И они отправились в ресторан.
Который и вправду оказался «не бог весть». Возможно, он задумывался хозяевами как островок необузданного величия и роскоши в стиле римского императора Нерона. Но время роскоши давно прошло, и ее сменил упадок: фрески на стенах облупились и требовали немедленной реставрации, лоснящаяся обивка стульев выглядела убого, полноценные тканевые скатерти заменили на бумажные. И – в довершение ко всему – на каждом столике стояли дешевые низкие вазочки с пластмассовыми цветами, отдаленно напоминающими розовые бутоны.
Пластмассовые розы добили Рыбу-Молота окончательно.
– А еще говорят, что это – символ утонченной красоты и невинного сердца, – сказал он.
– Здешние невинные сердца присели на несколько лет за мошенничество, – пояснила Вера Рашидовна.
– Кормили посетителей тухлятиной?
– Нет, с кухней было все в порядке. Это ведь их побочный бизнес. А погорели они на основном.
– И кто теперь здесь всем заправляет?
– Другие невинные сердца.
Вера Рашидовна углубилась в изучение принесенного официантом меню, а Рыба уставился на фрески. При ближайшем рассмотрении они оказались не слишком удачной копией сикстинских росписей Микеланджело. Правда, неизвестный художник не ограничился простым копированием, но постарался внести в хрестоматийные сюжеты свою собственную новаторскую струю. Так, Адам и Ева из знаменитой сцены грехопадения и изгнания из рая представали перед зрителем не обнаженными, а в национальной ненецкой одежде. А к Древу Познания, которое обвивала полуженщина-полузмея с лицом депутата Госдумы Слиски, были привязаны нарты. В сцене Всемирного потопа над гибельной ветхозаветной пучиной барражировали вертолеты «МИ‐5». И среди изображенных горе-художником пророков Рыбой были замечены президент со свитком в руках и премьер, задумчиво опирающийся локтем на старинный фолиант. Но самыми волнующими, на взгляд Рыбы, оказались сивиллы: тут он нашел целую плеяду голливудских актрис и звезд шоу-бизнеса во главе с Милой Йовович и Памелой Андерсон.
Мила с Памелой удались пакостнику от живописи лучше всего. А вот к Любови Константиновне Слиске он питал явно недружественные чувства.
– Вертеп какой-то, – цыкнув зубом, произнес Рыба. – Шалман.
– Оплот дурновкусия, – поддержала Рыбу Вера Рашидовна. – Пример того, как не стоит оформлять интерьеры.
– Надеюсь, у нас…
– У нас ничего подобного не будет. Только сдержанность и респектабельность. Респектабельность и сдержанность… Раньше, при Московском Варяге, здесь подавали недурное мясо. Закажем мясо?
И они заказали медальоны из телятины для Веры Рашидовны и свинину с брусникой и грибами для Рыбы-Молота. Кроме этого, была подана бутылка красного французского вина и – по просьбе Рыбы – соус, проходивший в меню под интригующим названием «Болванский Нос».
– Может, правильнее было бы читать «Булонский Лес»? – поинтересовался у официанта Рыба, всю свою карьеру специализировавшийся на соусах и истово поклонявшийся именно французской их ипостаси – утонченной и многоингридиентной.
– Правильнее читать, как написано, – буркнул официант. – Горячее будет минут через двадцать. Вино сейчас подавать?
– Подавайте. И сырную тарелку прихватите, – вполне демократично заметила Вера Рашидовна.
Сырная тарелка резко отличалась от тех тарелок, к которым Рыба-Молот привык в других, менее экстремальных заведениях. Во всяком случае, он не нашел там ни бри, ни рокфора, ни камамбера, ни даже пармезана. Сырную лигу представляли сорта, находящиеся в самом низу турнирной таблицы (с угрозой вылета в первый дивизион): костромской, российский, адыгейский и, прости господи, пролетарский колбасный. Наличие в тарелке последнего возмутило Рыбу – равно как и якобы французское вино якобы пятнадцатилетней выдержки, подозрительно похожее по вкусу на портвейн «Три семерки».
– Портвешок галимый, – поморщился Рыба после первого глотка.
– Ага, – мечтательно улыбнулась Вера Рашидовна. – Чернила «Три топора»! Я по молодости столько его вылакала по подворотням – мама не горюй!..
Еще при первой встрече в аэропорту Рыба смекнул, что они с работодательницей находятся примерно в одной возрастной категории. Следовательно, атрибуты их юности (с незначительными вариациями и поправками на пол, окружение и воспитание) вполне совпадают друг с другом. Но представить Веру Рашидовну стоящей в подворотне с бутылкой портвейна в руках!.. А почему бы и не представить? Очень даже. Легко!
– А еще было пойло под названием «Дар лозы».
– Точно! – мгновенно среагировала Вера Рашидовна. – Только мы его называли «Удар дозы». Бр-р, кислятина!
