– То, что вы обвиняете то одного, то другого, мисс Картрайт, не поможет вашему брату, – пожал плечами Блэкман. – Я уже и так потратил куда больше времени, чем следовало, идя на поводу ваших гипотез.

– Хорошо, что же тогда поможет Донни? – спросила Пудинг.

Суперинтендант посмотрел на нее серьезным взглядом.

– Обратиться к своей совести – ничего, кроме этого, и оставаться спокойным завтра, перед мировым судьей, – сказал он. – Я приехал увидеть вас лично, мисс Картрайт, и сказать, что пришло время оставить все как есть. Расследование закрыто.

Он надел шляпу и повернулся, чтобы залезть обратно в машину.

– Оно не закрыто, – пробормотала Пудинг, глядя на Блэкмана, когда констебль включил двигатель и начал, совершая рывки взад и вперед, ее разворачивать. В последний момент Блэкман открыл было рот, словно намереваясь сказать что-то еще, но не произнес ни слова. И Пудинг спросила себя, действительно ли он убежден в своей правоте, как можно судить по его словам, или просто выдает желаемое за действительное?

Автомобиль, пыхтя, набрал наконец скорость и оставил за собой облако пыли, окрашенной лучами низкого солнца в золотой цвет. Зелень уже не такая яркая и сочная, как в начале лета, подумала Пудинг. Было десятое августа, земля вокруг высохла, готовясь к осени. Девушка, щурясь, подняла руку, чтобы прикрыть глаза, когда ветер закружил пыль и понес на нее и на отца. Они стояли, не двигаясь с места, до тех пор, пока был слышен звук удаляющегося автомобиля. У доктора сейчас пациентов почти не было, и он, похоже, не представлял, чем заняться. Как и Пудинг, у которой не осталось больше зацепок для дальнейшего расследования, поэтому она тоже не знала, что делать. Откуда-то появилась черно-белая кошка и принялась тереться о ее ноги, но отскочила в сторону, едва девушка протянула руку, чтобы ее погладить. С картофельного поля за фабрикой, где молодежь выбирала клубни из оставленных плугом темных борозд, доносился смех.

– Ну, – произнес наконец доктор Картрайт, – пойдем домой, Пудинг. Давай приготовим что-нибудь на ужин, хорошо?

– Я не очень хочу есть, папа.

– Не хочешь. Ну что ж… Тем не менее надо перекусить. Завтра у нас важный день.

Пудинг посмотрела на отца, и тот улыбнулся грустной улыбкой. Ему не требовалось говорить, что следующий день – день слушания дела Донни в Девизесе – мог оказаться просто ужасным, худшим из худших.

– Я не думала, что до этого дойдет, папа, – проговорила она. – Я так надеялась, что выясню, кто на самом деле убил Алистера, и завтра Донни позволят вернуться домой.

– Его еще могут отпустить, еще могут. Уверен, ты сделала все возможное. Мы знаем, что ты сделала все возможное. – Он достал из кармана часы, потер стеклом о жилетку и взглянул на циферблат. – Уже пять, – сказал доктор, хотя Пудинг не спрашивала о времени. – По крайней мере, давай заварим чай, – произнес он рассеянно. – Уверен, твоя мать с удовольствием выпьет чашечку.

Он снова похлопал дочь по плечу, прежде чем войти в дом, и Пудинг поняла, что отец сдался. Он больше не верил, что Донни когда-нибудь освободят. Девушка некоторое время стояла одна, пытаясь справиться с чувством, что мир стал мрачным и пустым местом.



На следующий день Луиза Картрайт заявила, что поедет с ними в Девизес и никаких возражений она не принимает. Пудинг и ее отец обменялись долгим взглядом. Мысль о том, в какое смятение придет мать, когда они войдут в Нью-Брайдуэлл и она увидит Донни, бледного, в наручниках, с новым шрамом на голове и в тюремной одежде, была поистине ужасной. Но в конце концов они согласились.

– Назовите мне вескую причину, по которой я не могу видеть сына, – произнесла Луиза довольно твердо, и никто из них не смог ей отказать.

– Я тоже поеду, – проговорила Рут, нахмурившись. – Я не стану заходить внутрь, но могу подождать у входа на случай, если понадобится… какая-нибудь помощь.

– Спасибо, Рут, – поблагодарил ее доктор Картрайт.

С ноющим сердцем Пудинг надела свою самую нарядную одежду. Вдруг это как-то поможет Донни, решила девушка. На ней была небесно-голубая юбка и белая в горошек блузка из муслина. Когда она ее носила, мать наблюдала за ней, как ястреб. Луизе чудилось, будто дочь вот-вот что-то прольет на нее или прислонится к чему-то грязному. Однако чувство триумфа, которое должно было возникнуть у девушки после того, как она прибыла в Девизес, не замаравшись во время поездки на автобусе до Чиппенхема, а потом на поезде с одной пересадкой, оказалось не таким уж ярким, учитывая грустные обстоятельства. Луиза вежливо улыбалась охранникам, когда их вели в холодную темную камеру, где проходили свидания, но никто из тюремщиков не улыбнулся в ответ. Пудинг и ее родители сели по одну сторону длинного дощатого стола, и вскоре к ним привели Донни – усталого, сгорбленного и измученного.

– О-о, – выдохнула Луиза, и в ее глазах мелькнул испуг.

Пудинг взяла ее руку в свою и крепко сжала. Во время месячного заключения Донни девушка видела брата каждую неделю и каждый раз замечала, что выглядит он все хуже. Луизу же, увидевшую сына впервые с момента ареста, перемена в его облике повергла в шок. Он сильно похудел, и его кожа обрела желтоватый оттенок. На рассеченной губе была мокнущая кровавая корка. Синяки вокруг раны на голове стали багровыми. Но тяжелее всего было видеть его потерянный взгляд. – О мой мальчик, – прошептала она. – Что произошло? Что с ним случилось? – повторила она, оборачиваясь к мужу.

– Ничего, ничего, моя дорогая. Уверен, с ним все в порядке. Он немного расшиб голову, но его уже осмотрел врач. Ему нужно только немного солнечного света и чуть-чуть домашней заботы, чтобы прийти в себя. – Голос доктора звучал не очень убедительно.

– Привет, мама и папа. Привет, Пудди, – поздоровался Донни, по очереди глядя на каждого из гостей.

– Привет, Донни, – отозвалась Пудинг, протягивая ему руку и улыбаясь.

– О! – вырвалось у Луизы, и она заплакала.

– Я хотел бы вернуться домой, – сказал Донни, и Пудинг пришлось приложить титанические усилия, чтобы тоже не разрыдаться.

Им разрешили провести с узником только двадцать минут, и за это время доктор Картрайт постарался как можно лучше объяснить Донни, что произойдет во время слушания, хотя адвокат уже сделал это, и что нужно говорить. Донни просто кивал время от времени, и казалось, будто ему это неинтересно. Во время этого разговора Пудинг охватило странное оцепенение, и к горлу подступала дурнота, из-за чего было трудно говорить. Казалось, ее сердце вот-вот остановится. Потом она вслед за родителями, выйдя из тюрьмы, прошла в здание суда, где уселась на местах для публики и стала ждать начала судебного заседания, чувствуя, что часть ее существа словно омертвела. Луиза Картрайт стала вялой, безжизненной, и Рут предложила отвезти ее домой на дневном поезде.

– Можешь присоединиться к ним, Пудинг. Ты выглядишь разбитой, и тебе нет нужды оставаться. Донни увидит, что я здесь, и поймет…

– Я остаюсь, папа, – объявила она.

Доктор Картрайт грустно кивнул и поправил сползшие на кончик носа очки.

– Мы должны подготовиться к тому, чтобы проявить стойкость перед лицом… страха и страданий, Пудинг, – сказал он.

У Пудинг не было уверенности, что она на это способна, и она не хотела лгать, но все равно кивнула, не желая расстраивать отца. Наконец объявили слушание дела Донни, и его ввели в зал. После нескольких наводящих вопросов он назвал свое имя и адрес, и Пудинг с трудом могла расслышать его из-за шума в ушах.

