Работу в библиотеке Света любила еще и потому, что по долгу службы частенько имела возможность свободно перемещаться по городу: то просветительские беседы надо провести на заводах или в детдомах, то на учебу сбегать, то помочь в организации летней выездной читальни на свежем воздухе… Или вот, как сейчас, пора пройтись по частным адресам, чтобы изъять у населения запрещенные новейшими распоряжениями книги. Бывали, конечно, сложные деньки, когда переводом книг в закрытый спецфонд цензоры не ограничивались, и всему коллективу библиотеки приходилось перелистывать журналы или сборники, вымарывая запрещенные словечки, имена и фотографии. Времени и сил это занимало массу: замазывая подлежащие чистке места, нужно было исключить возможность увидеть оригинал и, вместе с тем, не испортить общий вид книги. К счастью, в таких мероприятиях Света участвовала нечасто. Полностью запрещенных книг все равно было больше — среди сотрудников даже бытовала тайная шутка, мол, скоро все восемь ярусов книгохранилища заполнятся спецфондом и больше не придется, рискуя свернуть шею, скакать по соединяющим их лестницам, — потому готового пробежаться по городу сотрудника всегда предпочитали отправить в местную командировку, а не заставлять пылиться в помещении.
Коммуникабельность и легкость на подъем делала гражданку Горленко более полезной на «полевых работах»: в ее задачи входило оперативно собрать нужные издания. Горожане были рады таким визитам, ведь, задержись вредные книги «на руках», проверяющие органы могли заподозрить хозяина библиотечного формуляра в неблагонадежности. А Света была рада таким походам, ведь, благодаря им, могла себе позволить выделять время под важные общественные дела. Вот как сейчас. Как любил говорить коллега Коли со смешным прозвищем Дядя Доця, «был бы человек, а дело найдется», поэтому из списка абонентов, которых надо было посетить, Светлана легко выбрала на сегодня тех, кто проживал в нужном районе. Быстро пробежавшись по библиотечным делам, она снова превратилась в помощницу следователя Горленко.
Света прошла через ворота школы слепых и направлялась через двор к стоящему в отдалении флигелю. И тут… Она даже потерла руками глаза, чтобы удостовериться, что ей не кажется. Не слишком-то таясь, в кустах у флигеля какой-то пионер старательно выцарапывал гвоздем на кирпичной стене немецкую свастику.
— А ну стой! — вскричала Света и, не щадя ни собственных колен, ни кустарника, ринулась к нарушителю. Одной рукой она схватила гадкого мальчишку за ухо, другой же потянула за рукав.
— Ой, тетенька, пусти! — взвыл горе-пионер. И хотя уху — Света точно знала — было очень больно, он больше волновался за рубашку: — Порвешь рукав, меня мать живьем съест!
— И поделом! — выкрикнула Света. — Будешь знать, как честным людям на стенах гадости рисовать. Еще пионер называется! А ну снимай галстук, не позорь организацию!
— Да ты что! — от удивления мальчишка даже прекратил попытки вырваться. — Я же не сам! По поручению товарищей! Мы знаем, что профессор Соколянский предатель родины! Он, когда снова заселился, мы с ребятами решили поблажек не давать! Таких, как он, нам здесь не надо! Пусть убирается с территории школы!
Тут Света краем глаза заметила, что в отдалении за деревьями прячется еще парочка таких же пионеров. На миг ею овладело отчаяние. Оттаскать за уши надо было не ребят, а их учителей, которые мальчишек после ареста Соколянского накрутили, а признать ошибочность своих суждений, когда профессора выпустили, полностью оправдав, забыли. Но что-то объяснять сейчас было бы бесполезно. Всецело полагаясь на удачу, Света решила импровизировать.
— Видишь эту корочку? — строго спросила она, проведя перед глазами мальчишки своим удостоверением. — Понимаешь, что она означает? То-то! Секретный отдел. Так что, то, что я тебе сейчас скажу, должно остаться строго между нами. Профессор Соколянский — герой! С целью выявления врагов он работал под прикрытием, потому мы и делали вид, что его арестовали. Ты защищать его должен и гордиться знакомством, а не пакостить. Он настоящий человек и гражданин, и большевик. Вы бы с ребятами, прежде чем травлю затевать, подумали бы, отчего такого, как ты выразился, «предателя родины» вдруг выпустили и на новые должности назначили. Что, думаешь, у нас в отделе дураки работают?
— Не, — явно переосмысляя свое поведение, прошептал пионер. — Не думаю.
— На первый раз прощаю. Ступай и никому о нашем разговоре не говори! И больше чтобы никакой порчи государственного имущества, то есть никаких первобытных рисунков на стенах. Понял?
Мальчишка закивал и со всех ног бросился к дружкам. Света не сомневалась, что все подробности разговора он тут же перескажет половине школы, и почему-то была уверена, что в фантастическую версию про работу профессора под прикрытием вскоре поверят даже распространившие злобные слухи учителя.
— Лихо вы его! — окошко флигеля распахнулось, и показавшаяся по ту сторону подоконника Лена принялась ощупывать рукой кирпичи, пытаясь оценить нанесенный стене ущерб. — Вы не волнуйтесь, я затру наждачкой. Они не в первый раз уже рисуют. Податливая психика, дети, что с них взять. Когда тут учились только наши интернатовцы, такого, конечно, быть не могло, но сейчас в кружки самодеятельности приходит детвора со всех сторон, и тут уже не уследишь, что у кого в душе… — и тут же, без перехода, спросила: — А вы что, правда из секретного отдела? Чем нам чревато ваше появление?
— Елена! — Света и растерялась, и обиделась одновременно. — Вот от вас не ожидала! Я показала парню удостоверение библиотекаря. Красная корочка с фотографией и большой печатью. Меня жена Морского научила — у нас так уважительно относятся к бумагам, что, если с уверенным видом помахать любой корочкой, называть можно любую должность. Проверять никто не будет, опасаясь быть заподозренными в недоверии. Но это дети или там обычные граждане. Но вы-то, выто? С вашим уникальным даром и чутьем!
— Боюсь, вы меня идеализируете. Впрочем, это вам профессор наговорил. Он очень добрый и любит петь дифирамбы всем своим ученикам.
— Но вы же сами мне рассказывали, как по одному только тону разговора поняли, что интересоваться у «знающих людей» судьбой пропавших родственников бесполезно.
— Я это для Ивана Афанасьевича сказала, — Лена перешла на шепот. — На самом деле у меня просто хороший слух. Я слышала, еще когда сидели в коридоре, ожидая приема, как в кабинете говорили про расстрел. Мол, было в том году одно решение, по которому всех бродяг-калек безродных расстреляли. Ну, потому что сами они бы не выжили — просить милостыню отныне по закону запрещали, содержать их за казенный счет было не на что, а бросать умирать негуманно… Да, примерно так и говорили, — Елене вся эта речь давалась явно с большим трудом, но она старалась сохранять спокойствие. — И добавляли сразу, мол, вот, теперь, мол, непонятно, что отвечать этим сидящим в коридоре хлопочущим, ну, может, давайте им в чем-то другом поможем, кто ж знал, что он — научное светило и что бродяги могут быть его знакомыми.
— Но как же так? — оторопела Света, ощутив, как сердце внутри груди сжалось в комок и даже заболело. — И вы не стали уточнять и спорить?
— Не стала. И профессору соврала, чтобы он не стал. И потому я вас прошу забыть про это, чтобы вы тоже ничего не натворили, — Лена говорила очень серьезно и требовательно. — Процентов 98 и две десятых, поднимая шум вокруг незрячих, вы навредите школе. Сейчас важно кардинально разграничить в сознании людей бродяг-кобзарей и слепых музыкантов, готовых приносить пользу обществу. И не только музыкантов. Мы думаем, что наши выпускники смогут учиться в вузах наравне с обычными детьми. Мы надеемся…
Она говорила еще что-то, но Света уже не слушала. Расстреляли… Калек за их покалеченность… И, чтобы сохранить других людей, смерть этих нужно попросту простить…
Чтобы не разреветься, Света решила переключиться на дело. Но тут тоже все было не очень гладко. Честно говоря, она пришла к Елене, как к провидице. От прошлых встреч осталось впечатление, что, если эта странная девушка узнает обстоятельства убийства, то сразу сможет каким-то мистическим образом назвать имя убийцы. Ну, хотя бы того, кто может им являться на 97 и три десятых процента. А выходило, мистики никакой и нет. Обычный человек с усиленным слухом. Чем это может пригодиться? Хотя…
— Елена, извините, что перебиваю, — Света постаралась говорить спокойно, но наверняка выдала себя. — Я к вам на самом деле с одним вопросом. Помните, вы сказали, что недавно, не решаясь зайти к Майку Йогансену, профессор очень долго простоял в подъезде? И вы стояли с ним.
— Конечно, помню.
— Скажите, куда отправилась девушка, которая выходила вечером из квартиры на втором этаже? Мы полагаем, что она ходила на свидание. Причем, через чердак. Возможно, кто-то ее ждал в подъезде. Или, может, вы со своим слухом могли услышать, кто ее встречал у дальнего конца дома.
— Я вас, наверное, слегка разочарую, — улыбнулась Елена. — Я не услышала бы дальний конец дома. Я не волшебница, я просто человек. И вот еще, я точно-точно знаю, что из квартиры на втором этаже тогда никто не выходил. Давайте сверим время! Это было 21 июня. Мы с профессором простояли в подъезде с 22–00 до часу ночи или даже позже. За это время в подъезде вообще не было никаких передвижений. Я уверена на 99 и четыре десятых процента. Это много.