– Портвейн «Агдам»…
– Гадость!
– Кубинский ром с лошадью на этикетке…
– «White Horse»! Он меня с ног валил. А вообще – мерзость!
– А индийские ароматические сигареты! Вы курили индийские ароматические сигареты?
– Нет… – расстроилась Вера Рашидовна, но тут же воспряла духом. – Зато мы в те годы смазывали какую-нибудь «Магну» вьетнамской звездочкой, и получались сигареты с ментолом.
– Сигареты с ментолом тоже были, – вспомнил Рыба. – Длинные, черные, в зеленой пачке…
– Они назывались «More». А ликер «Амаретто»?
– А спирт «Ройял»?
– И как только после всей этой дряни живы остались? – Вера Рашидовна выглядела искренне удивленной. – Не ослепли и не скопытились к чертовой матери?! Ну, выпьем за юность? Пусть она длится как можно дольше!..
Личное состояние г-жи Родригес-Гонсалес Малатесты позволяло продлить юность практически до бесконечности: от сорока – глубокий пилинг с элементами фотоомоложения, от сорока пяти – ботекс и золотые нити, после пятидесяти – круговая подтяжка лица и выборочное криогенное воздействие, ну а к семидесяти трем – глубокая крионика с полным замораживанием и последующим оживлением через сто лет и реинкарнацией в Милу Йовович пополам с Памелой Андерсон. Интересно, через сто лет она еще будет помнить о «Трех топорах» и вьетнамской звездочке?
Такие женщины, как Вера Рашидовна, не забывают ничего.
– Пусть! Пусть юность длится вечно, – подхватил Рыба-Молот и чокнулся с Верой Рашидовной портвейном, который теперь показался ему очень даже ничего. – И пусть всегда будет солнце.
– И пусть всегда будем мы! – торжественно провозгласила та часть Веры Рашидовны, которая отвечала за немецкое атлетическое порно. – Расскажите мне о себе, дорогой мой.
– Нечего особенно рассказывать…
– Ну, не скромничайте. У вас наверняка было удивительное прошлое.
– Ничего особенно удивительного в нем не было. Ну, служил в горячих точках, – неожиданно для себя мелко соврал Рыба.
– Нисколько не сомневалась в том, что вы – героический человек! – Грудь Веры Рашидовны заходила ходуном.
– Был тяжело ранен в живот, еле выкарабкался… На теле и на душе остались шрамы…
– Бедняжка!
– Потом долго не мог приспособиться к мирной жизни. Слыхали про «вьетнамский синдром»?
– Вы и во Вьетнаме воевали? – Вера Рашидовна округлила глаза.
– Ну, во Вьетнам я не успел по возрасту… И в Афган тоже. Зато побывал в Карабахе, Приднестровье и Югославии…
– Было опасно? – На глазах Железной Леди показались густые глицериновые слезы.
– Разве в двадцать лет думаешь об опасности?
– Какой вы бесстрашный!
– Обыкновенный…
– Ничуть не обыкновенный! Поверьте мне, я видела многое и многих…
В отличие от Рыбы-Молота, не сказавшего за последние пять минут ни слова правды, Вера Рашидовна не лгала. Вера Рашидовна была тертым калачом. И на раз-два могла бы раскусить гнилой орех Молотовского вранья.
Но почему-то этого не делала.
И Рыба-Молот ясно видел – почему. Дымные волки и оборотни, вопреки его страстному желанию, никуда не делись, они кружили в опасной близости от лица Веры Рашидовны, а двое из них пристроились поблизости от ее уха.
Хоть бы свалили куда-нибудь, задрыги, портите весь пейзаж, – с тоской подумал Рыба, – и… О-опс, упс, вуаля – зловредные нгылека исчезли так же внезапно, как и возникли, растворились в воздухе. Рыба, ободренный такой покладистостью духов, продолжил:
– И вот этот «ничуть не обыкновенный человек», который с детства питал тягу к кухне и даже получил соответствующее образование, устроился работать поваром…
– Потрясающе!
– …пришлось поездить по стране.
– Представляю себе!
– …и поработать за границей. Э-э… в Скандинавии. И не только.
– Надо полагать, и на юге Европы бывали, если так увлечены средиземноморской кухней?
Попасть на стажировку в Италию, Испанию и Францию было голубой мечтой Рыбы-Молота, но все как-то не вытанцовывалось. Сначала мешало отсутствие денег, потом – присутствие женщин, потом – отсутствие денег, связанное с присутствием женщин, потом… Что было потом, в просветах между женщинами и безденежьем, Рыба не помнил. Но всегда находились уважительные причины, чтобы вместо европейских гастрономических Мекк отправиться в отпуск в финскую глухомань и ловить форель на озерах близ Руоколахти. Он специально сказал Вере Рашидовне о Скандинавии, дабы не сталкиваться лоб в лоб с ее испано-итальянским прошлым, а то начнется: «А как вам Барселона? Саграда Фамилия бесподобна, не правда ли? А как вам Тоскана? А были ли вы, вашу мать, в галерее Уффици?» Что на это скажешь? –
что я даже в Уфе не был, матушка, а вы говорите – Уффици!