Донни не признал себя виновным в умышленном убийстве, равно как и в непредумышленном, связанном с ограниченной ответственностью. Затем выступил с речью обвинитель, и ни одно из представленных им свидетельских показаний не было оспорено защитой. Адвокат подсудимого получил слово последним и попросил Донни описать, что тот видел и делал в утро смерти Алистера. Донни не привык выступать на публике, ему всегда проще было отвечать на конкретные вопросы, чем пространно излагать ход событий, поэтому он ограничился лишь парой невнятных фраз. Далее адвокат сделал несколько неоспоримых заявлений, в основном касательно хорошей репутации подзащитного и его тяжелых ранений в голову. После чего мировой судья, похожий на грача – нос в виде клюва и яркие, блестящие глаза, – объявил об окончании прений сторон. Затем он заявил, что выносит решение с тяжелым сердцем, учитывая участие Донни в войне, и распорядился направить его дело в коронный суд[84], квалифицировав преступление как умышленное убийство. В связи с тяжким характером преступления и эпизодами насилия, имевшими место, когда Донни находился под стражей, в освобождении под залог было отказано.

После суда Пудинг и доктор молча стояли на перроне, ожидая, когда подойдет поезд на Чиппенхем. Ветер катил по железнодорожным путям старый газетный лист; розовато-белые цветы блошницы пробивались между шпал; прыгали воробьи, подбирая упавшие крошки от сэндвичей, которые уплетали пассажиры. Одно из самых ранних воспоминаний Пудинг было связано с путешествием по железной дороге, ей тогда было не больше четырех лет. Она уже не помнила, куда они тогда направлялись, – да это и не важно. Зато она помнила Донни, ему было двенадцать или тринадцать лет; всякий раз, когда поезд входил в поворот, брат высовывался из окна и пытался хотя бы мельком увидеть пар и дым локомотива, а затем оборачивался к ним с сажей на зубах, растрепанными волосами и улыбкой от уха до уха. Пудинг сделала резкий вдох и попыталась изгнать этот образ, который, казалось, лишь усиливал ее тоску. Рядом на перроне стоял пожилой человек с трубкой и курил, и от табачного дыма просто некуда было деться. От него щипало в глазах, першило в горле, и досаждал он не меньше, чем целый рой комаров.

– Пожалуйста, прекрати вертеться, Пудинг, – резко сказал отец, бросая на нее измученный взгляд, прежде чем снова опустить глаза в землю.

– Что нам делать, папа?

– Делать? – Доктор посмотрел на нее так, словно она говорила глупости. – Нам больше нечего делать, Пудинг.

– Но разве мы… не станем подавать апелляцию на отказ отпустить его под залог? Донни должен быть до суда дома, где мы сможем за ним присмотреть. В тюрьме его снова станут дразнить и… подначат на что-то ужасное. У меня есть время до следующего суда, чтобы его спасти, так что…

– Хватит, Пудинг! – Внезапный крик отца ошеломил девушку и заставил ее замолчать. Она не могла вспомнить, когда он повышал голос в последний раз. Человек с трубкой и несколько других ожидающих поезда пассажиров повернулись в их сторону. – Просто… перестань молоть чепуху. Пожалуйста. Довольно говорить о том, чтобы спасти Донни. Мы не можем вернуть его домой.

– Но… ты не должен сдаваться, папа, – с трудом произнесла Пудинг, в горле у нее встал комок. – Ни за что! Донни невиновен, и я…

– Нет, Пудинг! Нет! – Доктор Картрайт покачал головой и отвернулся.

– Не говори так… неужели ты считаешь Донни убийцей? Ты не можешь так думать.

– Дональд мой сын, – проговорил доктор так тихо, что Пудинг его едва расслышала. – Он мой сын, и Бог свидетель, я люблю его. Но он… война изменила его. И теперь он стал убийцей. Этого нельзя изменить, Пудинг. Как бы нам ни хотелось.

– Нет, папа, Донни не повинен в смерти мистера Хадли. Я уверена, что он этого не делал. Ирен тоже в этом не сомневается!

– Кто?

– Я не собираюсь сдаваться. И я найду способ вернуть Донни домой, папа. Обещаю.

– Нет, ты этого не сделаешь, Пудинг! Ты должна оставить эту затею! Она… не принесет пользы. Никакой пользы! Мы… мы потеряли твоего брата. Как бы тяжело это ни было, это правда. И мы должны стараться… Мы должны пытаться… – произнес доктор слабым, словно доносящимся издалека голосом, после чего замолчал, покачав головой.

Поезд с шипением и свистом остановился у перрона. Доктор Картрайт поднялся в вагон, не пропустив вперед дочери и не дождавшись, когда та последует за ним. Он как будто забыл, что она рядом. На секунду Пудинг представила, что сказанное им правда, что Донни действительно убил Алистера и теперь его повесят. От этого по спине у девушки пробежал холодок, и она почувствовала себя обессиленной. На миг ей показалось, будто она заблудилась в ночном лесу и никогда уже не сможет вернуться домой. Усилием воли Пудинг отогнала эти мысли и поклялась себе, что никогда не откажется от веры в невиновность брата. Однако чувство бессилия так и не прошло – как бы там ни было, Донни все равно собирались повесить.

* * *

Письмо от Фина. Ирен смотрела на конверт, лежавший на столе, накрытом для завтрака, и не могла разобраться в своих чувствах. По прошествии стольких недель, после всего, что случилось в ее жизни, и после того, как он велел ей прекратить писать, он прислал письмо сам. Нэнси прочистила горло, когда Ирен вошла в комнату, коснулась уголков рта салфеткой и встала, не проронив ни слова.

– Нэнси, пожалуйста, – сказала Ирен. – Разве мы не можем жить в мире? Мне жаль, если я… обошлась с вами грубо. Но то, чем я занималась, было для меня очень важно.

– Несомненно.

Лицо Нэнси было неподвижным, под глазами залегли темные тени.

– Это было для меня действительно важно. Неужели это так непростительно, что я вошла в кабинет мужа?

– Конечно, теперь он ваш. Все здесь принадлежит вам. Вы можете идти, куда пожелаете, и делать все, что вам угодно, без моего благословения.

– Но я вовсе не собираюсь делать все, что мне угодно. Правда не собираюсь. Я просто хотела помочь Пудинг… и ее брату. Разве это заслуживает осуждения?

Едва Ирен это сказала, плечи у Нэнси поникли, она опустила голову. Впрочем, это случалось всякий раз, когда Ирен напоминала о том, что Пудинг делает все возможное ради своего брата.

– Видимо, так и есть, – произнесла Нэнси со вздохом. – И похоже, вы с этой девочкой спелись за эти дни. Впрочем, молодая подруга лучше, чем никакая. Вы не собираетесь читать письмо?

– Собираюсь, – отозвалась Ирен. – Но я, хоть убей, не понимаю, о чем он может писать мне.

– Ну что ж, если вы уцелеете после прочтения, приходите в свинарник. Вы найдете меня там. Должны вот-вот привезти новых свиней линкольнширской породы[85]. – Сказав это, Нэнси сделала последний глоток кофе и вышла из комнаты.

Ирен съела тост, намазав его апельсиновым джемом, выпила кофе. Затем она глубоко вздохнула и открыла письмо Фина. Оно было недлинным – неразборчивым паучьим почерком заполнена была лишь одна сторона листа. Он писал, что лишь недавно услышал о смерти Алистера и приносит свои соболезнования. Они с Сиреной были во Франции. Теперь он вернулся в Лондон по делам, а Сирена осталась на континенте. Спрашивал, где сейчас Ирен. Спрашивал, не пожелает ли она с ним встретиться, конечно же тайно, где-нибудь между Лондоном и западными графствами – в отеле, например. Ирен прочитала письмо еще два раза, пока не убедилась: он предлагает ровно то, что предлагает. Она ощутила почти физическую боль – и в равной степени любовь к нему, – словно от давней ссадины. Ноющую, привычную боль, которая уже не могла повергнуть в шок, как удар или перелом. Ирен вспомнила, как стояла под станционными часами на вокзале Кингс-Кросс, вспомнила, как ее одежда летала по всей улице после того, как Сирена выбросила ее чемодан со ступенек лестницы, наверху которой стоял Финли, безучастно наблюдая за этой сценой. Ничтожество – слово, недавно произнесенное Пудинг, первым пришло ей на ум, когда она стала мысленно составлять ответ на это письмо. Но в итоге Ирен просто разорвала его на две аккуратные половинки, засунула в ведро для растопки, стоящее у камина, и пошла следом за Нэнси.

* * *

Решив навестить миссис Таннер, Клемми в течение двух часов ждала в тени стоящей на возвышении Часовни Друзей. Она сидела на мшистом надгробии и наблюдала за коттеджем Соломенная Крыша, желая убедиться, что Исаака Таннера нет дома. Затем она спустилась вниз и вошла во двор. Внутри о чем-то громко спорили две женщины. Один из голосов был ей неизвестен, и Клемми из осторожности притаилась под окном.

– Ну, теперь он испорчен, им нельзя пользоваться, понимаешь? По моему разумению, ты должна дать мне новый! – раздался незнакомый голос.

– Как это испорчен, Дот? Он по-прежнему защищает от дождя. Действует как обычно, насколько я понимаю.

– В последний раз я что-то тебе одалживаю, Энни Таннер, это уж точно!

– Что ж, тогда можешь забыть сюда дорогу, – спокойно произнесла миссис Таннер.

Последовало еще несколько ворчливых замечаний, сделанных уже более мирным тоном, а затем на пороге появилась тощая женщина с крысиными хвостиками темных волос и двинулась по направлению к дороге, неся черно-белый зонтик. Клемми осторожно проскользнула в открытую дверь.

– Клемми! Какого черта ты здесь делаешь? Заходи, заходи, – проговорила миссис Таннер, удивленно и в некотором смущении глядя на девушку. – Я только что заварила чай. Дотти не стала его пить. – Она засмеялась, и Клемми посмотрела на нее с любопытством. – Глупая клуша. Одолжила мне зонтик, а теперь говорит, я его испортила. Мы дали его нашему старику, чтобы он под ним прятался, пока мы белили потолок. Он, понимаешь, не ходит, и ему не нравится, когда его кровать двигают. Теперь на зонтике появились пятна, а ей, видишь ли, это не по душе. – Она быстро обняла Клемми, а затем усадила ее за стол, всматриваясь в девушку пытливым взглядом. – Что ты здесь делаешь? Где Илай?

Клемми тяжело вздохнула и, так как ничего не могла сказать, заплакала, чтобы хоть немного облегчить лежавшую на сердце тяжесть. Она вспомнила, как была с Илаем в доме Таннеров в последний раз. Он тогда вручил принесенную им какую-то особенную куклу своему маленькому брату, а потом долго гладил его по голове. Мысль о том, что Илай думает, будто она сбежала от него, казалась невыносимой. Миссис Таннер наблюдала за ней некоторое время.

– Значит, Илай с тобой не вернулся? С ним что-то случилось? – спросила она, и Клемми отрицательно покачала головой.

– Это такое счастье, что мой мальчик здоров и далеко отсюда. Исаак сходит с ума оттого, что его сын сбежал. Говорит, это предательство, которого он никогда не простит. – Лицо миссис Таннер стало тревожным и озабоченным. – Лучше пусть Илай тут не появляется какое-то время, пока пыль не уляжется… Как ребенок? Ты все еще носишь его? – Клемми кивнула, и миссис Таннер облегченно похлопала ее по руке. – Итак, что же тогда? Ты его оставила? – При этих словах лицо Клемми погрустнело. Но ей пришлось кивнуть. Миссис Таннер тоже кивнула и ненадолго задумалась. – Значит… ты слишком скучала по дому? – Клемми ответила печальным кивком, и миссис Таннер вздохнула. – Понятно. Я не знаю, о чем он думал, решив увезти тебя в город. Ты выросла среди лесов и полей. – Она покачала головой.

Потом они некоторое время пили чай, слушая, как бабушка Илая храпит у плиты. Она зашевелилась и пробормотала что-то, лишь когда несколько ребятишек с шумом ввалились в дом, а затем снова выскочили за дверь. Последовали глухие удары палкой в пол на втором этаже, и миссис Таннер подняла глаза к потолку.

– Не буду ему отвечать, он скоро опять заснет, – проговорила она, не адресуя кому-либо свои слова, а затем снова обратилась к Клемми: – Ну, моя девочка, что будем делать? – (Клемми вытерла тыльной стороной ладони мокрый нос и подбородок.) – Он узнает, конечно, где ты, даже если ему никто не скажет. Надеюсь, он еще не явился сюда тебя искать. У него есть работа? Хорошо. Это может его немного задержать. Ты решила уже, что будешь делать? – Клемми помедлила, а затем кивнула. Миссис Таннер всмотрелась в ее ставшее серьезным лицо. – Ты что-то задумала, да? – спросила она. – Клянусь Богом, если бы я могла дать тебе травы, от которой ты бы заговорила, то, поверь, я бы это сделала.

Она снова вздохнула и отвела взгляд, а Клемми ощутила огромную усталость от груза, который лежал у нее на душе, от всех невысказанных слов, которые в ней накопились, и почувствовала, что больше не в силах их удерживать в себе. Она закрыла глаза, сконцентрировалась, сердце ее бешено застучало. Клемми схватилась за край стола, вдавливая в него ногти.

– И… – произнесла Клемми. – И… и… – Она сделала еще один вдох и попыталась совладать с языком, прилипающим к пересохшему нёбу. – И… Исаак, – проговорила она.

Мать Илая уставилась на нее, потеряв дар речи.

* * *

Когда на следующий день Пудинг появилась в конюшне, Ирен сразу заглянула к ней спросить, как прошло слушание, а потом определенно не знала, что и сказать. Впрочем, говорить было нечего, решила Пудинг. Хилариус, засунув руки в карманы, вышел из амбара как раз в то время, когда она, выведя во двор Проказницу, привязывала ее к изгороди. Затем девушка присела рядом с кобылой со скребницей в руке.

– Хорошая девочка, – коротко бросил он. – Это единственный способ.

– Вот как? – отозвалась Пудинг, душа у нее не лежала к тому, чтобы спорить. Она не лежала ни к чему.

Когда Пудинг подняла на него глаза, то увидела, что тот внимательно наблюдает за ней. В конце концов ей это надоело, и она удалилась в конюшню. Старик последовал за ней.

– В чем дело, Хилариус? – спросила она, но тот лишь отвернулся и подвигал челюстью, не размыкая губ, словно пережевывая невысказанные слова. Затем он вынул из кармана экземпляр «Ужасающих убийств» и вернул его девушке.

– Все это правда, – сказал он. – И она горькая.

– Конечно, – согласилась Пудинг и положила книгу на затянутый паутиной подоконник. – Это книга об убийствах. Как ей не быть горькой?

– Ты не все поняла, девочка, – пробормотал старый конюх.

– Достаточно! – огрызнулась Пудинг. – Достаточно поняла! И я уверена, что Алистера убил тот, кто убил ту девушку пятьдесят лет назад. Но от моей уверенности нет никакой пользы, потому что я не могу этого доказать. Донни будут судить, его не отпустят домой… и от всего, что я знаю, нет никакого проку! – выкрикнула она.

Соседняя лошадь испуганно фыркнула.

– Нет, – возразил Хилариус, покачав головой. – Я очень сомневаюсь, что это был один и тот же человек.

– Ну если вы не можете мне сказать, кто эти двое, то, пожалуйста… – Она набрала в грудь воздуха. – Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Когда настало время обеда, ей не захотелось идти домой. В коттедже Родник они, казалось, перемещались по тонкому льду, поминутно ожидая, когда он треснет. Отец, который с момента ареста Донни все больше уходил в себя, теперь вообще не обращал внимания на остальных. Мать все время находилась в состоянии беспокойства – даже когда не могла вспомнить, в чем причина ее волнения. Она стала неуклюжей и слезливой, и Пудинг не знала, как ее успокоить. Рут прилагала немалые усилия, чтобы не дать семье Картрайт окончательно развалиться. Она хмурилась, бранила их за хандру и старалась наладить их повседневную жизнь. И Пудинг попеременно то негодовала на Рут из-за ее попреков, то благодарила за то, что та остается вместе с ними.

– Не все дни будут такими, как эти, – сказала она однажды утром за завтраком.

– Конечно, некоторые будут еще хуже, – отозвалась Пудинг, думая о том, что им придется сначала долго ждать суда, потом будет суд, который, скорее всего, закончится для Донни не лучшим образом. Потом Донни переведут в тюрьму Корнхилл в Шептон-Маллете, где палач Томас Пирпойнт[86], по слухам, может повесить человека с таким искусством, что тот и не заметит, как отправится на тот свет[87].

– Хочешь просто лечь и умереть, да? – спросила Рут, воинственно поднимая подбородок. – Нечего раскисать. Взбодрись-ка и передай мне тарелки. Конец света еще не наступил.

Стараясь не обращать внимания на саднящую боль в горле, Пудинг побрела от Усадебной фермы к кладбищу. Она грустила по Алистеру почти так же, как скучала по Донни, и знала, что если бы тот был жив, то все уладил бы со свойственными ему спокойствием и добротой. Конечно, подобная мысль была нелепа: если бы он остался жив, то Донни не сидел бы в тюрьме и ничего улаживать бы не понадобилось. Прошло много времени с тех пор, как она посещала его могилу в последний раз, и хотя это было не то же самое, что встретить его целым и невредимым, девушка не могла придумать, куда ей пойти еще. Она подошла к надгробию 1872 года, которое нашла Ирен, незабудки на нем поблекли и завяли, и никто не заменил их на свежие. Пудинг провела пальцами по шероховатому камню, покрытому серебристыми и рыжеватыми узорами лишайника, сама надпись была для нее не более понятна, чем для Ирен. Она вспомнила, что не успела выяснить, чья это могила. В любом случае это не имело большого значения. Это не помогло бы Донни, и ей было неинтересно то, что не касалось брата. Могила Алистера казалась безукоризненно чистой и даже слишком опрятной по сравнению со старым надгробием. Правда, дерн, которым она была обложена, местами немного выгорел на солнце. Интересно, кто-нибудь его поливал? Пудинг не могла найти никакой связи между местом захоронения и памятью о человеке, которого она любила. Казалось, Алистер находился за миллион миль отсюда. Она провела на его могиле некоторое время; сперва она собиралась вслух рассказать ему, что происходит в ее жизни, но потом эта идея показалась ей бессмысленной. Пудинг покинула кладбище и, лишь почти дойдя до деревни, сообразила, куда идет.

На миг она замешкалась у дорожки, ведущей к дому Таннеров. Пудинг понимала, что ей там будут не рады, но страха она больше не испытывала. Ей было наплевать. Просто она хотела, чтобы эти люди уяснили: из-за их поступков, из-за их лжи Донни собираются повесить; и, даже если они ни о чем не жалели, она могла, по крайней мере, надеяться, что мысль об этом подспудно станет грызть их изнутри. В любом случае они должны знать. Однако, едва ступив во двор, Пудинг сразу пожалела об этом. Она увидела движение позади дома, возле уборной, испуганное лицо женщины, которая быстро метнулась прочь, а затем и самого Таннера, мрачно глядевшего на нее. Пудинг застыла в ужасе. Таннер подошел к ней – руки его были опущены, пальцы сжаты в кулак.

– Это ты, – произнес он, тыча в нее пальцем. Пудинг сделала шаг назад. Ей захотелось бежать, но она подавила в себе это желание. Она пришла сюда ради Донни. Девушка распрямила спину и твердо взглянула ему в лицо. – Это ты привела полицию в мой дом! Ты и та девчонка с Усадебной фермы!

Он стоял достаточно близко, чтобы она почувствовала его дыхание, ощутила запах его немытой кожи, сальных волос и давно не стиранной одежды.

– Да, это сделали мы, – подтвердила она.

Во рту у нее пересохло, но Пудинг чувствовала себя до странного спокойной.

– Мы здесь не разговариваем с чертовой полицией. И если ты снова будешь совать нос в мои дела, то я…

– Что? Что вы сделаете? Убьете меня, как убили Алистера Хадли? Как убили Сару Марток пятьдесят лет назад?

Рука Таннера молниеносно взлетела в воздух, и Пудинг получила пощечину. Удар был легкий, ей почти не было больно, и она знала, что он мог ударить гораздо сильнее, но шок от случившегося лишил ее дара речи, на глаза у нее навернулись слезы.

– Следи за своим поганым языком, или я его укорочу, – процедил Таннер, но в его словах не было прежней силы.

Он произнес их словно по привычке. Глаза его расширились, он побледнел и, похоже, испугался того, что она сказала. На мгновение он замолчал, затем его взгляд устремился куда-то к вершинам дальних деревьев.

– Следи за своим поганым языком, – повторил он тихо, почти рассеянно.

Девушка подумала, не пьян ли он, но алкоголем от него не пахло.

– Делайте что хотите, – с дрожью в голосе проговорила она. – Я знаю, что вы солгали, знаю, что ваше алиби фальшивое! Я знаю, что вы убили Алистера! Почему? Потому, что он собирался уволить вас с фабрики? Вы это заслужили! Я видела, как вы спали на куче угля с пустой бутылкой в обнимку! Я видела вас! И за это вы убили его? Или он что-то узнал о Саре Марток? Запомните: вы теперь трижды убийца, потому что моего брата собираются повесить. Вам это известно? Донни отдали под суд за умышленное убийство, дело закрыто, и его повесят! Надеюсь, вы довольны! Полагаю, вы сможете теперь жить спокойно. Вернее, нет! Надеюсь, что не сможете! – Она заплакала и повернулась, чтобы уйти, но Таннер схватил ее за руку. Пудинг оглянулась, и, хотя слезы застилали ей глаза, она сумела разглядеть, что выражение его лица было совсем не таким, какое она ожидала увидеть. Это была не злость и не ярость, а, скорее, боль, которая превратила его морщинистые глаза в узкие щели. – Отпустите! – крикнула Пудинг. – Отпустите меня!

Но Таннер держал ее руку мертвой хваткой, вырваться из которой не представлялось ни малейшей возможности. Несмотря на возраст, он казался двужильным, его руки были длинными и сильными.

– Я никогда… – произнес он, покачав головой, но не закончил, и Пудинг увидела, как в его глазах что-то блеснуло. Наверно, ей показалось, подумала девушка. Таннер не мог плакать. Он был монстром и пьяницей, который мучил свою семью и всех, кого встречал. И он был убийцей. – Это правда, девочка? Насчет твоего брата? – проговорил он в конце концов.

– Конечно это правда! Зачем бы я стала это придумывать? Странно, что вы не слышали. Все сплетничают об этом напропалую. У всех есть свое мнение, и никого, похоже, не заботит, что Донни этого не делал! – Она снова попыталась вырвать руку, и на этот раз Таннер ее отпустил. Он хмуро молчал, опустив глаза.

– Проваливай, – грубо бросил он наконец. – И чтобы ноги твоей тут больше не было!

– Очень надо! – крикнула Пудинг. – Не имею на это ни малейшего желания.

С этими словами она пошла прочь, сдерживая рыдания, рвущиеся из груди. Рука, за которую ее схватил Таннер, все еще ныла, а щека горела от удара, и она знала наверняка, что именно он виновен в двойном убийстве. Он был преступником, заслуживающим наказания. От этой мысли по телу у нее побежали мурашки. Ее шаги замедлились, а затем она вовсе остановилась.

* * *

Ирен стояла у кухонного окна и смотрела на женщину со светлыми непослушными волосами, которая ждала у задней калитки, ведущей в яблоневый сад. В какой-то момент гостья стала медленно спускаться с холма, но остановилась на полпути к церкви, положила руки на бедра, покачала головой и снова повернула назад, явно страдая от нерешительности. Когда она заметила Ирен, стоявшую у окна, их глаза встретились, и Ирен поняла, что не в силах отвести взгляд. Она вышла на террасу, находящуюся позади дома.

– Здравствуйте! – крикнула она и слегка помахала рукой.

Женщина уставилась на нее, застыв на месте и не замечая, как теплый ветерок шевелит пряди пушистых волос, которые падали ей на глаза. Ирен подумала, не пригласить ли ее в дом; но одежда неизвестной была в таком беспорядке, да и сама она выглядела диковато, потому Ирен решила сама выйти к ней и поговорить. В этот момент рядом появилась Нэнси.

– Снова пришла, – сказала Нэнси.

Ирен повернулась к ней:

– Вы ее знаете? Я видела ее здесь раньше.

– Она живет на ферме, тут неподалеку.

Нэнси подняла руку, прикрывая глаза, и линия рта, видневшаяся под ладонью, показалась Ирен тонкой и почти лишенной губ.

– Похоже, она что-то хочет сказать, – предположила Ирен.

– Она никогда ничего не говорит. Она просто следит за нами.

– Как вы думаете, что ей нужно?

– Кто знает? – Нэнси опустила ладонь и скрестила руки.

Ирен раздумывала, не окликнуть ли незнакомку еще раз, когда Нэнси сошла с террасы и направилась в сторону женщины. Однако не прошла мисс Хадли и трех шагов, как та, бросив на Ирен последний взгляд, направилась через поле к церкви. Нэнси остановилась, немного понаблюдала за ней, а затем вернулась на террасу.

– Видите? Чуднóе создание, – проворчала она и вернулась в дом.

Ирен немного подождала на тот случай, если женщина снова обернется, но та вскоре исчезла за церковной оградой.

Весь день Ирен не покидало странное чувство. С того момента, как она пробудилась от ночного кошмара, мир словно затаил дыхание – как только что порезавшийся человек, ожидающий боли. Она переходила из комнаты в комнату, не находя там ничего неладного, а затем отступила в прохладную, вязкую тишину своего кабинета.

Кроме писем, ей нужно было написать еще кое-что. На клавишах пишущей машинки лежал слой пыли, так как Флоренс не протирала ее из боязни что-нибудь сломать. Ирен в напряжении села на краешек стула и посмотрела на камин с мраморной облицовкой. Затем она медленно оглядела кабинет, вспомнив, как Алистер хотел, чтобы ей здесь было хорошо. Однако она воссоздала тут уголок дома своих родителей. Все здесь казалось неуместным – дорогие вещи, которые она привезла с собой и разместила в этой комнате, выглядели чересчур броскими и щеголеватыми. Никакого уюта. Она попросит Нэнси заменить их какими-нибудь другими, из тех, что есть в доме. Ее глаза снова остановились на камине, из которого тянуло копотью и прохладой. Как и предупреждала Нэнси. Она вспомнила день, когда дымоход вскрыли, – день, когда Верни Блант и юный Таннер отодрали доски и в комнату с кучей сажи и обломков вывалилась замусоленная кукла.

Повинуясь непонятному порыву, Ирен захотелось достать ее из ящика стола, чтобы еще раз как следует рассмотреть. Но кукла пропала. Ирен поискала и в других ящиках, но пропажи не обнаружилось ни в одном из них. Тогда Ирен направилась к экономке.

– Я не имею привычки брать вещи из ящиков столов и комодов в хозяйских комнатах, миссис Хадли, – жестко ответила ей Клара.

– Я ни в чем вас не обвиняю, миссис Гослинг. Я просто подумала…

– И Флоренс ее не брала. Она хорошая девушка, – добавила экономка, скрестив на груди руки.

– Это верно, – проговорила Ирен, сдаваясь.

Она застала Нэнси просматривающей счета за поставку овечьего глистогонного средства и свиного гранулированного корма в углу дальней гостиной, где стоял ее стол.

– Извините, что беспокою, Нэнси, но я не могу найти ту старую куклу, которую мы обнаружили в дымоходе комнаты для занятий. Может, вы ее где-нибудь видели?

– Что вы не можете найти?

Нэнси посмотрела на нее поверх очков для чтения, и Ирен подумала, что после многих недель, проведенных под одной крышей, и после многих пережитых волнений она так и не научилась читать по лицу Нэнси ее мысли.

– Ту куклу, которую мы обнаружили в дымоходе. Я положила ее в ящик стола и теперь не могу найти.

– Ну-у… – протянула Нэнси и моргнула. – Скорей всего, Клара бросила ее в мусорную яму, где ей самое место.

– Она категорически это отрицает.

– Что ж, Ирен, боюсь, я понятия не имею, куда она подевалась, – произнесла Нэнси с некоторым раздражением. – А почему вы спрашиваете? Это что, ужасно важно?

– Полагаю, нет. Это просто… странно, вот и все.

– Я вообще не понимаю, по какой причине вы решили ее сохранить. Она была отвратительной.

Нэнси поправила очки и вернулась к счетам с таким подчеркнутым равнодушием, что смутное беспокойство Ирен лишь усилилось.

На полпути к конюшне, куда она шла, чтобы повидать Пудинг, Ирен остановилась. Старый Хилариус подметал двор у каретного сарая, что входило в обязанности девушки, и сразу поняла, что именно в это утро было не так. Пропала Пудинг. Даже в день смерти Алистера и ареста ее брата она не бросила работу. Ирен окинула глазами двор, затем заглянула в загоны. Все лошади находились там, жевали траву, размахивали хвостами, но Пудинг нигде не было. С чувством усилившейся тревоги она направилась к Хилариусу, который перестал подметать и наблюдал за ней с отсутствующим видом. Мысли его витали где-то далеко от фермы. От летнего солнца ястребиный нос старика стал багровым, а все открытые участки кожи обрели цвет ременной упряжи.

– Хилариус, Пудинг сегодня не появлялась? – спросила Ирен. Старик покачал головой, но промолчал. Ирен снова огляделась. – Странно, – продолжила она. – Мне это не нравится. В деревне ведь нет телефона? Мне придется отправиться к Картрайтам. Данди здесь?

– Нет. Если вы беспокоитесь, тогда идите пешком, будет быстрее, – посоветовал Хилариус. – Вы знаете тропинку к коттеджу Родник на другом берегу реки?

– Да, – ответила Ирен. – Я сейчас же и пойду.

– Я с вами, – сказал Хилариус и прислонил метлу к стене. – Ей нужно было остерегаться, – пробормотал он. – Я не сказал ей этого, хотя следовало. Ей нужно было остерегаться.

– Пудинг должна была остерегаться? Остерегаться кого? Что случилось? – спросила Ирен подозрительно, когда старик повел ее со двора, но, прежде чем он успел ответить, их внимание привлекли скрип велосипедной цепи и громкое пыхтение. Это констебль Пит Демпси, усердно нажимая на педали, взбирался на холм.

– Миссис Хадли, – подъехав к ним, произнес он, задыхаясь и жадно ловя ртом воздух, – где Пудинг? Я ее ищу. Она здесь?

– Нет, мы как раз собирались ее искать. С ней все в порядке? Что случилось?

– Я не знаю… я не знаю, где она, но мы должны ее найти! Произошло самое невероятное!

* * *

Клемми проснулась до рассвета. Она выскользнула из-под одеяла и прижала к себе куклу, которую ей подарила Бетси. Странным образом кукла напоминала ей об Илае – это была единственная вещь, связанная с местом, где она могла его себе представить сейчас.

Она провела рукой по животу, который теперь определенно стал больше. Ребенок рос – в полной безопасности, и у него все было хорошо. Кукла станет первым подарком к его рождению, решила Клемми. Когда она думала об этом дне – дне, когда она наконец возьмет в руки своего малыша, – она представляла себе ревущий огонь в очаге их фермы. Это произойдет зимой, у матери будет раскрасневшееся и потное от жара лицо, а сама она тоже будет раскрасневшейся и довольной. Она представляла себе первые крики младенца, которые стихнут, когда он начнет засыпать. Сестры соберутся вокруг люльки, а Илай станет ждать наверху, когда его позовут, – возможно, выпивая с отцом. Или будет работать, если ребенок родится днем. Погруженная в мысли о будущем, Клемми торопливо шагала между полями их фермы по тропинке, ведущей к дороге.

Она смогла выговорить «Исаак» в присутствии миссис Таннер – со стороны это могло показаться мелочью, но для Клемми это было огромным достижением. Она, правда, беспокоилась, что произнесенное имя могло выдать ее секрет. Пожалуй, матери Илая вообще не следовало его слышать. Та любила сына, но все-таки была замужем за Исааком, и тот не потерпел бы вероломства. Миссис Таннер задала еще много вопросов после того, как Клемми удалось произнести имя Исаака, но ни один из них не был правильным, а Клемми не смогла больше сказать ни слова. Когда она бывала расстроена или боялась чего-то, ей это было не под силу. Речь требовала внимания и отрешенности от всего постороннего. Роуз все еще наблюдала за ней все дни напролет, сестры то и дело приставали с догадками и бестолковыми вопросами, а чтобы говорить, ей требовалось спокойное место. Поэтому она собралась отправиться на фабрику, в пустой кабинет Алистера Хадли, и там научиться произносить нужные слова.

На фабрике было тихо – почти никого, так как первая смена еще не началась. Двое мужчин пересекли двор, и гулкое эхо их шагов нарушило утреннюю тишину, но они привыкли видеть Клемми и не обратили на нее внимания. Серый воздух был неподвижен и тих, как глубокая вода, – ни холодный, ни теплый. Она ждала снаружи фабричной конторы, пока не убедилась, что приказчика с рыжими усами внутри нет. Каким бы добрым тот ни казался, она была уверена, что он не пустит ее в кабинет Алистера. Довольная, она вышла из-за угла склада, пересекла двор и проскользнула внутрь дома. Войдя в кабинет мистера Хадли, она тихо закрыла за собой дверь.

Воздух внутри был прохладный и неподвижный. Клемми сразу же почувствовала себя более уверенно. Она прислонилась к двери и выдохнула. Его стол, книги и бумаги, его тяжелое деревянное кресло, медные инструменты, с помощью которых он проверял качество бумаги, – все находилось там, где и прежде, ничто не поменялось за время его отсутствия. И все-таки без него все стало немного другим – как будто предметы мебели переместились с обычных мест, и она не могла толком объяснить, что изменилось. Кто-то принес ведро угля для камина и оставил его у стены вместе с грязной лопатой, чего никогда бы не случилось при мистере Хадли. Но это все еще была та самая комната, в которой под опекой Алистера ей удалось сказать больше слов, чем где-либо еще. Она сразу начала вспоминать некоторые вещи, которым он ее учил. Например, разбивать слово на части и произносить каждую часть отдельно – хотя бы и в неправильном порядке, – а не пытаться проговаривать все звуки вместе. Начинать слово со второго звука, если первый не получается. Использовать ритм, отбивая такт ладошами, как в детской игре, и произнося слоги нараспев. Она прислонилась спиной к окну, закрыла глаза и представила себе мистера Хадли. Ей предстояло освоить предложение: «Исаак, это он виновен: я слышала, как он сказал, что ограбит мистера Хадли».

Солнце поднималось все выше, заливая светом горизонт, но Клемми этого не замечала. С остановками, запинаясь, она изо всех сил выдавливала из себя одни звуки, тянула другие. Клемми повторяла мысленно свое заявление, пока оно не запомнилось так хорошо, что она могла повторять его в любом порядке. Некоторые слова давались легче других. Слово «Исаак» она могла произнести относительно свободно, однако слово «слышала» отказывалось принимать какую бы то ни было форму. Она могла выговорить «мистера Хадли» достаточно хорошо, если отбрасывала звук «х», и почти свободно – «это он», когда пропускала «виновен». Другие части ее заявления ни в какую ей не давались, но Клемми упорствовала и старалась не злиться и не нервничать. Кровь стучала у нее в висках. В какой-то момент она осознала, что держит куклу Бетси за горло и душит ее; пальцами она прорвала дырки в ткани и изуродовала кукле лицо. К Клемми подкатило отчаяние, она чувствовала, как все задуманное ускользает от нее, но она снова возвращалась к фразам, которые освоила: «Это. Мистера Хадли». Снова и снова. Погруженная в изнуряющую борьбу со звуками, она забыла, где находится, и не заметила, как проходит время. А потом дверь кабинета неожиданно распахнулась, и Клемми испуганно ахнула.

10. Два признания

Пудинг шла через тюремное здание, примыкающее к задней части полицейского отделения в Чиппенхеме, с чувством, которое едва могла определить. Удары сердца отдавались в висках, и казалось, будто голова как-то неправильно соединена с телом. Всего несколько недель назад – и это были самые длинные недели в ее жизни – она явилась сюда навестить Донни. Теперь она пришла, чтобы увидеть настоящего убийцу Алистера Хадли. Высокий мужчина, уже немолодой, но еще не старик, сидел, сгорбившись, на узкой скамейке, как совсем недавно сидел Донни. Он поднял голову, когда Пудинг встала перед железными прутьями, которые шли от пола до потолка, образуя своего рода ограждение, и посмотрел на нее. Он был и знаком, и незнаком ей в одно и то же время. Когда он увидел Пудинг, на его лице появилось странное выражение, словно облака закрыли диск солнца. Это сделало его лицо почти болезненным и мягким. Но когда он встал, на его лице была лишь злость и обида. Пудинг отступила на шаг, когда Илай Таннер подошел к решетке.

– Пришла позлорадствовать? – спросил он.

Его дыхание было несвежим, седые волосы сальными, на подбородке щетина. Пудинг сглотнула и покачала головой.

– Сказать спасибо, – возразила она.

Таннер промолчал.

– Моего брата… отпустили, – продолжила девушка, едва веря в свои слова. – Теперь он дома. Суперинтендант Блэкман привез его на машине. Донни сказал, что это лучшее развлечение в его жизни. Он улыбался во весь рот, когда они приехали…

Пудинг умолкла, сообразив, что чересчур увлеклась болтовней.

– Почему вы это сделали? – спросила она.

– Было бы неправильно повесить парня, который и пальцем не притронулся к Хадли. Зачем он вошел, забрал ту лопату и унес ее? С чего ему вздумалось это сделать? Бестолковый дурила! Мое алиби было подтверждено в пабе… Я убедил всех, что напился пьяным, так что мог ускользнуть и вернуться утром. Меня никто не видел. Полицейские никогда не узнали бы, кого и где искать. Но тут он входит и берет эту чертову лопату. Я думал: черт с ним, пусть его повесят, ведь он калека, какая у него жизнь? Но не смог. Она бы этого не поняла. Твой брат похож на того крольчонка, которого я отпустил для нее, когда мы впервые встретились. Это было бы неправильным. Неправильным убийством. Я знал об этом тогда и знаю это теперь.

– Нет… то есть я понимаю, почему вы признались, и я… рада, что вы это сделали. Но я хотела спросить, почему вы убили мистера Хадли. – Таннер уставился на нее странным, тяжелым взглядом. Пудинг ждала долго, но он не ответил. – Пожалуйста, я… я должна знать, – продолжила она, чувствуя, как у нее сжимается горло. – Я имею в виду, он был… такой хороший человек. Такой добрый. Я уверена, он никогда никого не обидел за всю свою жизнь… Вы разделались с ним потому, что вас уволили с фабрики? Вы были… пьяны, когда это сделали?

– Так говорят люди? – Илай гневно ухватился за прутья решетки, прижавшись к ним лицом. – По их мнению, Таннер может убить из-за такой малости? Они считают, будто из-за того, что мне случилось выпить лишнего, я был готов убить человека, который выказал мне и моей семье больше уважения, чем кто-либо другой? И ты веришь этому?

– Но тогда почему?

– Я скажу тебе почему! – Таннер дернул за решетку, но она не поддалась. – Он убил ту, кого я любил больше всех! Он убил девушку, невинную, как новорожденный младенец!

– Что? Какую девушку? – Пудинг покачала головой. – Алистер никогда никого не убивал!

– Я лишь повторил то, что он сделал с ней. Зарубил его в том же самом фермерском доме, такой же лопатой.

– Не может быть, чтобы вы говорили… Говорили о Саре Марток, той самой «девушке с фабрики»?

– Мэтлок. Ее звали Мэтлок, а не Марток. Этот хорек из газеты записал ее фамилию неправильно, а потом все скопировали его ошибку. При рождении девочку нарекли Сарой, но так ее никогда не называли, – пояснил Илай голосом, полным горя. – Все звали ее Клемми.

– Но это было пятьдесят лет назад! – воскликнула Пудинг. – Алистер тогда еще даже не родился!

– Моя Клемми. Мы собирались пожениться. – Илай не слушал собеседницу, он был в прошлом и смотрел на лицо, которое она не могла видеть. – Я узнал настоящее имя только после того, как она умерла. От ее матери. Для меня она была Клемми, это уменьшительное от «клематис». Так прозвали ее за буйные непослушные волосы, похожие на живую изгородь, усеянную этими белыми цветами, словно снегом. Она была такой чудесной. – Илай покачал головой. – Она была такой чудесной, что у меня дыхание перехватывало. Я должен был прийти за ней из Суиндона. Но я хотел сохранить работу и найти способ, чтобы вернуть ее. Если бы я пришел сразу, ничего бы не случилось.

Пудинг осторожно коснулась костяшек его пальцев, чтобы обратить на себя внимание. Взгляд Илая метнулся к ней, и она вздрогнула.

– Мистер Таннер, – сказала Пудинг. – Та девушка погибла пятьдесят лет назад. Алистер Хадли не мог убить ее. Это безумие!

– Тогда его отец! Другой Алистер Хадли! Как еще кукла Бетси могла попасть на Усадебную ферму и пролежать там пятьдесят лет? Как? Я полвека ждал какой-то подсказки… чтобы узнать, кто похитил у меня Клемми. Она носила с собой эту куклу со времени возвращения из Суиндона, так сказали ее родители. Она и убита была в кабинете Алистера на фабрике, но их семья осталась вне подозрений. Еще бы, ведь они Хадли! Клемми посещала Алистера, чтобы учиться говорить, так как была немая. Она все время ходила к нему. Жаль, я не знал о ее визитах тогда, им следовало положить конец. Но я никогда не говорил с ее родными до того, как все случилось. – Он сжал прутья решетки так сильно, что костяшки его пальцев побелели.

– Вы… вы убили Алистера, чтобы наказать его отца?

– А как еще я мог забрать что-нибудь у этого человека? Когда он забрал у меня все? – Илай снова попытался тряхнуть решетку. В его глазах, полных боли и ярости, сверкнули слезы. – Она носила нашего ребенка, когда он это сделал.

– О нет, – выдохнула Пудинг.

– Кроме наших семей, об этом знали только Хадли. Роуз Мэтлок пошла и рассказала им, как будто они могли помочь. Но это была не ее вина. Она ничего тогда не знала обо мне и Клем. Мы не сказали об этом и полицейским. Те выставили бы ее шлюхой. Но это был мой ребенок. Моя кровинка.

– Мистер Таннер… это так ужасно. Так грустно. – По щекам у Пудинг текли слезы, лицо у нее раскраснелось. Но плакала она об Алистере, о своем Алистере. – Вы не должны были этого делать. Не должны! Наш Алистер был лучшим из людей. И он не виноват в том, что сделал его отец, если тот действительно это сделал…

– Будьте уверены, это было делом его рук! – гневно воскликнул Илай. – Как только вы с его молодой женой принесли куклу в мой дом, я все понял. Все это время я ждал. Долгие годы ждал, когда станет ясно, кто забрал у меня любимую. А потом, когда вы двое пришли с куклой Бетси, я понял, что получил ответ на все свои вопросы и наконец смогу наказать человека, виновного в ее смерти. Когда так любишь… Когда любишь так, как я, это чувство не проходит с годами.

– Но Алистер был невиновен! – Пудинг высморкалась, отошла от решетки и покачала головой. – Это было неправильно. Что бы ни сделал его отец, это было неправильно!

Лицо Таннера исказилось от гнева.

– Уверен, закон с тобой согласится, так что можешь не волноваться. Меня повесят достаточно скоро. И я не слишком возражаю против этого. Особенно сейчас, когда я сделал для Клемми все, что мог. – Он отпустил решетку, плечи его опустились, лицо еще больше помрачнело. – Лучшая часть моей души умерла вместе с ней. И смерть моя мало что изменит.

* * *

Что-то было не так. Ирен поняла это, как только Пудинг передала все, что рассказал Илай Таннер. Когда девушка закончила говорить, то вновь зарыдала, но теперь в ее плаче было меньше горечи и испуга, чем раньше, но больше печали. Они сидели за кухонным столом на Усадебной ферме, и Пудинг вытирала нос платком, который ей передала Ирен.

– Почему вы так хмуритесь? – спросила она.

Ирен покачала головой:

– Послушай… тут что-то не так. Я думаю… думаю, мистер Таннер не прав. Он явно ошибся, – проговорила Ирен.

Глаза девушки расширились.

– Что? Почему? Он был совершенно уверен. Кукла, которую вы нашли, принадлежала Саре Марток. В смысле Мэтлок. Старый Алистер учил эту девушку говорить в своем кабинете. Понимаете, она была немая. Там-то ее и убили…

– Да, Пудинг, но… отец Алистера был в Америке, когда это случилось! Он собирался жениться на его матери. Я видела свидетельство о браке. Он не мог переехать из одной страны в другую так быстро, – разъяснила Ирен.

Услышав это, Пудинг бессильно уставилась в пространство.

– О проклятие, – простонала она. – Значит, он все неправильно понял. Он убил Алистера без всякой причины. Ах, Ирен! Черт возьми, это просто ужасно! – воскликнула девушка. Ирен кивнула, и Пудинг на мгновение закрыла лицо руками. – Я понимаю, мне следует быть счастливой, ведь теперь все знают, что Донни не убийца, и я счастлива! Я знаю, ничто не может вернуть Алистера. Но… но чтобы его убили без всякой причины? Разве это справедливо?

– Да, это несправедливо, – согласилась Ирен.

Она встала, обошла стол и обняла девушку за талию.

– Жизнь вообще несправедливая штука, так любит говорить моя мать. И к сожалению, она права, – проговорила Ирен.

– Тот, кто убил Сару… или Клемми, как, по словам Таннера, ее все называли, кем бы он ни был, остался безнаказанным и вышел сухим из воды.

– Похоже на то. Все-таки она была убита пятьдесят лет назад. Трудно ожидать, что мы узнаем правду сейчас.

– Но все же… как кукла Клемми могла попасть в дымоход здесь, на ферме?

– Я не знаю… – Ирен задумалась. – Возможно, ее положил туда кто-то из местных работников… или, я полагаю, тот, кто имел доступ в дом. – Она вспомнила о старом Хилариусе, и в ее душе всколыхнулось тревожное чувство, но она постаралась отогнать его. – По крайней мере, Донни вернулся. Твои родители, должно быть, счастливы.

– Они с трудом в это верят. В основном это касается папы, конечно, – уточнила Пудинг, снова сморкаясь. – Мама ведет себя так, словно Донни все время находился при ней. А папа, тот все время проверяет, дома ли Донни, как будто брат снова может исчезнуть.

– И все должны быть очень благодарны тебе, – улыбаясь, заметила Ирен. – В конце концов, если бы ты не продолжала копать, правда никогда бы не обнаружилась.

– Я не знаю, – произнесла Пудинг с сомнением в голосе. – Возможно, мистер Таннер все равно бы признался.

– Я в этом не слишком уверена.



– Какая неожиданность, – сказала Нэнси, когда Ирен передала ей новости.

У старой леди был странный вид, что случалось с ней всегда, когда обсуждали что-либо, связанное со смертью племянника; она была напряжена, словно чего-то ожидала. Ирен задавалась вопросом, не ждала ли та услышать, что произошла ошибка и Алистера вообще никто не убивал. Нэнси на мгновение прикрыла губы рукой, а затем бессильно уронила ее.

– В таком случае… мы, конечно, снова возьмем юного Донни на работу? – спросила Ирен.

– Что? Да, разумеется, – отозвалась Нэнси.

– Прекрасно, – проговорила Ирен. – Я скажу об этом его сестре.

Она хотела было прикоснуться к руке Нэнси, но не решилась. В позе старой леди было что-то жалкое, женщина сидела с неестественно прямой спиной и выглядела хрупкой, как стекло.

– Есть какие-то объяснения, почему Таннер убил моего мальчика? – спросила Нэнси тихим голосом, когда Ирен к ней повернулась.

Повисла пауза.

– Он… похоже, это была месть. Тут имел место холодный расчет. Таннер убежден, что… ваш брат, отец Алистера, убил его возлюбленную – это была Сара Мэтлок. Таннер был помолвлен с этой девушкой, но это держалось в тайне. Они хотели пожениться, и она носила его ребенка, когда умерла.

– Его ребенка? – повторила Нэнси. Она выглядела растерянной, ее глаза искали что-то в углах комнаты, но не находили. – Какая чушь, – тихо произнесла она.

– Я знаю. Это невозможно. Вы все были в Нью-Йорке, на свадьбе, – сказала Ирен.

Нэнси моргнула и кивнула. Она открыла рот, но сперва не могла вымолвить ни слова.

– Глупость, – наконец изрекла она.

– Что ж, – отозвалась Ирен. – Принести вам чаю, Нэнси?

– О нет, – проговорила Нэнси, и ее глаза затуманились, так что трудно было сказать, отказывается она от чая или чего-то еще.

Ирен пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Что-то мешало ей чувствовать удовлетворение оттого, что настоящий убийца найден и в скором времени свершится справедливое воздаяние за смерть мужа. Ирен смотрела из окна на залитые солнцем поля ромашек и одуванчиков, когда заметила у калитки в саду знакомую фигуру – ту самую женщину, которую видела раньше несколько раз, одетую как крестьянка, с шапкой седых вьющихся волос. Ирен сняла чайник с плиты и пошла прямо к ней. Они встретились в тени яблони, более старой, чем они обе, вместе взятые.

– Здравствуйте, я Ирен Хадли, – представилась она.

Старуха кивнула.

– Я вас знаю. Меня зовут Роуз Мэтлок, – произнесла она голосом блеклым, как зимнее солнце.

– Мэтлок?

Ирен сразу вспомнила это имя. Роуз кивнула:

– Мать Клемми.

– Вы приходили и пытались поговорить со мной некоторое время назад, не так ли? Вы знали, что… что Илай Таннер убил моего мужа? – спросила она.

Роуз кивнула. Через ее волосы просвечивала кожа, такая же розовая, как края припухших глаз и десны, видневшиеся, когда она говорила.

– Я не виню Илая и готова была молчать, пока вместо него не забрали того парня.

– Вы бы позволили Илаю Таннеру остаться безнаказанным? – спросила Ирен.

Лицо Роуз стало суровым.

– Наконец-то моя девочка отомщена. Око за око.

– Но мой муж ее не убивал!

– Они одной крови, – мрачно проговорила Роуз.

– Его отец тоже этого не делал. Мистер Таннер ошибся. Алистер-старший был в Америке, когда это случилось, у него там была свадьба. И все Хадли были с ним. Он не мог убить вашу дочь.

– Как знать, – возразила старуха, и Ирен засомневалась, все ли в порядке у нее с головой. – А что еще, по-вашему, оставалось делать Илаю? С тех пор как вы показали ему куклу, он не находил себе места.

– Это ее могилу он навещал, когда я встретила его на кладбище, не так ли? Я видела, как мистер Таннер плакал, и он принес цветы.

– Он любил мою Клем больше жизни, хотя я узнала об этом только после того, как ее убили.

– Почему так вышло?

– Ну, дочь не могла нам сказать. Не могла, даже если бы захотела. Думала, мы никогда его не примем. Ведь он был из Таннеров. Особенно возражал бы отец Клемми, – печально покачала головой Роуз. – Но если бы тот женился на ней, мы взяли бы всех троих. И Клем, и его, и ребенка. Уильям бы в конце концов согласился. Тем летом с Таннерами была связана одна неприятная история: ограбление на фабрике. Младшего клерка тогда едва не забили насмерть. После этого он пролежал без сознания несколько недель, а полиция арестовала какого-то торговца, который случайно проходил мимо. Пришлось отпустить его, конечно, так как он был ни в чем не виноват. Исаак купил себе алиби, но люди знали, кого винить. Члены этой семьи умели уйти от наказания, когда его заслуживали. Старый Исаак был сущим дьяволом, и незадолго до того его уволили с фабрики в очередной раз. Я подозреваю, что он заставил Илая пойти с ним. Илай пытался забрать Клем в Суиндон, чтобы начать жизнь сначала, но ее корни были здесь, на этой земле, и она вернулась сюда без него. – Роуз пару секунд помолчала. – Люди считали Таннеров виновными в ее смерти, но семнадцать работников видели, как Исаак во время убийства спал на сеновале Обби Хэнкока, а Илай был в Суиндоне. Хотя он, конечно, не тронул бы и волоса на ее голове. Мы и не представить себе не могли, кто погубил мою девочку, пока не отыскалась кукла, которую ей дала Бетси. Дочь не расставалась с этим подарком после того, как вернулась из Суиндона. Мы знали, что кукла была при Клемми, когда с ней расправились, а потом исчезла. И вот вы ее нашли…

Ирен уловила запах, исходивший от старухи. Молоко, коровий навоз, давно не стиранная одежда и карболовое мыло. Ее скрюченные руки были безупречно чистыми.

– Нэнси говорит, вы живете на одной из окрестных ферм?

Роуз кивнула:

– На ферме Уиверн. Теперь ею занимается старшая дочь, Мэри, вместе со своим мужем Норманом. Мой Уильям давно мертв. С ним приключился удар вскоре после того, как нашей Клемми не стало. Он был плох уже после смерти нашего маленького Уолтера, который погиб при взрыве котла на тряпичной фабрике, но убийство Клемми окончательно доконало мужа, – проговорила она. – Так много близких ушло из жизни раньше меня, но я креплюсь. Не все люди моего возраста могут подниматься на здешние холмы, а я еще помогаю доить коров, – похвасталась старуха с оттенком мрачной гордости. – Семнадцатилетней девчонкой пришла я на ферму Уиверн и покину ее в гробу, в котором меня унесут на кладбище. Для меня это печальное место, ведь там лежат мой Уолтер, моя Клемми и мой Уилл.

– Почему вы хотели поговорить со мной, если не собирались выдавать Таннера? – спросила Ирен. Роуз подумала, прежде чем ответить. Ветерок трепал ее изношенную блузку, и Ирен обратила внимание, какая она худая. – Не хотите ли зайти внутрь и присесть? – предложила она, но Роуз покачала головой.

– Ноги моей больше не будет в этом доме, – сказала она. – Я не хочу вас обидеть, мэм. Видите ли, некоторые говорили, будто моя Клем тронутая. Они думали, что раз она все время молчит, значит туго соображает, и относились к ней так, словно она и человеком-то не была. Моя девочка и вправду отличалась от нас, она больше походила на птиц и пчел. Но она была умней многих, просто не такая, как все, – как и сын доктора. Его сразу сочли убийцей лишь потому, что он особенный. Люди становятся злобными, точно крысы, поедая своих слабых собратий. – Она покачала головой. – Моя Клем перевернулась бы в гробу от подобной несправедливости. Я приходила сюда, желая сказать: это не он. Но сами понимаете, я не могла отвести от него подозрение, не указав пальцем на истинного убийцу. Вот так-то, – пожала плечами старуха. – Илай приходил ко мне, после того как вы нашли куклу. Объяснил, что это значит, и рассказал, что собирается отомстить. С тех пор как полиция забрала сына доктора, я уговаривала Илая признаться, чтобы снять грех с души.

– Вы… вы знали, что Таннер задумал убить Алистера? И никому не сказали? – Ирен похолодела.

– Да, – подтвердила Роуз. – Скажите это полиции, и я буду все отрицать. Решат, что мой ум совсем затуманился от старости. Кровь за кровь. Ее смерть принесла много горя, и сердце Илая Таннера было разбито. Он ждал достаточно долго, чтобы заставить кого-нибудь заплатить за это.

– Но он убил не того. Пострадал хороший, безвинный человек! – всхлипнула Ирен. Ее глаза наполнились слезами негодования, и она смахнула их рукой. – Зачем было приходить и рассказывать мне все это? В конце концов, ваши слова ничего не меняют, – проговорила она.

Роуз Мэтлок медленно кивнула:

– Я хотела, чтобы вы поняли. Я сожалею о вашей потере. То, что произошло, кладет черное пятно на всех нас. Для некоторых людей горе становится ядом, медленно разъедающим душу. Надеюсь, с вами этого не произойдет. Но я хотела, чтобы вы поняли: у Илая не было выбора. Кто-то должен был заплатить.

– Да! Но только настоящий преступник.

Ирен внезапно почувствовала злость на эту стоящую перед ней костлявую женщину с ее ущербной логикой и вызывающим взглядом. Смерть Алистера, как сказала Пудинг, была совершенно бесполезной, и ее несправедливость казалась ошеломляющей.

– Я сожалею о вашей потере, – повторила Роуз, кивнув, как будто Ирен согласилась со всем сказанным. – Но само преступление произошло еще до вашего рождения, мэм. Со временем вы поймете.

* * *