«Вот так поворот! — только и смогла подумать Света. — И как же мы сами не сообразили?»
* * *
Одновременно с тем, как Света выкраивала время среди служебных обязанностей, чтоб переключиться на расследование убийства Милены, Морской, напротив, отлынивал от криминалистики, распределяя время в пользу газетных и личных дел.
— Опрос свидетелей подтверждает слова художника Семенко. Он в тот вечер был подтянут, бодр. Но, кстати, дрался с каким-то скульптором, я забыл фамилию, — опровергая редакционный миф о том, что в крошечной, заставленной книгами каморке завлита негде развернуться, Коля ходил взад-вперед по кабинету Морского, докладывая текущее положение дел. Шаг влево, разворот, шаг вправо — разворот.
Считалось, что хозяин кабинета предпочитает работу рядового газетчика и потому все время сбегает из редакции, но именно сейчас Морской по доброй воле погряз в вычитке статей и выходить куда-либо отказался.
— Вы слушаете вообще? — переживал Коля.
— Не сомневайтесь. Просто параллельно мне нужно привести в порядок бумаги. Не хотелось бы оставлять незаконченные дела на усмотрение моих последователей. Мало ли каких дилетантов назначат. — Морской говорил о своем будущем уходе из редакции, как о само собой разумеющемся факте.
Коля понимал, что это правильно, но, тем не менее, ему приходилось прикладывать массу усилий, чтобы не замечать трагизма ситуации.
— Как думаете, драка со скульптором важна для нас? Мог скульптор отомстить, украв билет и паспорт? Или, быть может, драка означает, что Семенко все же не был отравлен, а сам напился?
— Может, означает, — эхом повторил Морской, с серьезным видом подчеркивая что-то в очередном просматриваемом тексте и быстро набрасывая на полях какие-то слова. — Постойте! — дописав фразу, хозяин кабинета, наконец, осмыслил заданный Колей вопрос. — При чем тут скульптор? Подсыпать снотворное оппоненту и использовать его документы для совершения убийства после прилюдной драки может только сумасшедший. И потом, художники довольно часто сейчас дерутся. Это нынче можно и модно. Чуть что — обидные слова, тумак и сдача. Потом их все стремятся разнимать, а в слухах это называют дракой. Так и было? Значит, ничего серьезного. Тем более, что скульптор этот нынче всеми, кем только можно, осуждаем. Речь о прекрасном для роскошного шоколадного торта-однодневки, но не годящемся в скульптуры памятнике актрисе Юрченко?
— Именно, — подтвердил Коля. — Я понимаю скульптора, ринувшегося в драку. Конкурсная комиссия и так запретила его работу, обозвав памятник непрофессиональным, так еще и каждый псевдодруг стремится сказать гадость. Семенко обозвал памятник Юрченко позолоченной пустышкой и брякнул что-то, мол, даже в театре деревья из папье-маше куда более живые и настоящие. Еще и обозвал меня телепой.
— Вас? — удивился Морской.
— Всех «обывателей, ничем прекрасным не интересующихся и потому слепых к искусству, всех, кому памятник Юрченко показался красивым». Я в их числе.
— Ну… — Морской с сожалением развел руками, — Тут уж кто на что учился. В любом случае этот эпизод ничего не означает. Весь город разделился на тех, кому нравится памятник, и кому нет. Враждующие лагеря клеймят друг друга, искажая все смыслы. Я слышал, например, что «кто осуждает памятник, тот, стало быть, не любит актрису, то есть ненавидит искусство, то есть гад, вредитель и предатель родины».
Вспомнив, что последнее высказывание, в общем-то к нему вполне применимо, Морской снова посерьезнел и взялся за бумаги на столе.
— А раньше вы все это прочитать никак не могли? — расстроился Коля. — Я ведь к вам не просто поговорить пришел. Я правда верю в вас, как в консультанта. Вы обещали помогать следствию… В конце концов именно поэтому вы все еще на свободе.
— Я помогаю, — парировал Морской. — По мере сил, а их сейчас немного. И, кстати, раньше я, конечно, все это уже читал, но реагировал не точно. Мой вам совет: всегда, в любое время, делайте свою работу так, будто по ней потомки будут судить об уровне вашего профессионализма и ваших личных качествах. И стройте жизнь примерно так же. И…
— Так вы считаете, мы можем верить истории Семенко? — Коля часто-часто заморгал и нарочно сменил тему разговора. — По его версии, после драки, он чаевничал с сочувствующими, но почти и не знакомыми ему людьми, беседуя о сложностях искусства и, почему-то, о том, на какие ухищрения пошел мальчишкой Дунаевский, чтобы иметь право жить в Харькове. В процессе этой беседы неизвестный преступник опоил Семенко снотворным, похитил проездной талон и паспорт, пробрался в поезд, чтобы убить Милену, а потом вернулся назад и подбросил паспорт на место? Нужно проверить алиби у всех, кто участвовал в проводах…
— Нужно, — легко согласился Морской. — Проверьте, будьте так любезны, без меня. Я собирался повидаться с дочкой. Она как раз сейчас придет из школы.
Напомнить в ответ на эту просьбу об обязанностях консультанта следствия и договоре о помощи у Николая не хватило силы воли, поэтому вскоре Морской уже трясся в полупустом трамвае.
С Ларисой все было понятно — напомнить про отцовскую любовь, взять обещание прилежно заниматься, не прогуливать музыкальные занятия и сообщить, что, может быть, папе Морскому суждено будет уехать. А вот с Двойрой разговор, конечно, будет сложным. Рассказывать о происшедшем ей нельзя, но, в то же время, просто даже в целях ее собственной безопасности, бывшая жена должна была знать, в чем Морской может быть обвинен. Двойра давно уже была замужем за их общим другом и одногруппником по медицинскому институту, стариной Яковом Кировым, давно, кроме Ларочки Морской, растила еще и маленького Женю Кирова, потому неприятности Морского не должны были по ней ударить, но все же. Первый раз в жизни Владимир жалел, что сохранил с Двойрой дружеские отношения и с самого момента развода исправно навещал и регулярно водил на интересные прогулки дочь.
На остановке Морской встретил Якова. Тот недоверчиво косился на трамвай, не зная, в какую сторону должен ехать.
— Избаловали тебя на работе! — подмигнул Морской, здороваясь. — Привычка к личному автомобилю расслабляет и лишает навыков элементарного передвижения по городу.
— Это точно. Я, кстати, к тебе еду. В редакцию. Потому и на трамвае, чтобы незаметно. К нам вчера заходил Хаим. Мы все знаем.
— Отлично! Я никак не мог придумать, как все вам объяснить, а тут такое дело.
— Пройдемся? — предложил Яков. И почему-то потянул Морского не вниз по Лермонтовской, где жил, а к конечной трамвая, в сторону кладбища.
— Хаим рассказал, что тебя сначала арестовали, а потом отпустили, но, скорее всего, ненадолго, — говорил Яков. — По крайней мере, так ему сказала твоя новая бывшая жена. Так Двойра зовет теперь Ирину. По-моему, вполне остроумно, не находишь? — Приятель явно пытался развеселить Морского. — Только толково объяснить, в чем соль трагедии, Ирина не смогла. Мы всей семьей никак не разберемся, почему тебя могут снова арестовать. Ты, если я верно понял, взят по подозрению в неправильном влиянии на одну мою пациентку и сотрудницу. Да-да, Тося одновременно будет и лечиться, и подрабатывать в моем отделении. Она вполне работоспособна, а польза трудотерапии давно доказана. Послушай, я ведь точно знаю, что ты ни в чем не виноват. И даже Двойра в это верит. Сказала, мол: «Морской — антисоветчик? Не смешите! Да у него кроме искусства, городских легенд да балерин нет больше интересов. С чего ему беситься?» — Яков смешно передразнил жену, но тут же снова стал серьезен. — Если надо, я могу написать заключение, что никакого антисоветского влияния на Тосю не было… Могу поднять связи. Зря мы, что ли, зовемся отделением криминальной психиатрии. Это поможет?
— Нет, — честно признался Морской.
— Ты что, пособачился с кем-то из следователей? Вдрызг разругался, да? — по-своему додумал ситуацию Яков и ужасно расстроился. — Ну что ж ты так, дружище…
— Вот так, — развел руками Морской, решив, что версия Якова идеально подходит для того, чтобы предупредить друзей об опасности, не раскрывая правды.
— Ну, будем ждать развязки… — вздохнул Яков, и вдруг решительно сказал: — Ты только вот что… В дом к нам не иди. Сам понимаешь, чем это чревато… Я, чем смогу, конечно, помогу, но девочек давай тобой не очернять. Сказать, что вовсе знать тебя не знают, они не смогут, но хотя бы будем делать вид, что вы недавно разругались и не общаетесь. Идет?
Конечно, нужно было возразить. С одной стороны, Яков был прав, с другой — Морской хотел увидеть на прощание дочь и вряд ли что-то в этом мире могло разрушить этот план. Хотя…
Тут в глаза Морскому бросилось кое-что очень важное.
