пойдешь с нами?
Адри медленно покачала головой:
– Если с ним что-нибудь случится, я тебя убью.
Теему притворился, что не понимает:
– Что с ним может случиться? От пива?
Рука Адри потянулась к его шее.
– Ты меня слышал.
Теему улыбнулся. Адри ушла в дом. Она знала, что будет сегодня ночью. Ей не хотелось, чтобы брат вступал в драку, но пусть лучше дерется, чем валяется в лесу и шепчет про «ошибку». Адри проверила, под подушкой ли ключ от оружейного сейфа, и легла спать.
Беньи сидел на крыше пристройки и курил, пуская дым к звездам. Теему взобрался по лестнице и заглянул за край крыши.
– Ович, хочешь пива?
Как-то по-особому он это сказал, словно сдерживая смешок.
– Чего? Сейчас? – Беньи от удивления почти протрезвел.
Теему достал телефон и включил гулявшее по сети видео.
– В Хеде кто-то сжег бьорнстадский хоккейный свитер на площади.
– А я при чем? – удивился Беньи.
Теему ответил, уже спускаясь – настолько он был уверен, что Беньи спустится следом за ним:
– На груди свитера был мой медведь, Ович. А на спине – твой номер.
Он сказал это беззлобно. Почти шутливо. Если бы кто-нибудь видел, как Беньи слезает с крыши, то понял бы почему. Теему его понимал, они были одной породы. – И что ты решил? – улыбнулся Беньи.
– Угостить тебя пивом. Я слышал, в Хеде пиво хорошее.
27
Только ненависть и хаос
Теему и Беньи прошли мимо щита с названием города – спокойно и деловито, без спешки. Остановились на площади в Хеде. Остатки сожженного свитера еще валялись на земле. На улице было темно, но Теему и Беньи и без света знали: из всех окон на них устремлены взгляды. Оба стали прохаживаться взад-вперед по главной улице Хеда, каждый со своей бутылкой пива. Голые до пояса, с татуировкой-медведем, горевшей в ночи, как факел, они ждали, пока не уверились: зазвонили телефоны, люди проснулись, обрезки железных труб легли в багажники. Потом оба покинули Хед и углубились метров на двести в лес и наконец оказались на поляне. Там их уже ждали шестеро мужчин в черных куртках. Потом появились вдвое больше мужчин – из Хеда, но это не имело значения, потому что все двадцать человек из Хеда драться не умели, а Теему привел опытных бойцов. Паука, Плотника и всех своих лучших.
А главное – он привел Беньи.
У драки в темном лесу нет ни организатора, ни хореографии. Только ненависть и хаос. Здесь нет места ни отрепетированным шагам, ни элегантным движениям: главное – устоять на ногах, главное – останься в живых и сделать так, чтобы на землю упало как можно больше других, но не ты. Не отступай назад, двигайся только вперед; здесь нет ни правил, ни белых флагов. Ты можешь убить кого-нибудь – случайно, не желая того: слишком сильно пнул или неудачно ударил. Когда ты шел сюда, ты знал, во что ввязываешься, они тоже. Здесь на всех один страх: если ты не боишься в драке, значит, ты еще не дрался с равным. Тогда поройся в себе и найди там что-нибудь, нечто ужасное, нечто неудержимое. Свое подлинное «я».
Насилие – вещь самая простая и самая непонятная. Иные из нас готовы прибегнуть к ней ради власти, иные – только ради защиты, одни – ежедневно, другие – никогда. Но есть люди, не похожие на остальных: они дерутся словно бы без всякой цели. Возможно, они в большей степени животные, чем мы, все остальные, или, напротив, в большей степени люди; но спросите любого, кто смотрел в их потемневшие глаза, и вы поймете – мы принадлежим к разным биологическим видам. Никто не знает, почему они такие: то ли этим людям недостает чего-то, что есть у всех прочих, то ли наоборот. То ли в них что-то гаснет, когда они сжимают кулаки, то ли что-то загорается.