– Случалось и на юге Европы, – слукавил Рыба. – Но я все же предпочитаю Скандинавию. Зелень, чистый воздух и все такое… Опять же – экология хорошая.
– А я люблю континентальную Европу, прожила там несколько чудесных лет. Я и сейчас по ней скучаю. Иногда мне снятся пейзажи Тосканы… А вам не снятся?
– Нет.
– А что вам снится?
– Снится? Разное…
– А чаще всего?
Чаще всего Рыбе снились внеплановые визиты пожарников и СЭС, пересушенные утки в сметане, чернослив с косточками в том месте, где он должен быть без косточек; и еще то, что умудренный опытом повар А. Е. Бархатов вместо соли бухает в борщ кальцинированную соду. После подобных кошмаров Рыба-Молот просыпался в холодном поту, выпивал полчайника кипяченой воды и, чтобы отвлечься и унять сердцебиение, принимался за чтение оставшихся в наследство от жен тупых женских журналов.
Потому что мужские для успокоения не годились.
– Чаще всего мне снится природа, – осторожно сказал Рыба. И, помолчав, добавил: – Красивая природа. Фиорды. Скалы.
– Как романтично!
– Море.
– Обожаю море!
– Чайки. Паруса.
– Обожаю паруса! Я и сама хожу под парусом.
– Где? Здесь?
– Ну что вы! Ходить под парусом здесь – невозможно, нежелательно и глупо. Как и делать множество других приятных и просто нормальных вещей. Я хожу… Ходила под парусом в Европе. Мой первый муж, испанец, был заядлым яхтсменом. И членом королевского яхт-клуба. Наша яхта называлась «Гваделупе Мари`тима» – в честь одной святой, не помню уж, чем там она отличилась. После развода я ее отсудила. Яхту, а не святую, разумеется.
– Значит, у вас есть яхта?
– Есть. Стоит себе как миленькая в яхт-клубе города Аликанте. Это недалеко от Валенсии. Заглядывали в Валенсию?
– Нет, до Валенсии я так и не добрался..
– Иногда мне снится Валенсия. И Аликанте, и яхт-клуб, и драгоценная моя яхточка… И драгоценные мои виноградники под Фраскати! Это в Италии. Не Тоскана, конечно, но тоже симпатичное местечко.
Еще и виноградники! Как можно, имея виноградники и яхту, обречь себя на жизнь у Полярного круга?
– Виноградники я отсудила у второго своего мужа…
– Итальянца?
– Да.
– Как же вы оказались здесь, в Салехарде?
Вопрос застал Веру Рашидовну врасплох.
Мечтательное выражение чулком сползло с ее лица, уступив место некоторой растерянности.
– Честно говоря, я не припомню… Наверное, у меня были веские основания, чтобы здесь поселиться. И даже скорее всего…
– Скорее всего, вы вышли замуж в третий раз, – подсказал Рыба.
– Точно! – Вера Рашидовна стукнула себя по лбу. – Я вышла замуж! И поскольку мой муж родом из этих краев и в Европе прижиться не смог… Пришлось перебраться сюда.
– Вы прямо жена декабриста! Добровольно сменить средиземноморское тепло на вечную мерзлоту – не всякому под силу.
– Кстати, а зачем я это сделала?
– Что именно? – не понял Рыба.
– Сменила тепло на мерзлоту…
– Вы же сами сказали – веские основания, муж…
– Да-да, конечно. – Растерянность Веры Рашидовны была не чем иным, как личинкой, которая вот-вот трансформируется в куколку недоумения, а уж какое взрослое насекомое вылупится из куколки – одному богу известно. Может быть – ярость и желание все немедленно изменить, а может – чего похлеще…
– А как вы познакомились со своим нынешним мужем? – Рыба задал самый невинный вопрос из всех возможных. И снова получил маловразумительный ответ:
– Ну, как люди знакомятся… Познакомились, и все тут. Я смутно помню этот момент. А не должна бы… Ведь не должна?
– У всех по-разному, – дипломатично заметил Рыба.
– Безусловно, я помню, что влюбилась практически с первого взгляда…
Рыба тотчас представил себе Николашу, его малый рост, неопределенную, битую мелкой оспой и как будто смазанную жиром физиономию, жесткие черные волосы, узкие щелки глаз. Влюбиться в такого, да еще с первого взгляда, да еще будучи роскошно-порнографической акулой, избалованной вниманием гораздо более сексуальных мужчин и поднаторевшей в судебных тяжбах… Это что-то из области фантастики или народных сказов, отличающихся известной долей иррациональности.