— Погоди-погоди, — пробормотал он, и молниеносно переместился на несколько метров назад. Так и есть! Номер 94, надпись Salve, что с латыни переводится «привет», табличка о том, что здесь останавливался товарищ Сталин… Все верно, как Морскому и казалось, — вот этот самый особняк и был, как рассказал поэт Шанье, построен его дядей. А значит, вензель над крыльцом — не совпадение. Пузатый, с лепестками, характерный. «И как же мы не допустили раньше!» — азартно сопоставляя в мыслях факты, подумал Морской. А вслух сказал:
— Ты совершенно прав! Всем передай приветы! А мне немедля нужно возвращаться!
* * *
Балерина Ирина Онуфриева в этот день тоже собиралась «разбираться с хвостами», но, как ни старалась, не нашла вокруг не то что незаконченных дел, но вообще каких-либо существенных итогов своей почти 30-летней жизни. Афиши, интервью, рецензии на спектакли, любовь публики — все это было, но, как Ирина точно знала, должно было исчезнуть навсегда, едва о ее попытке уехать из Союза узнают «наверху». Что нынче люди знают, например, о гениальном Нижинском или о Серже Лифаре? Их имена теперь не встретишь ни в одной статье по истории балета и не услышишь ни от одного педагога, хотя когда-то открытки с их фото коллекционировала каждая уважающая себя гимназистка, а фантастические истории их биографий давали в качестве вступления на любом танцевальном вечере. Теперь реальность словно подменили, и об эпохе этих звезд в русском балете почти никто не знает. А те, кто знают, все опасливо молчат. Конечно, можно рыться по архивам, но даже если, как Ирина, не верить слухам, мол, неугодные фамилии из старых периодик «вычищают», то ясно ведь, что, может, ради настоящих знаменитостей кто-то и решится суетиться, но ради обычной балерины Онуфриевой, разумеется, рисковать никто не станет. Как только ее имя пропадет с афиш и из новых газет, родной город навсегда забудет о танцовщице, отдавшей ему молодость.
— Оставлю все как есть, не разбирая! — сама себе сказала балерина, задвигая пухлую коробку с личными вещами обратно на антресоль гримерки. По понятным причинам она не отдала ее в грузовик, увозивший коробки сотрудников труппы в Киев, и теперь жалела. Быть может, в суматохе переезда газетные вырезки с именем Ирина Онуфриева имели б больше шансов уцелеть.
Рассматривая факт своего забвения на родине в контексте переезда, Ирина не слишком расстраивалась — в Европе, вместе с новой жизнью и новой степенью свободы, она б стремилась к новым достижениям и верила, что сделает немало. Теперь же… По меньшей мере предстоял уход с балетной сцены, ссылка в захолустье и профдеградация.
— Нет худа без добра. Парижские эстеты могли и не принять, а где-то в колхозном клубе самодеятельности, в коллективе из доярок, я точно буду выгодно блистать, — она недобро усмехнулась своему отражению в зеркале и решила идти домой.
По-хорошему, нужно было отключиться от мыслей о балете и обратить внимание на личные дела. Например, написать письмо матери или помириться с коллегами, или хотя бы ясно объяснить Морскому, что она его не бросала, а собиралась уговорить когда-нибудь потом на переезд. Но что писать в Париж, Ирина не придумала. Коллегам, большая часть из которых, кстати, была уже в Киеве, внезапная попытка будущего изгоя извиниться и сблизиться могла серьезно навредить. А Морской явно не желал слушать никаких объяснений. После разговора в клетке на Бурсацком балерина отчетливо поняла, что он на самом деле никуда с ней не поедет. Выходит, никогда он не любил свою Ирину, раз город ему ближе и дороже. Что, впрочем, справедливо, ведь Ирине возможность развиваться на свободной европейской сцене тоже оказалась ценнее семейной жизни.
Похоже, среди личных дел Ирины самым важным среди выполнимых было пойти домой, выпить кофе и вытереть, наконец, с книжных полок эту злополучную предательскую пыль.
— Ирина Александровна, вы здесь? — В гримерку заглянул какой-то служащий. Ирина так долго строила из себя зазнавшуюся звезду, что, к своему ужасу, теперь и правда не знала имен половины персонала. — Я из профсоюза, — пояснил парень. — Коллектив оперы поддерживает пострадавших музыкантов. Мы собираем кто сколько может на помощь безвинно пострадавшему от поезда Гнату Хоткевичу.
— И кто же сколько смог собрать? — Ирина заинтересовалась, но потерялась в формулировках.
— Понятно, значит, вас вычеркиваем… — Парню явно показалось, будто балерина издевается.
— Постойте! — едва успела выкрикнуть Ирина, пока он не ушел.
О беде, приключившейся с Хоткевичем, она знала от Светланы, но, понимая свой статус антиобщественника, опасалась идти в больницу навещать мэтра, а тут — счастливый случай — можно было бы помочь, но не компрометировать больного.
— Я не так вас поняла. Подумала, вы о соцсоревновании, типа, «кто больше соберет». Вы так и говорили! — В мыслях всплыло недавнее Морского: «Вы вечно спорите и всех за все клеймите», и Ирина быстренько исправилась: — Неважно! Слушайте, а можно передать больному все мои цветы с позавчерашнего спектакля? Они еще вполне в приличном виде. И ту корзину, что прислали из ложи. Там фрукты, какое-то модное домашнее украшение в виде гигантской шишки и бутылочка вина. Что? Деньги? Сейчас гляну в кошелек, — Ирина растерялась, потому что никогда не вникала в хозяйственные дела, доверяя их сначала Ма, а потом Морскому. Теперь она не очень понимала, что мало, а что много в смысле денег…
Парень оказался понятливым. Сам назвал сумму, которую все сдавали, сам, смеясь, пояснил, что «кто сколько может» выражение фигуральное, сам взялся отнести Хоткевичу корзину.
— Постойте, тут какая-то картонка! — сказал он, оглядев презент из ложи.
Ирина взяла в руки белую глянцевую карточку с размашисто написанным от руки номером телефона и рассмеялась. О временах, когда поклонники танцовщицам в букеты вставляли карточки, с надеждой на знакомство, она лишь слышала, но никогда не сталкивалась с этим сама. А тут… Как интересно, и до чего ж не вовремя! Может, Морской затеял очередную шутку и забыл о ней рассказать, может, еще кто развлекается. «Перезвоню и отчитаю по первое число!» — подумала Ирина.
Отпустив представителя профсоюза, Ирина спустилась вниз на проходную и набрала указанный номер телефона.
— Временное пристанище Луи Арагона слушает, — промурлыкала телефонная трубка бархатистым мужским голосом. — У аппарата Поль Шанье, будь он неладен.
Ирина растеряла всю решительность и позабыла все слова о порядочности советских балерин и недопустимости анонимных подарков с намеками на знакомство.
— Алло? Кто беспокоит? — немного выждав, переспросил Поль.
— Это Ирина. Я звоню из театра. У меня тут корзина с вызывающе иностранными фруктами, бутылкой вина и вашим телефоном.
— Отличная новость! — обрадовался Поль. — Жду вас. Везите! Можно без фруктов.
— Поль, умоляю, не паясничайте! — быстро заговорила Ирина. — Я позвонила, чтобы разобраться, кто это передал и по какому праву.
После недолгой словесной перепалки выяснилось, что корзину передала мадам Бувье. Она была на вчерашнем спектакле и уже сутки «всем отсталым» твердила, какая Ирина талантливая, как мало мадам Бувье до этого разбиралась в советском балете и в Ирине, и как не правы все, кто не пошел смотреть спектакль. Не пошли, надо заметить, все, кроме мадам Бувье, поэтому каждый обитатель квартиры Арагонов раз по пять уже выслушал массу упреков.
— Ну надо же! — воскликнула растроганная Ирина, — Мне действительно приятно…
— А я б на вашем месте обижался! — весело перебил Поль. И тут же объяснил: — Как говорила умница Эльза, когда в первый день совместной поездки поддалась моим чарам и хорошенько напилась: «Дарить нужно то, что тебе действительно дорого. К тому же то, что подтвердит твою веру в одариваемого с одной стороны, и поможет ему стать еще лучше — с другой». Она тогда мне подарила в подтверждение не что-нибудь там, а свой любимый экземпляр «Капитала» Маркса — с пометками на полях, со следами слез на некоторых страницах, с потрепанной от долгих путешествий обложкой А тут: подумаешь, ананас… Да, за эту корзину пришлось выложить целое состояние и охмурить директора гостиничного ресторана, но ведь по сути — это пустота. Вот если бы она прислала вам в корзине книгу стихов, или свой роман, или…
— Постойте, — Ирина отчетливо ощутила, как в мозгу запульсировал сигнал тревоги, — мадам Триоле вам подарила свой «Капитал»?
— Ну почему же «свой», он Маркса, как известно, — принялся кривляться поэт, но понял, что отступать некуда, и заговорил заговорщическим шепотом: — Я из-за вас случайно проболтался! Да, она мне дарила эту книгу. Потом забыла, что немудрено. Сказать по правде, выпили немало… Я книгу потерял, и потому мне не с руки сейчас всем признаваться, что Маркс был у меня. Вы промолчите?
— Боюсь, что нет, — отрезала Ирина.
— Ох, как несправедливо. А на вид такая понимающая леди… Ладно, надеюсь, вы тоже все забудете случайно. Иначе меня ждет головомойка…
Казалось, он не слишком-то и переживал. Ну потерял подаренное. Ну не признался, когда начали искать… Ну подумаешь… То ли он действительно не знал, что книга была найдена в вещах покойной Милены, то ли был прекрасным актером и притворялся.
«Вот так номер! Конечно, этого не может быть, но все же, почему мы не проверили?» — подумала Ирина. И, скомканно распрощавшись, помчалась прочь из театра.
* * *
Света, Морской и Ирина столкнулись еще у входа в управление. Одновременно, хоть и с разных сторон, приближаясь к ступенькам подъезда, они друг другу явно обрадовались и заговорили в один голос:
— Есть новости! Прорыв! Все грустно, но понятно!
Чтобы не повторяться по нескольку раз, решили выложить свои догадки уже в кабинете у Коли и дружно бросились просить дежурного, чтобы набрал нужный номер.
Пока тот звонил Коле, докладывал, кто ожидает, и выписывал пропуска, пристально изучая документы, Морской чувствовал себя ужасно неуютно. Одно дело торчать тут на проходной под опекой балагурящего Николая, другое — под надзором хмурого дежурного, читающего твою фамилию три раза и всматривающегося в твое лицо, словно сообщая: «Я все про тебя знаю, сознавайся!» К тому же на первой же секунде ожидания мимо прошагал один из задерживавших позавчера Морского оперативников. Жертву свою, конечно, узнал, но не поздоровался, широко улыбаясь, кивнул дежурному, ушел в глубь коридора, насвистывая модную и, между прочим, полузапрещенную джазовую мелодию из только что вышедшей комедии «Веселые ребята». Морскому резко захотелось уйти, оставив все догадки при себе. Пусть даже человек сто раз виновен, гуманно ли отдавать его на растерзание в жернова машины, которую сам считаешь адской? С другой стороны, речь об убийстве. Оставшись безнаказанным, убийца может натворить еще немало бед. К тому же разоблачение виновника смерти Милены должно было снять необоснованные обвинения с Ирины…
— Не переживайте! — прошептала в этот момент бывшая жена, многозначительно сверкнув глазами. — Моя новость, хоть и ужасна, но, по крайней мере, снимает с вас все подозрения. Я вас, считайте, что уже спасла…
«Опять все вспять!» — вспыхнул Морской и даже вслух сказал то, что и думал:
— На самом деле это вы нуждаетесь в спасении!
Еще миг, и бывшие супруги начали бы громко спорить о том, кто кому больше помогает — именно этому спору, вместо того, чтобы красиво попрощаться перед неизбежным арестом, они посвятили прошедшую ночь, — но тут в учреждение вошел их давний знакомый и нынешний начальник Коли — Игнат Павлович. Морской притих, вспомнив, что Горленко запрещали привлекать к делу заинтересованных лиц. Вжавшись в стену, он постарался слиться с ней, но товарищ Ткаченко был зорок и приветлив. Широким шагом подошел к ожидающей пропусков троице, кивнул дамам, протянул руку Морскому, улыбнулся и ошарашил заданным вместо ожидаемого строго: «Что вы тут делаете?» добродушным:
— Хотите леденцов? — Он вынул из кармана форменных брюк круглую жестяную коробку с монпансье и протянул сначала дамам, а потом Морскому. — Врачи, собаки, запретили мне курить. Вот, вместо табака употребляю. Говорят, отличные конфеты для борющихся с зависимостью.
«Еще одна улика!» — констатировал Морской, припомнив, что на столе в кабинете Луи Арагона среди табачных пачек лежала также точно такая же жестянка с леденцами.
— Я слышал, у вас было недоразумение с дружественным отделом нашего ведомства, — сочувственно бросил Морскому Ткаченко. — Не обессудьте, такая уж работа. Всякое бывает. Я рад, что товарищ Горленко настолько горяч, что рискнул пойти на крайние меры и вас вытащить. В конце концов, вы очень нам нужны! Как продвигается работа по убийству, товарищ консультант?
— Не слишком быстро, но кое-какие подвижки имеются, — уклончиво ответил Морской, параллельно осознавая всю глубину Колиного коварства.
— Значит, никакого запрета на мое участие в деле не поступало? — с порога спросил Морской, едва переступил порог кабинета и убедился, что два Колиных соседа по помещению снова отсутствуют на местах. — Ткаченко только что пожал мне руку и выразил надежду на скорейший результат работы…
Коля даже не смутился.
— Я обманул вас, чтобы не подпускать подозреваемого к следствию, — сурово ответил он. — Тогда еще были все шансы, что вы окажетесь убийцей.
— Как вы можете! — вспыхнула Ирина, но Николай посмотрел таким взглядом, что она притихла.
— Пришел ответ из Киева, — спокойно начал Николай. — Михаэль Брунзель в интересующие нас дни исправно ходил на службу, никуда не отлучался и, более того, понятия не имел о том, что Милена собирается навестить его и его семью в Киеве. Значит, убийца не Михаэль. Прорабатываем версию о том, что на свидания жертва ходила вовсе не к нему.
— Никуда она и не ходила! — не удержавшись, все же перебила Света. — Свидания происходили прямо в квартире! Я точно знаю, что в первую свою харьковскую ночь Милена до самой полуночи не отлучалась из квартиры, а мадам Бувье уверяет, что уже в 23–30 у девушки было свидание!
— И я даже могу предположить с кем, — подключилась Ирина. — Сегодня я узнала, что Эльза Юрьевна отдала свою книгу Маркса Полю Шанье. Причем, когда Поль понял, что проговорился, начал оправдываться, говорить, что давно потерял книгу и все такое… Возможно, это совпадение…
— Тогда у нас слишком много совпадений, — Морскому ничего не оставалось, как тоже выложить свое открытие. — Кольцо, которое Милена передарила гражданке из адресного бюро, принадлежало семье Шанье. Я это понял, потому что увидел на особняке, который строился для дяди нашего Поля, семейный вензель. Он такой же, как узор на кольце.
Присутствующие многозначительно переглянулись. Сейчас в глазах у всех без исключения светился огонек азарта.
— Мы у цели! — озвучил общие мысли Коля. — Просить разрешения на арест на основании уже имеющихся улик можно, но, с учетом того, что речь об иностранце, лучше было бы, если бы он сам во всем признался. И мне кажется, я знаю, кто сможет Поля убедить разоткровенничаться! Айда к мадам Триоле!
15
Три олицетворения успеха
Глава, которую вам стоить хранить в тайне
— Здоров, Чернов! — крикнул хулиганского вида подросток, проходя мимо первого подъезда дома «Слово». На первом этаже, за железобетонным ограждением балкона, отгородившись от мира еще и газетой, то ли загорал, то ли подслушивал плотный мужчина с обрамленной черными завитками розовой лысиной.
Газета сдвинулась ниже, а лысина уступила место очкам в толстой оправе:
— Не надоело вам хулиганить? — устало поинтересовался мужчина, а мальчишка, весело прокричав: «Правильно отвечать “Здорово, Йогансен!”», умчался вдаль.
Из-под машины на своем «дико авангардном устройстве» выехал Гавриловский. Стоявший рядом с авто Луи Арагон тоже начал оглядываться.
— Где, где Йогансен? Эльза мечтала с ним познакомиться, а я ее опережу… — как всегда, то ли переводя, то ли выражая собственное мнение, прокричал Гавриловский.
Николай, Морской, Ирина и Света как раз подходили к дому.
— Вы не совсем правильно понимаете, это не настоящий Йогансен, это — традиция. — Ирина многозначительно кивнула Арагону, посмотрела на Гавриловского сверху вниз и, подмигнув, шепотом поведала очередную. «СЛОВянскую легенду». — Раньше в этой квартире на первом этаже жил Леонид Чернов. «Чудаки украшают мир» вы читали? Его все очень любили. И как соседа, и как писателя… Летом он всегда читал на балконе. «Здоров-Чернов! — Здорово-Йогансен!» два года с момента постройки дома этот клич был чем-то вроде девиза этого места. Всяк проходящий здоровался, и всем Леонид Константинович с лучезарной улыбкой отвечал: «Здорово, Йогансен!» Он умер от туберкулеза прошлой зимой, а «словяне», в память, проходя тут, все еще кричат свое приветствие. Новых завсегдатаев балкона это, конечно, сильно раздражает… Сейчас тут живет какой-то критик, большая партийная шишка, не ценящая традиций и не понимающая юмора…
— Я бы тоже не понял, зови меня весь дом именем покойника, — невозмутимо заявил Гавриловский и снова уехал под машину.
Морской в изумлении переводил взгляд с Ирины на описываемый балкон. Про перекличку Йогнасена и Черова он рассказывал Коле как раз в тот момент, когда Ирина капризно призывала не тратить время на пустую болтовню. Выходит, есть истории, которые она запоминает?
— Что вы так смотрите? — совместно прожитые годы все же давали о себе знать, и Ирина понимала Морского с полувзгляда. — Конечно, я запомнила этот рассказ. Он ведь про «Словян», а я к тому времени уже была назначена экскурсоводом по их теме.
«Ах вот как! Значит, мы запоминаем лишь то, что может пригодиться для дела, а все другие словоизлияния экс-супруга фильтруем, словно надоевший шум», — то ли с обидой, то ли с иронией подумал Морской, а вслух сказал:
— Хочу, мой друг, заметить, что Слесаренко, мои рассказы о котором вы отвергли, — тоже житель дома «Слова».
— Да? — оживилась Ирина, даже не замечая, как иллюстрирует свой эгоизм. — Что же вы сразу не сказали? Тогда прошу, перескажите ту историю сначала. Он что-то написал быстрее, чем был должен?
Морской возмущенно закатил глаза и, молча отмахнувшись, двинулся во двор следом за Луи Арагоном. В конце концов сюда он пришел вовсе не для выяснения отношений с Ириной.
— Будьте любезны, — очень кстати прокричал вслед делегации Гавриловский. — Пришлите ко мне Поля! Он обещал помогать с автомобилем! Мне нужно, чтобы кто-то из кабины завел мотор. Скажите, пусть идет, насколько б ни был пьян. Испортить что-то в этом деле невозможно…
Света окинула друзей радостным взглядом, дождалась, когда Луи Арагон, пробормотав что-то вежливо-пригласительное, зайдет в подъезд, а потом, не удержавшись — вдруг кто-то все же не оценил момент, — тихонько сообщила:
— Вот вам и возможность поговорить с мадам Триоле наедине.
— Придумать бы, куда девать мадам-поэтку и Арагона, — в такт хмыкнул Коля, но вскоре успокоился, потому что Луи Арагон, как оказалось, срочно должен был поработать и ушел в свой кабинет, а мадам Бувье решили не стесняться, потому что она и так уже знала столько, что глупо было что-то скрывать.
— Она надежный человек, — пояснила Ирина. — Ей понравился мой спектакль, и вообще она же все же моя родственница…
Дверь как всегда была приоткрыта и гости привычно, уже даже без всяких вежливых покашливаний, прошли в гостиную.
— Звонили из какой-то редакции, — отчитывался в этот момент Поль Шанье, пьяно растягивая слова. Отличить, был он действительно подшофе или отыгрывал выбранный образ, у Морского не получилось. — Так вот, — кивнув вошедшим в знак приветствия, продолжил поэт. — Спрашивали, что мы думаем про какой-то памятник актрисе. Наверное, про тот, о котором все спорили на празднике в честь переезда.
— Наверное, — ответила мадам Триоле, сосредоточенно выстукивая что-то на машинке. Гостям она успела улыбнуться, предложить сесть кивком подбородка и, одновременно, попросить не отвлекать красивым мимолетным взмахом ладони. — И что ты ответил?
— Сказал, что так как это памятник не мне, то и не мне судить, хорош ли он. Предложил им устроить сеанс спиритизма и расспросить актрису. Они обиделись и положили трубку. Что я не так сказал?
— Все так, — ответила Эльза Юрьевна. — Ты вправе нести любую чушь, если делаешь это от своего имени.
— Ну почему же чушь? Вот я давно считаю, что нужно вызвать дух Владим Владимировича, чтобы, наконец, покончить с нашим с вами вечным спором, был он убит или и правда застрелился. Я что угодно готов поставить, что он не мог стреляться. В тот наш единственный с ним важный разговор он многое сказал мне о поэзии конфиденциально — этого я вам не расскажу, но также и прибавил, что надо любить жизнь и дорожить любым ее глотком…
— Вы про глотки восприняли неверно, — усмехнулась мадам Бувье, явно намекая на пристрастия поэта к выпивке. Мадам внесла в гостиную поднос с чашкой и чайничком чая. — Наверное, нам нужно еще немного чашек? — сообразила она тут же и, ко всеобщему удивлению, молча отправилась к посудному серванту.
— Кроме того, милый мой, доподлинно известно, что Маяковский много раз стрелялся. В какой-то это все же получилось… — ответила Триоле для Шанье.
— Простите, что мы вас перебиваем, — вмешался Коля. — Но мы пообещали Гавриловскому, что Поль пойдет помочь ему с машиной…
— А что это вы за меня решили? — Поль, как обычно, молниеносно перешел от благодушия к агрессии. Но тут же передумал, подмигнув Коле: — Ладно. Вам — можно. Вы слишком похожи на Маяковского, а ему можно все.
Выбравшись из покрывал на кресле, поэт взбил свою копну волос, словно подушку, затем потер глаза и потянулся.
— Пойду во двор! Вот только есть моментик. Ирина, можно вас на минуточку изъять для разговора? Пройдемся возле дома?
Ирина вздрогнула, растерянно обернувшись, но тут же взяла себя в руки. Морской едва заметно утвердительно кивнул. Даже если Поль — убийца, вряд ли он стал бы заманивать новую жертву настолько явно.
— Идите, детка! — покровительственно вмешалась возникшая на пороге мадам Бувье. — И захватите что-то пишущее. Я думаю, мои слова дали плоды, и наш негодник хочет взять автограф!
* * *
Когда поэт и балерина вышли, Коля, не в силах больше ждать, прикрыл локтем дверь в комнату и решительно заговорил.
— У нас есть серьезные основания полагать, что мы знаем имя убийцы. Для окончательного подтверждения нам нужна ваша помощь, Эльза Юрьевна!
Но тут зачем-то в разговор вмешался Морской со своей чертовой дипломатией:
— Прежде чем мы назовем имя и, возможно, очерним безвинного человека, хотелось бы уточнить еще пару моментов. Скажите, Эльза Юрьевна, храпит ли Гавриловский?
— Ай, бравушки! — расхохоталась вдруг мадам-поэтка. — Как не ответь, будешь скомпрометирована. Вопрос-ловушка, надо полагать. Такая тонкая красивая издевка.
— Ни в коем случае! — Морской аж покраснел. — Нам важно это знать для следствия.
— Так, — Эльза Юрьевна (вот что значит настоящий человек и коммунистка!) решила не обращать внимания на гнусные намеки. — Насколько я могу судить по жалобам Поля…
— Нет-нет, — перебил Морской. — Слова Поля мы как раз и проверяем. Кто-то еще может подтвердить, что жить с Гавриловским в одном пространстве невозможно, поэтому оправдано бегство в гостиную? И вот еще один вопрос: во сколько лично вы и другие обитатели квартиры обычно идете спать?
— Начну с конца. Ответить очень просто, потому что мы с мадам Бувье большие поклонницы здорового сна и следим за этим аспектом. Хоть в чем-то мы с вами солидарны, да? — Эльза Юрьевна подмигнула мадам-поэтке и продолжила: — Мадам ложится в десять, приняв снотворное. Я же иду в постель в одиннадцать. Что до остальных… Луи, понятно, делает, как я. Про Гавриловского я ничего не знаю…
— То есть, если бы Поль придумал храп Гавриловского как оправдание своего переезда в гостиную и, скажем, после 23–00 привел бы девушку, никто бы не заметил? — не отставал Морской.
— Не может быть! — воскликнула мадам Бувье, начиная понимать, чтó стоит за расспросами Морского.
— Вот мы и проверяем, может или нет. А вы мешаете, — твердо проговорил Коля.
— Это очень странное предположение, — осторожно сказала мадам Триоле. — Думаю, нужно спросить у Луи. Во-первых, он как раз перед этой поездкой ездил с Гавриловским по делам в одном купе и может знать про храп. Во-вторых, он мог решить покурить среди ночи, а курим мы, как вы знаете, только в его кабинете, поэтому он мог бы видеть гостью, выходя из спальни…
— Да, а второй вопрос как раз про курение. В кабинете вашего мужа на столе лежит коробка с советскими леденцами, которые обычно используют как табакозаменитель. Кому она принадлежит? Кто из курящих среди вас решил недавно бросить эту вредную привычку?
Тут Коля понял, к чему клонит Морской, и не удержался от комментария:
— Вы думаете, он, осознав, что дал нам в качестве улики окурок, решил заделаться некурящим? Умно! Что ж, Эльза Юрьевна, прошу вас, отвечайте!
— Я не слежу, кто курит, а кто нет, и кто что ест и кто с кем ходит на свидания, — немного нервно сообщила мадам Триоле. — Знаете, все это я вам рекомендую узнать у Луи. Он может знать, чьи леденцы. В конце концов они ведь лежат в его кабинете. Пойдите и спросите. Без меня. Мне нужно кое-что еще тут доработать.
— Я все переведу! — подключилась мадам Бувье и, постучав в дверь кабинета, ринулась вперед, едва услышала французское «Войдите!»
* * *
— Вы думаете, я что-то скрываю? — обратилась Эльза Юрьевна к Свете, поняв, что они остались наедине. — Я и сама не знаю, если честно.
Света очень удивилась такому заявлению.
— Меня пугает степень ответственности при таких ответах. С одной стороны, вроде я не помню никаких разговоров о храпе Гавриловского до этой поездки. С другой — раз я не помню, это же не значит, что их не было. Тем паче, если речь про леденцы. Могу сказать с уверенностью только, что покупала их не я. Но кто и для чего? И на кого ведь не подумаешь, рискуешь своими мыслями его нечаянно подвести под подозрение. Или же, наоборот, не рассказав какой-то эпизод, становишься виновна перед памятью Милены. И это так смущает, что воображение сразу подсовывает разные варианты развития событий, и мне уже не отличить, где правда, а где выдумка… Луи, скорее, точно все ответит. Он в творчестве абстракционист, а в жизни — реалист. По крайней мере, больше, чем я…
Светлана с умным видом закивала. Она действительно прекрасно понимала, что значит путать все, едва поняв, что от твоих слов многое зависит.
— Ну что же это я все о себе, да о себе, — Эльза Юрьевна подлила Свете чай и посмотрела своим теплым светящимся взглядом. — Как продвигаются ваши хлопоты про украинскую библиотеку? Я много думала про это ваше дело и поняла, что совершенно забыла сказать, насколько ваш поступок благороден…
— Никак не продвигаются, — ответила Света, немного смутившись. Она была ужасно польщена, что Эльза Юрьевна помнит про ее дела, потому врать было совершенно невозможно. Напротив, хотелось выложить мадам Триоле всю правду. Причем, с весьма корыстным интересом: она наверняка придумает какое-то оправдание Светиному решению пойти на попятную, и тогда можно будет его не стыдиться. В двух словах Света рассказала про встречу с Миколой Кулишом и про то, что товарищ Быковец сам отказался от своей библиотеки, признал ошибки и теперь, выходило, нельзя поднимать шум вокруг этого дела, чтобы не привлечь излишнего внимания и не испортить вроде бы как наладившуюся работу товарища Быковца.
«Это как с делом о бродягах-кобзарях!» — подумала Света и едва удержалась, чтобы не сказать это вслух. — «Чтобы не навредить существующему, решено забыть прошлое. Правда, одно дело простить закрытие библиотеки, другое — массовый расстрел», — вспомнив разговор с Еленой, Света снова внутренне содрогнулась.
«Вот! Вот как она это делает! — тут же пронеслось в Светиной голове. — Эльза Юрьевна просто искренне сопереживает и участвует в каждом разговоре, поэтому ей хочется рассказывать о всех своих радостях и невзгодах. Всем хочется!»
— Вы приняли правильно решение, деточка, — после короткого раздумья кивнула мадам Триоле. — Не навреди — принцип мудрейших! Если бы я знала, что товарищ Быковец уже вышел на место новой службы, то и сама отговорила бы вас писать то письмо. Хотя как произведение эпистолярного жанра оно вышло отменным. Вы хорошо пишете!
Света даже забыла на миг, что большую часть письма Эльза Юрьевна тогда написала сама.
— Спасибо! Вы не думайте, письмо не пропадет. У меня в запасе есть другое важное доброе дело, под которое я переделаю текст.
Еще секунда, и Света выложила бы мадам Триоле, что собирается после ареста Морского и Ирины — а их наверняка будут судить за попытку сбежать за границу — писать письмо с прошением смягчить им наказание, учитывая, что Ирина просто хотела навестить мать. Рассказав об этой цели, Света выглядела бы в глазах Эльзы Триоле куда лучше, чем сейчас, когда писательнице кажется, что перед ней просто мечтательница или, того хуже, хвастунья. Да и, в конце концов, в деле будущего освобождения Морского и Ирины совет Эльзы Юрьевны никак не помешал бы…
Почувствовавший неладное Коля вовремя выбежал из кабинета Луи Арагона и практически силой вытащил жену из-под влияния гипнотического взгляда хозяйки квартиры.
— Давай не забывать, зачем пришли! — схватив Свету за плечи и развернув к себе лицом, с нажимом шикнул Николай. — Все подтвердилось. Жестянка с леденцами принадлежит Полю, а Гавриловский раньше не храпел.
— Да-да, — встрепенулась Света. — Мы к вам с не очень добрыми вестями, Эльза Юрьевна. Мы думаем, что убийца Милены — это Поль.
— Что? Это совершеннейшее ложье! Тьфу! Абсолютная ложь! — оговорилась и тут же исправилась мадам Триоле и вдруг довольно громко закричала, дублируя на французском русские слова: — Луи! Мадам Анита! Гавриловский! Скорее все сюда, у нас беда!
Сохранить в тайне озвученную Эльзе Юрьевне проблему не удалось. И если Гавриловский с улицы отчаянного призыва, к счастью, не услышал, то Луи Арагон и мадам Бувье влетели в гостиную буквально в тот же миг.
* * *
— Нет, нет и нет! — Эльза Юрьевна металась от одного присутствующего в комнате к другому. — Я отказываюсь верить! Это не может быть один из нас. И уж точно не Поль. Вы видели его глаза? Он не способен на настоящую подлость. Ревность, злость — да, это может быть. Но убийство? Он любит мир, стихи, Маяковского… Он любит жизнь! Такие не убивают…
С улицы вернулась Ирина, которую все это время Поль уговаривал не рассказывать Арагонам, что он, воспользовавшись опьянением Эльзы Юрьевны, принял подарок, о котором потом молчал, хоть знал, как эта книга важна.
— Я объяснила, что скрывать ничего не буду, он обиделся и ушел то ли жаловаться Гавриловскому, то ли помогать ему с машиной. А может, и мешать, потому что по его собственному признанию он не способен завести мотор, так как боится резких звуков!
— Во-о-от! — хором с нажимом произнесли Эльза Юрьевна и Коля, имея в виду прямо противоположные вещи.
— Тот, кто боится громких звуков, не стал бы стрелять! — объяснилась мадам Триоле. — Хотя… — она снова сбилась. — Поль такой ранимый, такой впечатлительный. Возможно, его сбил с толку тот мой рассказ о жившем в доме «Слово» убийце, застрелившем дочь и жену, чтобы спасти их… Зачем? Зачем я тогда стала говорить, что в жизни такой мотив вполне может служить оправданием…
— А еще повышенное внимание к истории с книжкой подозрительно! — подлил масла в огонь Коля. — Была бы ситуация обычной, проговорился бы и тут же позабыл. Но наш преступник понимает, что «Капитал» в данном случае может быть уликой.
— Давайте не будем делать поспешных выводов, — осторожно вступил в беседу Морской. — Мы потому и пришли к вам, Эльза Юрьевна, чтобы вы поговорили с Полем. Ну, так, как вы умеете, — он сделал руками в воздухе витиеватые па, явно намекая на что-то магическое. — Гипнозом или встречной откровенностью… Уж и не знаю, чем вы так влияете на людей, что все вам сразу изливают душу… Но, будьте так любезны, расспросите Поля про его отношения с Миленой и про то, что он на самом деле делал в вечер убийства.
— Да, кстати! — вмешалась мадам Бувье. — У парнишки алиби. Как вы в удобный вам момент забыли, — она презрительно сверкнула глазами в сторону Морского, — Гавриловский притащил тем вечером сонного Поля в квартиру и уложил спать в кресло.
— В это кресло? — насмешливо спросил Морской, показывая рукой на гору покрывал и тряпок, оставшихся вместо поэта Шанье в гостиной. — Не знай мы, что его сейчас здесь нет, могли бы думать, будто он тут спит, закутавшись.
— Мда, — неожиданно проявила покладистость поэтка. — Ваша правда. Признаю ошибку. Я, знаете, с тех пор, как побывала на балетном спектакле Ирины Александровны, поняла, что зря критиковала танцовщиц, и теперь легко допускаю, что могу быть неправа. Оказывается, балет — действительно серьезное искусство и заслуживает свободы, в смысле, эмм… уважения. — Поймав на себе возмущенные взгляды, она ничуть не смутилась. — А что я такого говорю? Момент всегда неподходящий! Когда я еще это смогу поблагодарить Ирину Александровну за доставленное удовольствие и… извиниться? Милена бы меня поняла, я уверена. — Она обвела строгим взглядом всех присутствующих, потом царственно вскинула голову и заявила: — У меня все. Можете продолжать расследование. Мадам Триоле, вы поговорите с Полем?
— Спасибо, Анита. Но… я не могу… — Эльза Юрьевна явно считала, что Бувье своей речью просто затягивала время, чтобы она успела обдумать просьбу следственной группы. — Если допустить, что Поль действительно преступник, то от расспросов он, конечно, уклонится. Или отшутится. Или, что хуже, отоврется, как с книжкой Маркса… Если же вы ошибаетесь — а я почти уверена, что так, — то я обижу друга подозрением. Поймите, он шалопай и, в сущности, мальчишка, но он нам близкий человек. Как и любой из делегации. Мы потому и приняли Поля в наш круг, что многие суждения у него красивы и нестандартны, а интересы глубоки и… как бы так сказать… все про добро… Все о спасении, а не об отнимании жизни. Я не смогу расспрашивать о том, во что сама не верю. Да, к тому же Поль слишком хорошо со мной знаком. Я для него не авторитет, я же не Маяковский, — она тихонько засмеялась — Вот если бы те заветные секретные слова, что Маяковский когда-то сказал Полю, произнесла я, то, конечно, он был бы со мной полностью откровенен. Но, увы…
— Да знаю я прекрасно, что мог говорить Маяковский начинающему поэту, — неожиданно разнервничался Коля. — Он всем одно и то же говорил. И добавлял, мол, это по секрету между нами и это никому не говори. Я знаю, потому что случайно услышал, что он для мальчишки одного за кулисами вещал. — Николай покраснел и даже отвел глаза. — А перед тем слово в слово мне то же самое говорил, когда я подошел после выступления…
— Для какого еще мальчишки? — удивилась Эльза Юрьевна.
— Ой, долго объяснять, — отмахнулся Коля, но объяснять, конечно, начал: — Один рабочий сцены по доброте душевной провел за кулисы своего сынишку и дружка его. Они, как Маяковского увидели, давай к нему цепляться: «На всякие там оперы и балеты отец нас и не звал, стыдился такого репертуара, а на поэта, вот, привел. В расчете, что мы, может, тоже поэтами станем, прославимся, денег в семью принесем». И что вы думаете? Маяковский в ответ ввернул дословно ту же речь, что мне была знакома и казалась моим личным с ним секретом…
— Послушайте! — вдруг оживилась Ирина. — Это же наш шанс! Николай знает, что говорил Полю Маяковский. Я в общих чертах представляю, что Поль, если конечно он и есть убийца, мог рассказывать Милене. При этом наш подозреваемый просил пари и сеанс спиритизма, все ведь помнят? Вот три кита, на которых опирается наша победа. Три, так сказать, олицетворения нашего успеха. Ну и еще алкоголь. Нужно, чтобы Поль был в той степени опьянения, когда он еще разговорчив, но уже легковерен. Сделаем? — Лихорадочно оглядываясь, она подскочила к столу в центре комнаты и, обняв его широко расставленными руками, загадочно произнесла: — Как здорово, что он такой круглый, да? — и тут же попыталась разъяснить. — Как вы там говорили, Николай? «Хочешь вынудить кого-то к нужному тебе поступку, сделай вид, будто этим поступком он сможет тебя обхитрить», — внезапно вспомнила Ирина свой вывод про историю с Яловым и романом про хлеб. — Ну что? Вы до сих пор не догадались? — и пояснила, как маленьким, еще больше всех запутав: — Сеанс спиритизма, значит, вызов духов…
Прежде чем давние друзья разгадали идею Ирины, мадам Бувье все поняла, пришла в восторг и азартно прокричала:
— Отличная идея, дорогуша! Прекрасный план! Но только «тссс!» — она приложила палец к губам и подмигнула. — Мы больше никому не должны рассказывать, что задумали. Я в юности бывала на парижских сеансах мадам Блаватской, а лет пять назад даже строила из себя медиума на традиционном «воскресенье» у Гиппиус и Мережковского. Поль не разочаруется, поверьте! Прекрасное решение! И смело, и довольно элегантно. Хм… — она на миг замерла и окинула Ирину с ног до головы оценивающим взглядом. — Похоже, вы сильны не только танцем. Еще одна моя ошибка. Что ж, я каюсь.
16
Неожиданные крики и выкрики. Глава, где вы увидите, как тайное становится явным
— Мы начинаем! — загробным голосом начала тщательно подготовленный сеанс спиритизма мадам Бувье на следующий день.
Круглый стол был избавлен от скатерти и выставлен в гостиной. Яркий свет стоящий под ним настольной лампы острыми лучами сочился из щелей между досками, искажая лица присутствующих странными полосами. Тусклый светильник, брошенный в углу комнаты, не столько освещал, сколько окрашивал пространство в зеленоватый цвет. Пахло благовониями, которые мадам Бувье наскоро соорудила из собранных за ближайшим оврагом трав, и алкоголем, который источал никем не останавливаемый сегодня пьющий с самого утра Поль. Поэт был пьян настолько, что стол, кажется, вращался перед его глазами и без всяких трюков спиритизма. Рядом с завороженно пялящимся на стол Полем скептически кривился Гавриловский. Взволнованная Эльза льнула к мужу, тихонько нашептывая ему что-то про происходящее. Напротив Арагонов, явно чувствуя себя неловко на выпрошенных у соседей тяжелых деревянных стульях с высокими спинками, старались демонстрировать серьезный настрой Света и Коля. Ирина и Морской сидели порознь, как чужие. Он — рядом с открывающей сеанс напыщенной мадам Бувье. Она — поближе к Полю, чтобы «лучше видеть его реакции».
— О духи! Придите просветить нас! — распиналась мадам Бувье. — Обычно вы являетесь туда, где воздух свеж, на сотни миль вокруг, где атмосфера и человеческий магнетизм совершенно чисты и где никогда не проливают кровь животных…
— Не напоминайте им эти правила, так к нам никто не придет! — пьяно закапризничал Поль.
— Но сегодня, — не обращая на него внимания, продолжила поэтка, — мы просим сделать исключение. Явись к нам, дух Города! Стань проводником между нами и душами умерших, к которым у нас есть вопросы.
Присутствующие взялись за руки и по команде принялись глубоко дышать.
— Он здесь! Он здесь! Дух Города, я чую! — простонала мадам Бувье и бессильно уронила голову на грудь. Через миг она приблизила голову к освещенной полосе и подняла лицо на зрителей. Лик ее был и смешон, и страшен одновременно. — Что надо? — прохрипела Бувье, гневно раздувая ноздри и выкатив глаза. — Хотите задавать вопросы душам? Тогда сперва ответьте на мои. Но это будут сложные задания…
— Ух ты! — Полю происходящее явно казалось очень забавным. — Здорово придумано!
— Я тоже в восхищении, — учтиво поклонился Морской. — Готов ответить на вопросы духа Города с великим удовольствием.
Поэтка захохотала невесть откуда взявшимся басом, а потом внезапно высоким молодым голосом пропела первую строчку Интернационала.
— Какое здание Харькова я вам сейчас описала? Эээ… описал…
— По городской легенде в разновеликих очертаниях корпусов Госпрома запечатлены первые ноты Интернационала. Вы об этом? — улыбнулся Морской. — Если да, то вы, как дух Города, должны бы знать, что все это придумки.
— Первую загадку вы разрешили, — зааплодировала мадам Бувье. — Осталось еще две! Кто из прославивших наш город, чтобы вырваться из черты оседлости, смог переехать в Харьков, только выдавая себя за ученика переплетчика?
Морской растерянно пожал плечами.
— Проще простого! — радостно выпалил Поль. — Это композитор Дунаевский!
Ирина многозначительно подмигнула Морскому. Первая ловушка сработала. Поль косвенно подтвердил, что он тесно общался с художником Семенко накануне убийства.
— Вот третий раунд! — продолжала Бувье. — Кто сказал про город: «Где вороны вились, над падалью каркав/ в полотна железных дорог забинтованный/ столицей гудит украинский Харьков, / живой, трудовой, железобетонный..»?
— Маяковский! Это Маяковский! — закричал довольный своей эрудицией Поль. — Именно его дух мы и хотим вызвать для разрешения нашего пари. Я угадал, значит, я и буду медиумом.
— Хорошо! — одобрила мадам Бувье и притворилась, будто дух Города покинул ее тело. — Что происходит? Что тут было? Я не помню.
— Все идет по плану, — твердо заверил Морской и очень постарался не рассмеяться, произнося необходимое: — Дух Города согласился призвать нам душу Маяковского.
Все снова взялись за руки, громко задышали, зашептали по команде Поля призывное: — Маяковский!
— Я чувствую его! — зашептал Поль, который, похоже, тоже хорошо подготовился к мероприятию. — Он готов. Говорит задать вопрос и дать ему возможность написать ответ… Сейчас-сейчас! — Поль выудил из закромов мятой кофты карандаш и альбомный лист: — Наш вопрос! Скажи нам, мог ли сам ты застрелиться, или все это было подстроено? — Поэт демонстративно поднял лист вверх, показал присутствующим обе его стороны и вдруг сполз под стол. Неловко провозившись там секунду, он вынырнул обратно. На листе — то ли вареньем, то ли аджикой — было выведено: «Меня убили!» Из-под кофты поэта выглядывал намеренно никем не замечаемый уголок подмененного листа.
— Вот видите! — все тем же торжественным шепотом начал Поль. — Он кровью написал! Я выиграл пари, я говорил ведь!
В этот момент стол мелко затрясся. Морской, незаметно шатающий ногой подложенную под ковер доску, тянущуюся от стола к серванту, и сам удивился произведенному эффекту. Присутствующие хором вскрикнули, полоски света запрыгали по стенам, чашки на полках застучали, словно чьи-то зубы от страха.
— Ты лжешь, мошенник! — не своим голосом прогремел вдруг вытянувшийся во весь рост Николай. Он поднял кажущиеся при таком освещении громадными ручищи над головой и между ними вспыхнула светящаяся линия. Глаза у Коли при этом были закрыты, губы опущены за ворот гимнастерки, и на какой-то миг даже Морскому показалось, что голос раздается из дрожащей и переливающейся полоски света между ладонями Николая. Даже те из участников сеанса, кто точно знал, что Коля держит шифон, пропитанный светящимися красками, на миг испытал ужас, подпитываемый также явственно видным сейчас сходством Николая с покойным поэтом. Что уж говорить об остальных. Вспомнив о своей роли, вскрикнула Света. Поль побледнел и взобрался на стул с ногами.
— Не тебе ли, — грозно обернувшись к нему, прогромыхал Николай, — я говорил в кофейне на Монмарте, что быть поэтом можешь, только если готов с достоинством вынести все невзгоды этого ремесла, готов работать долгие годы, готов заболеть в поисках новой рифмы или поэтического образа?
— Откуда вы… — обиженно сжался Поль, — …откуда вы знаете?
— Тебе! — как и положено по сценарию, продолжал Николай. — А ты зовешь себя поэтом, при этом пьешь не просыхая и не работаешь, словно буржуйская пиявка! Но я здесь не за этим обвинением. Есть кое-кто, кто тоже хочет с вами поговорить. Настал ее черед!
Свет в руках Николая погас, но все взгляды были прикованы уже не к нему, а к Ирине. Зная все о ее мастерстве, Морской все равно ахнул. Словно выталкиваемая таинственной силой, она взлетела вертикально вверх над столом, скинула юбку, оставшись в панталонах, и, приземлившись в самый центр, принялась крутиться. Не по-балетному, а странно искривившись. Низ ее пуанты был нарочно затемнен черной краской, поэтому непосвященным казалось, что балерина не касается столешницы. Морской не заметил, когда она успела распылить пудру и распустить волосы, не уследил, когда сняла с виска наклейку, под которой была нарисована очень правдоподобная рана от пули… Тяжело дыша и хлюпая пеной, образовавшейся в уголке рта, Ирина подняла безумные глаза к потолку и заговорила:
— Тот выстрел, что убил меня, был выстрелом предателя. Один из вас — убийца! Я — Милена.
— Не может быть! — ахнула Эльза, кажется, даже немного переигрывая и повернулась к мужу. — Ты тоже это слышишь?
Мрачный Арагон напряженно кивнул, не различая слов, но явно зная смысл.
— Но явилась вовсе не для того, чтобы его разоблачить, — продолжила Ирина. — Мне не дает покоя неизвестность. За что, любимый, ты меня убил? — обращалась она как бы к потолку, но лицом была повернута к той стороне стола, где сидел побледневший и словно окаменевший Поль Шанье. — Нам было хорошо вдвоем, не так ли? Ты сам признался, что никого еще так не любил. Что мои кудри — словно волны океана, что мои руки — словно колыбель. И вдруг — убил. За что? Приревновав к желанию встретиться с моей первой любовью? Иль потому, что я должна была уехать? Но разве за такое убивают? Я верила тебе, а ты стрелял…
— Какое зверство, — как и было запланировано, страх не ввел Эльзу Юрьевну в ступор, а, напротив, сделал более разговорчивой. — Кто же этот негодяй?
— Он! — Ирина подняла палец вверх, словно собираясь показать на убийцу и замерла. Ничего не происходило. Поняв, что убийца ничего пока не собирается предпринимать, Ирина перешла к запасному плану. — Я имя назову его чуть позже. Мне важно лишь услышать извинения и объяснения, почему так сталось. Я беззащитна перед целым миром была, а перед ним особенно открылась, а он — убил. Хоть я его любила. Кольцо! — Ирина быстрым движением достала откуда-то кольцо Милены, подаренное сотруднице бюро, и выставила ладонь с ним на свет. — Любимый, ты подарил мне это кольцо в знак любви. И я его хранила прямо у сердца. Его нашли на мне. Уже убитой… — Последние слова были импровизацией, причем, кажется, весьма удачной. Поль поменялся в лице и смотрел на кольцо с неподдельным ужасом. — Скажи сейчас, зачем ты сделал выстрел? — продолжала давить Ирина. — У нас не будет больше шанса объясниться. Сейчас я назову им твое имя и навсегда исчезну. Не будь, прошу, не будь таким жестоким, моя душа страдает от незнания! — Тут Ирина снова подскочила и словно бы зависла в воздухе. — Я испаряюсь! Это твой последний шанс не навлекать на себя более гнев духов! И дать покой мне!
Поль не двигался, глядя во все глаза на медленно сжимающуюся в комок Ирину.
— Бедняжка! — всхлипнула Эльза. — Кто же застрелил вас? Говорите!
Ирина подняла голову, набрала полные легкие воздуха, и тут представление прервалось грозным, нечеловеческим рыком. Не ожидавший подобной мощи от Поля, Морской обернулся к поэту в крайнем изумлении. Но тот и сам был поражен. Из-за спинки стула к центру стола метнулась высокая фигура в светлом пиджаке.
— По-мо-гите! — простонала мадам Бувье, хотя ей как раз ничего не угрожало.
Коля бросился было к поэтке, но тут же понял, что кидаться надо было совсем в другую сторону и притом на мгновение раньше. Будто нарочно закрывая рукавом светильник, мадам Бувье дрожащей рукой указывала на Ирину, ноги которой уже волочились по ковру за пятящимся в угол адвокатом Гавриловским.
— А-а-а-а! Хватит! — прохрипел он, и стало ясно, что первый рык тоже доносился от него. — Прекратите это отвратительное цирковое представление!
Кто-то догадался зажечь верхний свет, и картина прояснилась. Приставив пистолет к шее Ирины и намотав себе на вторую руку пучок ее рыжих волос, взбесившийся Гавриловский пятился к стене, явно пытаясь обезопасить себе спину и удержать при этом в поле зрения всех присутствующих. С момента, как негодяй стащил ее со стола, Ирина не издавала ни звука и не сопротивлялась, отчего мадам Бувье показалось, что бедняжка мертва.
Вжавшись в стену, Гавриловский замер и глянул на Колю глазами загнанного в ловушку зверя.
— Успокойтесь, подождите. — Морской примирительно вытянул руки ладонями вперед и сделал два шага вдоль стола, приближаясь к Гавриловскому. Тот демонстративно ткнул в Ирину пистолетом. Морской отскочил обратно и спросил: — Что вы делаете, товарищ адвокат? Вы что, боитесь духов? Да не бойтесь…
— Беру заложницу, как вы могли догадаться. — после секундного раздумья, Гавриловский решился на переговоры. — Не думали же вы, что я буду ждать сложа руки, пока вы закончите этот цирк и арестуете меня? Я же не идиот, я вижу, к чему вы клоните и зачем все это делаете. Эльза Юрьевна, Луи, вы достаточно впечатлились, чтобы отвернуться от меня и не вступиться, когда понадобится?
— Э-э-э, — невнятно протянула мадам Триоле и, взяв себя в руки, принялась шепотом переводить слова преступника мужу. Тот смотрел на Гавриловского с явным изумлением, сменяющимся постепенно то ли едва сдерживаемым возмущением, то ли брезгливым неприятием.
— Не стоит утруждаться, я и не рассчитывал на ваше покровительство, — опередил ответ Арагона Гавриловский. — Изначально у меня, конечно, была мысль попросить заступничества, если меня раскроют. Одного вашего, Эльза Юрьевна, звонка сестре хватило бы, чтобы меня забрали в Москву. А там люди понимающие, вместо того, чтобы бросать ценный кадр гнить в тюрьму, предпочтут завербовать, но… Во-первых, эти товарищи, — он кивнул на Колю со Светой, — подсуетились и разыграли отличную драму, дабы вы увидели во мне кровавого убийцу и не захотели помочь, во-вторых… я подумал и решил… — Он гордо откинул голову назад и выпятил вперед подбородок. — Я не хочу превращаться в скотину. Быть агентом — низость… Я хочу покинуть эту страну и никогда больше не вспоминать о ней.
— Гавриловский, милый… я не понимаю, — осторожно начала Эльза Юрьевна. — Отпустите бедную девочку. Вы напридумывали каких-то небылиц. Вовсе не вы и не наше отношение к вам были целью этого розыгрыша. Мы, безусловно, осуждаем того, кто мог причинить вред Милене, но это, конечно, никак не связано с разыгранным спектаклем. Все это «цирковое представление», как вы изволили выразиться, было устроено, чтобы проверить Поля, в невиновности которого я и так была уверена, но молодежь настаивала на экспертизе. И вдруг вы вскакиваете, кричите, хватаете ни в чем неповинную девушку…
Воцарилась долгая пауза.
— Поля? — наконец осознал Гавриловский. — Проверить Поля? О! Жизнь еще более нелепа, чем я думал. — Он вдруг громко расхохотался. — Не может быть… Я выдал сам себя? Вы шутите! Вы проверяли Поля? Это все было про него? — Гавриловский с отвращением посмотрел на поэта.
— Да, про него, — проговорила мадам Триоле, глядя Гавриловскому в глаза. — Как оказалось, мой «Капитал», найденный потом у Милены, был у Поля. И он об этом никому не сообщил, даже когда услышал, что я ищу книгу… И то кольцо, что нашли у покойной, было украшено фамильным вензелем Шанье…
— Ну вот, приплыли! — откинул челку назад Поль. — Кольцо я проиграл Гавриловскому в карты в первый же вечер знакомства. Нельзя было напрямую спросить меня про кольцо? Обязательно нужно было присылать духа с посланием? Хотя, конечно, было интересно.
— Напрямую я вас когда-то спрашивала, не помните ли вы, где моя книга. И вы солгали. Так же могли бы поступить и в случае с кольцом.
— Ох, — Поль смутился. — Да, «Капитал» я потерял. И промолчал или солгал. Уже не помню. Кому ж охота сознаваться в ротозействе?
— Но леденцы? — Морской вдруг разозлился. — На кой черт вам понадобилась вдруг прекращать курить и покупать леденцы?
— Прекращать? — обескураженно переспросил поэт. — Я никогда и не курил. Всегда в курилках развлекался тем, что лопал монпансье, спросите у любого…
— Вы оскорбляете память покойной, считая, что у нее мог быть роман с таким ничтожеством, как Поль! — не выдержал Гавриловский. — Взрослый с характером самолюбивого ребенка. Человек-тряпка, который уже и рад бы, да не может не пить… Милена и мне-то, если честно, ответила взаимностью не сразу, — он тяжело вздохнул, вытерев пот свободной от пистолета рукой.
— Вы пачкаете мне волосы! — внезапно подала голос Ирина и тут же обратилась к Морскому: — Убийца рассекречен, я могу уже не прикидываться духом Милены?
Не обращая никакого внимания на пистолет, Ирина извернулась, встала на ноги и попыталась отодвинуться от Гаривловского:
— Мне больно! Пустите!