Почти любая битва уже выиграна или проиграна задолго до того, как началась: мозги и сердце вступают в драку прежде рук. И ты будешь бояться – не побоев, так поражения, не боли, так унижения или стыда. Если не того, что тебя изувечат, то того, что ты сам изувечишь другого. Вот почему появляется адреналин, биологический ответ тела: выпустить когти, опустить рога, взметнуть в воздух копыта, обнажить клыки.
А первый удар? Он ничего не решает, ничего не говорит о тебе. Все решает второй. Ударить один раз может кто угодно: в гневе, со страха, инстинктивно… Но ударить взрослого мужика в челюсть что есть сил – все равно что обрушить кулак на кирпичную стену, и, когда ты услышишь, как хрустит его кость или твои собственные пальцы, кое-что произойдет. Когда враг согнется и, пошатнувшись, отступит и ты увидишь страх в его глазах, когда он, может быть, даже протянет к тебе дрожащую руку, моля о пощаде… что ты сделаешь? Ударишь ли еще раз? В то же место, еще сильнее? Если да, то ты человек другого вида. Потому что большинство – не ударит.
А те, кто видел твой второй удар, больше с тобой ссориться не станут.
Теему и Беньи пошли первыми, плечом к плечу. Вокруг них сомкнулись тела. Тот, кто первым бросился на Беньи, похоже, хотел опрокинуть его – это плохое решение: хоть он и был выше, крупнее и тяжелее, но здесь это не имело значения. Нанося первый удар, Беньи свободной рукой придержал противника, не дав ему упасть, а потом ударил в то же место, еще сильнее.
Беньи ничего не почувствовал, когда разжал руку и голова противника глухо стукнулась о землю, словно ребенок уронил булочку на песок. Обычно Беньи ощущал прилив адреналина, иногда даже нечто вроде счастья. Но теперь что-то сломалось, он пересек черту.
Он замер на мгновение. Успел подумать – нельзя было этого делать. В лесу, в темноте, когда в руках оружие – нельзя. Кто-то приблизился к нему сзади с обрезком железной трубы в руках, размахнулся, метя в колени, и Беньи слишком поздно понял, что люди из Хеда, возможно, проиграют этот бой, но выиграют хоккейный матч.
Хочешь узнать человека – узнай, чего он больше всего боится.
Крик был таким, что Беньи услышал его прежде, чем почувствовал боль. Он ждал, что тело ослабнет, что колено прогнется под ударом. Успел подумать, что не сможет сыграть не только в матче с «Хедом», но и когда-либо вообще. За годы, проведенные в ледовом дворце, он не получил ни одной серьезной травмы, а теперь колено никогда не будет прежним, – без шансов. Он успел еще подумать: как странно, он совсем не испугался. Не пришел в смятение. Ему было все равно. Сколько лет тренировок, сколько часов? Ему было наплевать на хоккей. Беньи замер, задохнувшись от понимания того, насколько мало все это значит. Но он почему-то стоял прямо. Лишь через несколько секунд Беньи понял, что колено цело. Что обрезок трубы пролетел мимо.
Краем глаза он увидел, как мальчишка лет двенадцати, не больше, чем-то размахивает – суматошно и испуганно. Мужчина с обрезком трубы валялся на земле. Кричал он, а не Беньи. Мальчик держал в руках толстый сук. По щекам у него катились слезы.
Беньи узнал его. Лео Андерсон, младший брат Маи Андерсон. Кто-то врезал двенадцатилетнему мальчишке в ухо, он отступил назад, пошатнулся, и Беньи успел подумать – так нельзя. Он не обернулся, не нанес удар – он схватил мальчишку за руку и побежал. Вверх по склону, в лес, между деревьями. За спиной он слышал рев, он знал, что люди из Хеда станут на каждом углу рассказывать, как Беньи Ович удрал с поля боя. Струсил. Ему было все равно. Лео сначала упирался, но потом тоже побежал – прочь, в темноту.