– …не смогла устоять… А перед чем, собственно, я не могла устоять?
– Перед недюжинным умом?
– Хм-м…
– Перед редкими душевными качествами?
– Уф-ф…
– Перед активной социальной позицией? Недаром ваш муж является депутатом…
– Хх-а! – Левое веко Веры Рашидовны дернулось в унисон с кончиками губ. – Это ведь я сделала его депутатом, потому что ему очень хотелось им стать. А знаете, сколько я за это заплатила?.. Можно было бы купить еще одну яхту в пару к «Гваделупе Маритима»! Ну, скажите мне, зачем я это сделала?
– Потому что влюбились практически с первого взгляда, – напомнил Рыба.
– Да-да… А все остальное скрыто туманом.
Туманом, вот именно. Вернее было бы назвать туман дымом, из которого с легкостью лепятся физиономии волков и оборотней. Вот он – ключ к разгадке мезальянса! Но Рыба-Молот не торопился вставлять ключ в замок, затем пробираться в темницу, где была заточена девица-красавица Вера Рашидовна, и открывать ей глаза на происходящее. Тем более что принесли горячее и соус «Болванский Нос» к нему.
«Болванский Нос» оказался бесхитростным соединением майонеза и томатного кетчупа, смешанных в пропорции 1:1.
– Что это такое, милейший? – спросил Рыба у официанта, поболтав ложкой в субстанции нежного розового цвета.
– Что заказывали.
– Я заказывал соус. А вот это… Это не соус. Это дрянь какая-то.
– А народу нравится, – парировал официант.
– Народу и лапша «Доширак» нравится, что с того? Вы же лапшу «Доширак» не подаете…
– Почему не подаем? Очень даже подаем. Самое популярное из первых блюд.
– Ыы-х! – выдохнул из себя Рыба, покачнувшись на стуле. – Теперь я понял, почему ваш псевдосоус так называется. Вы оболваниваете посетителей. Водите их за нос.
– Пошел ты, грамотей! Хрен моржовый! Не нравится – не жри, – лениво бросил наглец-официант и отчалил от столика прежде, чем Рыба нашелся с ответом.
Ситуация выглядела крайне неприятной: мало того что какая-то гнусная обслуга макнула Рыбу-Молота в дерьмо, – она сделала это при женщине! Варианты развития событий виделись Рыбе следующим образом:
а) он устраивает небольшой скандалез, требует книгу жалоб, требует администратора и покидает шалман в ранге мелкого склочника и кверулянта-сутяжника;
б) он не устраивает скандалез, а устраивает потасовку – с боем посуды и нахлобучиванием на голову обидчика соусницы и тарелки со свининой. Финал потасовки (учитывая комплекцию официанта, больше похожего на вышибалу, и далекую от идеальной физическую форму самого Рыбы) выглядит весьма туманно, чтобы не сказать – малоутешительно.
И тот и другой варианты никоим образом не поспособствуют укреплению его авторитета в глазах Веры Рашидовны – как работодательницы и как женщины.
– Обычно я не встреваю в разборки, – глядя перед собой остекленевшим взглядом, произнес Рыба. – Но сейчас…
– И сейчас не надо. – Голос Веры Рашидовны распирала нежность.
– Отчего же не надо? Надо!
– Оно того не стоит.
– Не стоит? Нанесенное мне… нам оскорбление?
– Позвольте мне самой разобраться, дорогой мой.
– Но…
– Никаких «но»! – выплыло из уст Веры Рашидовны уже знакомое Рыбе словосочетание. Но теперь оно было заковано не в средневековые латы, а в бронежилет, что намного повышало маневренность. Так и есть, – подумал Рыба-Молот, – у Железной Леди гораздо больше рычагов давления на салехардскую популяцию официантов, чем у пришлого человека, у чужака.
– И все-таки…
– Давайте-ка обедать, Александр Евгеньевич. Не будем портить себе аппетит.
Но аппетит оказался испорченным самими блюдами: Молотовская свинина оказалась плохо прожаренной и чудовищно пересоленной. А Вера Рашидовна (после нескольких безуспешных попыток разрезать свои медальоны на удобоваримые куски) бросила нож и снова приложилась к «Трем топорам».
– М-да… – сказала она. – При Московском Варяге мясо здесь готовили по-другому. А это просто есть невозможно.
– Не Валенсия, – поддержал ее Рыба. – И не этот… Аликанте. Вечная мерзлота, да и только.
– А что, если мы так и назовем наш ресторан – «Вечная мерзлота»?
– Нет-нет. – Рыба протестующее поднял вилку. – Нужно что-нибудь романтическое. Что-то такое, что привлекало бы людей, что выглядело бы экзотикой.
– Валенсия? Аликанте?