В ту ночь Лео узнал Беньи. Узнал, в чем его главный страх. Беньи не боялся драки, не боялся быть избитым, даже смерти не боялся. Его приводило в ужас одно: обернуться, увидеть двенадцатилетнего мальчишку и почувствовать ответственность за него. Если ты за кого-то отвечаешь, ты больше не свободен.
Они бежали до самого Бьорнстада. Лео, еле дыша, остановился, лишь когда остановился Беньи. Болела нога – наверное, камень попал в кроссовку; опустив глаза, Лео увидел, что он вообще босой. Кроссовку он потерял во время драки и всю дорогу бежал босиком, но боль глушил адреналин. Пальцы ног кровоточили.
– Я Лео Андер…
Беньи дышал спокойно, словно не дрался, а дремал после обеда на пригретом солнцем подоконнике.
– Ты младший брат Маи Андерсон. Я знаю.
Голос Лео тут же изменился:
– Давай не читай мне нотации, что не надо было лезть в драку, потому что я…
Беньи вскинул ладонь:
– Ты ее младший брат. Уж у кого, как не у тебя, не считая ее самой, есть полное право хотеть кому-нибудь врезать.
Лео задышал медленнее, благодарно кивнул:
– Я не… я прятался в лесу, хотел только посмотреть, как будут драться… но ты не видел того, с трубой, а он хотел…
Беньи улыбнулся:
– Если он целился мне в голову – это не страшно, там нет ничего ценного. Но если он собирался выбить мне коленные чашечки… Спасибо. Ты ему отвесил в самый раз. Как ухо?
– Нормально…
Беньи похлопал Лео по плечу:
– Ты жесткий парень, Лео. Подрастешь – поймешь, что это и хорошо, и плохо.
Лео сплюнул и повторил слова, которые говорили курившие перед «Шкурой» мужчины; эти слова доставляли ему удовольствие:
– Пускай сосут, пидоры чертовы! Пускай сосут! Пидоры! Вильям Лит и его сраные дружки, и все сраные хедовские фанаты. Ненавижу их!
Беньи грустно моргал на каждом слове, но так, чтобы мальчик не заметил.
– Уже поздно. Тебе пора домой.
– Научишь меня драться, как ты? – с восхищением попросил Лео.
– Нет.
– Почему?
Беньи опустил голову, узел в животе затянулся натуго. Как же Лео боготворит искусство увечить других. Беньи не знал, кого за это ненавидит больше.
– В тебе этого нет, – тихо сказал он.
Лео не выдержал – сорвался, казалось, не только голос, но и все его существо:
– КЕВИН ИЗНАСИЛОВАЛ МОЮ СЕСТРУ! ЧТО Я ЗА ЧЕЛОВЕК, ЕСЛИ НЕ…
Беньи обнял его и прошептал на ухо:
– У меня тоже есть сестры, и, если бы кто-нибудь сделал с кем-нибудь из них то, что Кевин сделал с Маей, я бы тоже его возненавидел.
Лео задохнулся от отчаяния:
– Если бы Кевин изнасиловал твою сестру, ты бы его убил…
Беньи знал, что мальчик прав. И сказал правду:
– Так не будь, как я. Потому что если ты станешь таким, то другим быть уже не сможешь.
28
Гомосятина поганая
На следующее утро Ана и Мая остановились в сотне метров от школы. Это стало их ежедневным ритуалом. Так они собирались с силами, обрастали броней. Ана откашлялась и очень серьезно спросила:
– Ну ладно… ежедневный понос до самой смерти или ходить в сортир без дверей.
Мая захохотала:
– Что тебя на какашки-то потянуло? Других мыслей не осталось?
– Отвечай на вопрос! – потребовала Ана.
– Он придурочный!
– Это ТЫ придурочная! Так что – понос или сортир без двери… ВСЕГДА. ЧЕМ бы ты ни занималась в туалете. До конца ЖИЗНИ!
– У меня сейчас урок, – фыркнула Мая.