– Слишком расплывчато. А в названии должна быть история, должен быть сюжет. И – известный дуализм, позволяющий взглянуть на бытие с разных точек зрения… А кухня ведь тоже элемент бытия, не так ли?
Слово «дуализм» частенько употребляли сраные интеллектуалки Палкина с Чумаченкой, а слово «бытие» Рыба-Молот в свое время вырвал из клюва дзэн-чайки Джонатан Ливингстон. «Бытие» звучало намного круче, чем просто «жизнь», и придавало бесхитростным речам Рыбы-Молота известную весомость. На которую, впрочем, никто не обращал серьезного внимания. По тому же ведомству могли проходить слова:
анамнез,
деструкция,
десюдепорт,
детерминизм,
инсургенция,
инсайдерская информация,
морфотропия,
фолликулостимулирующий гормон,
эсхатология,
эвристика –
но предложения с ними еще нужно было придумать, а это – задачка не для средних умов. У Рыбы, во всяком случае, решать такие задачки отродясь не получалось.
– …Какой вы умница! – Вера Рашидовна, завибрировав всем телом, потянулась к Рыбе вместе с бокалом портвешка.
– Ну что вы, – смутился Рыба. – Какой же я умница? Обыкновенный повар…
– А вот и нет!
– Разве что с уклоном в эсхатологию…
– О-о!
– Не чуждый эвристики и детерминизма…
– А-а-а!
– Но при этом способный на деструкцию и инсургенцию…
– М-м-м!
Рыба хотел было ввернуть еще какую-нибудь бредятину про фолликулостимулирующий гормон, но побоялся, что это дивное словосочетание (с упором на «гормон») направит Веру Рашидовну по ложному пути и вселит совершенно ненужные ожидания. Но экзальтированная работодательница уже неслась по этому пути быстрым аллюром – причем без всяких фолликулостимуляций и понуканий со стороны Рыбы-Молота. А все ее «о-о!» и «м-м-м!» были не чем иным, как звуковой дорожкой к немецкому атлетическому порно.
Вера Рашидовна заводилась самым пошлым образом, в самом неподходящем месте, с самыми непредсказуемыми для Рыбы последствиями. Чтобы как-то отрезвить Железную Леди, Рыба даже постучал вилкой по бокалу и сказал первое, что пришло в голову:
– А давайте назовем ресторан «Наполеон и Жозефина», как вам такая идея?
– Чудненькая идея! А почему именно «Наполеон и Жозефина»?
– Исторично – раз, экзотично – два, глубоко поэтично – три, и навевает мысли о любви – четыре. Ведь Наполеон и Жозефина любили друг друга…
– О, да! Все, что касается любви, – для меня свято. И заставляет сердце биться быстрее в предвкушении чудес, которые дарит любовь. Которые можете подарить вы, дорогой мой…
– Ну, я могу подарить вам отменный ужин, – промямлил струхнувший не на шутку Рыба. – Раз уж здесь с едой не сложилось. Заодно и продемонстрирую свои профессиональные навыки. Чтобы не говорили потом, что взяли на работу кота в мешке.
– Отлично! – захлопала в ладоши Вера Рашидовна.
– Тогда едем в ресторан?
– Нет. Мы поедем домой. Дома прекрасно оборудованная кухня и много чего найдется из продуктов. А недостающие мы всегда сможем купить.
– Ну хорошо… Только чур не подсматривать. На кухне я должен остаться один.
– Я понимаю. Искусство приготовления еды сродни священнодействию. А вы – жрец этого храма гастрономии.
Угу-угу, – подумал Рыба, – жрец от слова «жрать». Но, скорее всего, жрать будут меня – со всеми потрохами и не выплевывая косточек. Надо что-то делать с распоясавшимися духами. И с подпавшей под их влияние дамочкой заодно.
…На кухне в доме Веры Рашидовны стояли холодильник и две полноценные морозильные камеры, но продуктов там было негусто – нужных Рыбе-Молоту продуктов.
Ведь основное содержимое агрегатов составляли мороженое мясо, мороженая рыба, мороженые креветки и щупальца кальмаров, некоторое количество картошки и корнеплодов, неопрятного вида пельмени и полуфабрикаты в лице (опять же находящихся в глубокой заморозке) люля-кебабов, пожарских котлет и шницелей. Ужасающую картину немного разбавляли сырная и мясная нарезка и консервированный горошек с консервированными же персиками. Проинспектировав полки, Рыба-Молот впал в глубокое уныние.
– Вот этим вы питаетесь? – спросил он у Веры Рашидовны.
– Не всегда…
– Это – самая настоящая гадость. Ничему, кроме гастрита и язвы, не способствующая. Надо бы разнообразить меню. Включить в него настоящие полноценные продукты, а не эту мертвечину! У вас дома кто-нибудь отвечает за кухню?
– Вроде бы Хадако, двоюродная тетка мужа. Хотя я не уверена…
– Ясно. Гнать надо таких ответственных. Рынок-то у вас здесь есть?
– Вообще-то, я по рынкам не езжу. Но должен быть.
– Отлично. Туда и отправимся.
После посещения рынка, отличавшегося от питерских лишь бьющими все рекорды ценами («а что вы хотели, дорогой мой, это же Полярный круг»), дела пошли веселее. Рыба, разжившийся свежатиной, плюс зелень, плюс фрукты, плюс специи, плюс барбарис, эстрагон, зера и веселенькие свежие побеги спаржи, решил приготовить не одно блюдо, а сразу несколько. Чтобы снять все вопросы относительно своей профпригодности – если они еще у кого-то оставались. Понятно, не у Веры Рашидовны: одурманенная духами, она приняла бы из рук Рыбы-Молота и емкость с цикутой собственного производства – с толченым льдом, лаймом и листиками мяты. И прежде чем отправиться в мир иной, потребовала бы добавки.
– А можно мне посмотреть, как вы будете готовить? – смиренно попросила Железная Леди, как только Рыба вымыл руки и напялил на себя фартук.
– Я же сказал – нельзя. Через часок – милости прошу. А раньше – ни-ни.
С трудом отправив хозяйку по своим хозяйским делам (которых у нее наверняка было выше крыши), Рыба приступил к готовке.
В вечернем меню, наскоро им сочиненном, значились:
– запеченная со специями радужная форель;
– свиные отбивные с хрустящей корочкой и белым перцем;
– фаршированные шампиньоны;
– освежающий напиток с лаймом, листиками мяты и толченым льдом, но без цикуты.
Кроме того, он решил испечь банановый хлеб с цукатами и миндалем и просто хлеб с добавлением чеснока, кардамона и тмина.
Трепещи, Вера Рашидовна! Трепещите, домашние Веры Рашидовны – во главе с Николашей и нерадивой двоюродной теткой со странным именем Хадако.
Но не к ночи помянутый Николаша и не думал трепетать. Он появился на кухне, когда готовка близилась к концу: хлеба`, которыми Рыба жаждал накормить всех страждущих, подходили, корочка на отбивных румянилась, а форель выпустила густой янтарный сок.
Неслышно подкравшись к Рыбе, Николаша гаркнул ему в самое ухо:
– Кашеваришь?! Ну-ну!
Рыба-Молот, в это самое время измельчавший зелень, с перепугу рубанул ножом себе по пальцу. Кровь брызнула фонтаном, и он едва не потерял сознание. Непонятно от чего больше – от вида глубокой раны или от вида воинственно настроенного мужа Железной Леди.
– Не жилец, – торжественно констатировал Николаша, запрыгнув на край стола.
Рыба сунул раненый палец в рот, обсосал его и, стараясь сохранить спокойный и даже беспечный тон, сказал:
– Ничего. До свадьбы заживет. От этого еще никто не умирал.
– До какой такой свадьбы? – насторожился Николаша.
– До какой-нибудь. Абстрактной.
– На Верку, что ли, глаз положил? – по-своему интерпретировал слова Рыбы карликовый муж. – Только здесь тебе не обломится, так и знай.
Тут Рыбе надо было промолчать, а лучше – спросить, как себя чувствует депутат после ночных возлияний и утреннего похмелья. Посочувствовать, хлопнуть по плечу, рассказать анекдотец. Но… вместо этого Рыба (не иначе, как науськиваемый гнусными духами) сдерзил:
– Почему же не обломится? Тебе ведь обломилось.
– И не думай. – Николаша поднял обе руки и застыл в воинственной позе паука-каракурта.
Но пауков-то как раз Рыба-Молот не боялся, наоборот, испытывал к ним нечто вроде симпатии. А все потому, что до дзэн-чайки по имени Джонатан Ливингстон прочел еще одну книжку с зоологическим уклоном – «Восьминогие охотники» венгерского писателя Эрвина Турчани, иллюстрации Ласло Ребера, издательство «Корвина», 1966 год.
– Еще как подумаю.
– Я тебя сгною, – мрачно пообещал Николаша.
– Рискни здоровьем.
– Я тебя… упеку на всю катушку за… за хулиганские действия в отношении депутата Городской думы. Представителя партии власти!
– Ась? – Рыба приложил к уху здоровую руку. – Не того ли это депутата и представителя, которому купили должность по его многочисленным заявкам?
– Гад! – Лексикон Николаши не отличался особым разнообразием. – Еще и за оскорбление тебе зачтется!
– Плюю на тебя! – парировал Рыба.
– Слюны не хватит! – парировал Николаша. – Сам захлебнешься!
– А вот посмотрим!
– Посмотрим, посмотрим!
– Забыл, кто я? – Николаша, кажется, нащупал неведомую Рыбе тактику и слегка приободрился.
– Пигмей, вот кто! Карлик злобный! Крошка Цахес! – Так называл Николашу Ян Гюйгенс, и Рыба, неожиданно вспомнив об этом, не преминул пустить крошку в дело.
– Вот тут ты ошибаешься. Я тебе не пигмей, я – потомственный шаман. И я на тебя такое нашлю – не обрадуешься! В муках подыхать будешь! Только червь от тебя останется!..
Вот что выпустил из вида впавший в раж Рыба-Молот: депутат Городской думы и вправду был шаманом. Об этом свидетельствовали туманные намеки очевидцев, его собственный опыт общения с бубном и шкурой, струя из депутатского пениса, вылетающая под давлением в сорок атмосфер. И наконец – страшные, несущие смерть духи нгылека, которые посыпались намедни из Николашиных глаз, чтобы…
чтобы накинуться на Рыбу. И возможно, свести его в могилу.
Рыбе-Молоту резко поплохело. А от мысли, что визит духов – не случайность, а спланированная Николашей акция, на манер древнегреческой засылки Троянского коня, поплохело еще больше. Минута-другая – и Рыба повалился бы перед Николашей с холопским воем: «Не дай погибнуть, благодетель, век за тебя буду бога молить!» Но Николаша сам испортил все дело, неожиданно сказав:
– Вернешь духов – может, и прощу. Не буду применять санкций. И в живых останешься, только придется тебе убраться отседова.
– Каких духов? – прикинулся шлангом Рыба.
– Неважно каких. Верни и все. Тебе с ними не справиться, подохнешь, как собака.
– Ты же не подох.
– Я – одно. Я за них дорого заплатил. Я за них душу продал.
Кому именно он продал душу, Николаша не пояснил. А Рыба и спрашивать не стал, чтобы не углубляться в дебри холодного земляного ада. Или как там выглядит ад у ненцев? Надо бы спросить у всезнайки Яна Гюйгенса…
– Не знаю я ничего ни про каких духов.
Николаша покраснел, сморщил рот и стал что-то говорить: быстро-быстро, тихо-тихо, на непонятном Рыбе языке. И тотчас же в висках Рыбы-Молота застучали барабаны, запела тетива, а где-то в глубинах мозга послышался устрашающий рык и отдаленный лай. Затем вступила еще парочка не слишком приятных звуков: как будто где-то (в несчастной Рыбьей голове, где же еще!) трещала, искрясь, электропроводка. И какая-то тварь (злобные духи, кто же еще!) елозила пенопластом по стеклу. Последний звук Рыба-Молот ненавидел особенно. Ненавидел с детства, до трясучки и обмороков. И потому изготовился упасть с копыт долой, предварительно изумившись – откуда это у него в башке пенопласт со стеклом? И – паче того – электропроводка? И что будет, если она таки перегорит?.. Додумать про электропроводку Рыба не успел, потому что рот его самопроизвольно открылся и… из него вылетели слова – причем на том же языке, на котором причитал Николаша. И звучали они примерно так:
«Нгылека сийда нямгу!» Появление этих диковинных слов сопровождалось спецэффектами в стиле театрализованных шоу мага и чародея Дэвида Копперфильда, а именно: разноцветным туманом и вспышками огней. Кроме тумана и огня, были еще комья серой, похожей на порох земли, на ходу трансформирующиеся то ли в животных, то ли в птиц. Каких именно – Рыба не разглядел, потому что они, едва появившись, тут же рассыпались и исчезали.
Неизвестно, что произвело на Николашу большее впечатление, – сами слова или действо, им сопутствующее, но он затрясся, сполз на пол и забился под стол, закрыв голову руками. А потом и вовсе отключился. А неприятные звуки в голове Рыбы улетучились сами собой. Озадаченный таким поворотом дела, Рыба присел перед столом, с лежащим под ним депутатом, на корточки и впал в глубокую задумчивость. Означает ли происшедшее, что духам надоело пребывание в чужеродно-европейском теле и они всем скопом переместились в родные ненецкие пенаты? Вот если бы так!
Правда, в этом случае Рыба-Молот теряет свою власть над Маргарет Тэтчер Ямало-Ненецкого автономного округа, и ее снова приобретает Николаша.
Да и хрен с ней, властью.
Ничего хорошего от нее не будет, одна сплошная неловкость и двусмысленность. К счастью ли, к сожалению, но прелести Веры Рашидовны нисколько не воодушевляли Рыбу в долгосрочной перспективе. Особенно сейчас, когда он узнал о существовании Изящной Птицы. Вот кто мог составить его мужское счастье – Изящная Птица, а отнюдь не Вера Рашидовна, пусть и окруженная яхтами и виноградниками. Мысли Рыбы-Молота снова устремились к абстрактной долине Арарата, где бродили абстрактные звери, часть которых была занесена в средневековые бестиарии, а часть – в Красную книгу. Мысли устремились бы и дальше, непосредственно к Изящной Птице, но их полет был неожиданно прерван очухавшимся Николашей.
Для начала он застонал и открыл глаза – сначала правый, а потом левый. Не то чтобы Николашин взгляд напугал Рыбу-Молота, – скорее огорчил, таким он был тусклым и безжизненным. Припорошенным той самой серой землей, из которой были сотканы исчезнувшие божьи твари.
Нгылека не вернулись к старому хозяину – Рыба откуда-то знал это. Как знал и много чего другого. И это было новоприобретенное знание, целый пласт которого осел где-то в глубине. Оно касалось каких-то червей, и каких-то Красных Чумов, и каких-то Семи Сестер, и числа «семь» как такового, и громоздящихся друг на друга полувосклицаний типа
«хэвы, хэхэ нензямда» и
«хабцяко пин, пин». При желании можно было напрячься и разобрать это знание по косточкам, рассортировать и упорядочить его. Вот только желания у Рыбы не возникло. И вряд ли оно возникнет в будущем, ведь все то, что ему вложили в голову или в какие-то другие части тела, – ненужно и неприменимо. Неспособно украсить еще не написанную книгу «Из жизни карамели и не только».
Исследователю-энтузиасту Яну Гюйгенсу это было бы наверняка полезно. А скромному повару Саше Бархатову – нет, нет и еще раз нет!
А все, что
неполезно, – нужно немедленно исключить из рациона и не мучить организм.
Придя к такому решению, Рыба-Молот приободрился и даже дружески подмигнул Николаше:
– Ну что, на каждую хитрую гайку найдется болт с винтом, а, депутат?
Видно было, что Николаше очень хочется ответить Рыбе, да так, чтобы век помнил, – но он благоразумно промолчал.
– Вылезай!
Николаша помотал головой и ухватился за ножку стола. Вылезать он не хотел, а может, не мог: уж очень слабым он выглядел. Да еще нездоровый румянец на щеках и бисеринки пота на лбу! Добросердечного Рыбу тотчас же накрыло волной жалости к страдальцу. Ведь по большому счету, ничего плохого депутат Городской думы ему не сделал. Разве что нажрался водки за Рыбий счет и совсем по-детски угрожал расправой и пугал злыми духами. На последнее обстоятельство не стоит вообще обращать внимание, а что касается пьяных ночных похождений… Будет что вспомнить впоследствии! – ведь жизнь Рыбы всегда протекала без особых потрясений: за вычетом нескольких армейских инцидентов, разводов с Кошкиной и Рахилью Исааковной и встречи с Изящной Птицей. Жизнь Рыбы была похожа на лениво колышущийся студень – так что немного горчички ей не повредит.
– Ты того… перегнул палку, брат, – примирительно сказал Рыба. – Но я на тебя не сержусь. И на жену твою не покушаюсь. Я вообще люблю другую! А что касается духов…
Губы Николаши мгновенно стали пергаментными, вступив в резкое цветовое противоречие с горящими, пунцово-красными щеками.
– Духи тебя убьют, вот увидишь, – тихо сказал он. – Эти духи – зло, а зло никого не щадит.
– Тебя же пощадило!
Николаша только рукой махнул:
– Я – другое дело. Я знаю, как с ними управляться…
– И управляйся себе на здоровье. Но ко мне с разговорами о них не подкатывай, даже слушать тебя не буду.
– Скоро ты никого не услышишь. И ничего не увидишь. Я’Миня падвы падарта ил малей…
В голове Рыбы незамедлительно послышались легкий треск и покашливание, и голос знаменитого синхрониста-переводчика Володарского произнес: «Написанная богиней запись подошла к концу».
А этот-то откуда взялся? – несказанно удивился Рыба-Молот, но углубляться в происходящее не стал. Лишь подумал о том, что голова его, видимо, весьма привлекательное место. И не только для духов. Это раньше никакой особой активности в ней не наблюдалось, но сейчас все может измениться. Если наплевать на угрожающий смысл фразы про некую богиню и некую запись.
Так он и поступит. Наплюет, и все тут.
– Есть хочешь? – с преувеличенным энтузиазмом спросил он у Николаши. – Ужин – пальчики оближешь. Обещаю.
– Ничего не хочу. И есть не хочу. И оставь меня в покое.
Рыба пожал плечами (в покое так в покое!) – и в это самое время в дверь кухни поскреблись.
– Алекса-андр Евгенье-евич! Можно к вам? – томно произнесла из-за двери Вера Рашидовна.
– Твоя! Зайдет сейчас, а ты под столом сидишь. Неудобно.
– Мой дом, где хочу – там и сижу, – ответил по-прежнему безучастный ко всему Николаша.
– Нет. Нехорошо это.
– А на чужое рот разевать хорошо?