– Как мы только могли играть всю жизнь, если ты не понимаешь правил? – фыркнула Ана в ответ. – Давай отвечай! Это же ИГРА!
Мая, дразнясь, помотала головой, Ана толкнула ее, Мая рассмеялась и толкнула было Ану, но та настолько проворно отскочила в сторону, что Мая с размаху упала. Ана уселась на нее, схватила за руки и прорычала:
– Отвечай, а то помаду тебе размажу!
– Понос! ПОНОС, и отвали от меня! – со смехом прокричала Мая.
Ана помогла ей подняться. Девочки обнялись.
– Кретинка моя любимая, – прошептала Мая.
– Мы против целого мира, – прошептала Ана в ответ.
Теперь они были готовы начать день.
* * *
Что-то трепещет между желудком и грудной клеткой, словно буря полощет флаг, – таковы первые мгновения влюбленности. Когда кто-то смотрит на нас через несколько дней после первого поцелуя. Наша маленькая тайна: ты хочешь быть со мной. Ты уязвим, и нет ничего опаснее.
В начале уроков кто-то написал красной ручкой на шкафчике Беньи три слова: «Беги, Беньи, беги!» Кто-то, кто знал про прошлую ночь. Беньи так долго оставался неуязвимым, что, завидя малейшую трещину в его броне, враги в нее буквально впились. Он сбежал с поля боя. Удрал. Оказался не тем, кем его считали. Он трус!
Они смотрели, как Беньи подходит к шкафчику, ждали реакции, когда он прочитает слова, но Беньи словно ничего не заметил. Наверное, поэтому враги забеспокоились, понял ли он смысл послания. И когда учебный день прошел, а Беньи, все так же не выказывая ни малейшего признака страха или стыда, вошел в буфет, кто-то закричал: «БЕГИ ЖЕ, БЕНЬИ, БЕГИ». Вильям Лит и его прихвостни сидели за столом в самом углу. Определить, кто именно кричал, было невозможно, но Беньи развернулся и сделал так, как ему посоветовали.
Он побежал. Прямо к ним. На полной скорости и сжав кулаки. Другие ученики отползали к стене, столы переворачивались, падали стулья. Когда Беньи остановился в полуметре от Вильяма, один из прихвостней кинулся под стол, двое других чуть не сели друг другу на колени, еще один так резво отскочил назад, что стукнулся головой о стену.
Но Вильям не сдвинулся ни на сантиметр. Он остался сидеть, пристально глядя на Беньи широко раскрытыми глазами. И Беньи увидел в нем себя. Того, кто перешел грань. В буфете все затихли, но оба восемнадцатилетних мужчины слышали, как бьется сердце у другого, слышали каждый его удар. Спокойный, выжидательный.
– Что, Ович, устал? Слыхали мы, как ты через весь лес бегом бежал, – прошипел Вильям.
Беньи задумчиво смотрел на него. Потом снял кроссовки. Потом – оба носка. Носки он бросил Вильяму на колени.
– Вот, Вильям. Твой единственный шанс развлечься с двумя «девчонками» сразу.
У Лита свело челюсть, и ответ прозвучал напряженнее, чем ему хотелось:
– Они потные. Как у труса.
Вильям пытался не смотреть на часы Беньи, но не смог. Он знал, кто подарил их Беньи, а Беньи знал, что тот знает, понимал, что Вильяма снедает ревность. И ухмыльнулся:
– Так я же тебя в лесу искал, Вильям. Но ты не решишься драться на равных? Ты только в видеороликах крутой. Вот поэтому твоя команда и не может на тебя положиться.
По щекам Вильяма пошли жгучие пятна стыда.
– Я даже не знал, что будет драка, я был дома, и тот свитер сжег НЕ Я… – бросил он.
– Тебе даже это слабо, – ответил Беньи.
Он повернулся и пошел прочь, и тут только Вильям кое-что выкрикнул. Беньи не слышал, что именно – до него донеслось только одно: