Я никогда не била детей – максимум, пугала их этим. Может быть, ребята не видят разницы между угрозой и реальным действием? В конце концов – припомнила я, – со мной в детстве было именно так, а возможно, и не только в детстве. Все, что могло приключиться, если я нарушу мамин запрет, со мной так или иначе происходило, даже если я ничего и не нарушала. Слова вмиг переносили меня в будущее, и я вся горела от стыда, толком и не помня, в чем провинилась или какой запрет только намеревалась нарушить. Я вспомнила фразу, которую так часто повторяла мать. “Не трогай, не то руки отрежу!” – говорила она, если я прикасалась к ее швейным принадлежностям. Эти слова были длинными стальными ножницами, вылезавшими из ее рта: челюсти смыкались вокруг моих кистей – и вместо рук оставались только культи, зашитые иглой с шелковой нитью.

– Но Дин не вернется, – напомнила Рэйчел. – Никогда. Так что, если тебе нужен отец для Роуз, придется выбирать среди реально существующих людей. Хочешь слезть? – спросила она Амелию.

– Я никогда не давала вам пощечин.

– Да!

– Неправда!

Мы остановили качели и помогли девочкам спуститься. Роуз направилась к горкам, и мы все пошли за ней.

– Может быть, я говорила, что ударю. Но это же большая разница.

– Я знаю, ты пытаешься поддержать меня, – сказала я Рэйчел, пока мы помогали дочкам подняться по маленькой лестнице и скатиться с горки. – Потому что хочешь, чтобы я была счастлива, и я тоже этого хочу. Но мы с Гэбриелом просто друзья, и я не хочу разрушить нашу дружбу, обманув его и снова причинив ему боль.

– Я понимаю, – она печально вздохнула. – Только не забывай, что он лишь чудом до сих пор одинок и это ненадолго, так что не считай само собой разумеющимся, что он будет ждать вечно.

Нет тут никакой разницы, подумала я, и эта мысль меня напугала. Если я больше не чувствовала никакой разницы, если очутилась в потоке, который размывал все границы, то чем в итоге обернется этот жаркий день?

– Я и не хочу, чтобы он ждал. В прошлый раз из-за этого я чувствовала себя просто ужасно. Очень долго.

Рэйчел покачала головой.

– Даже когда я говорю, что ударю тебя, я же этого не делаю, – спокойно объяснила я Иларии, будто передо мной стоял экзаменатор и я своим хладнокровием и рационализмом хотела произвести на него хорошее впечатление. – Слово и действие – это разные вещи.

– Тебя не переспорить, да?

– Не на эту тему. Я буду готова, когда буду готова, и это время еще не пришло. Все будет так, как должно быть.

Рэйчел снова помогла Амелии подняться по лестнице.

И для вящей убедительности – скорее, чтобы убедить себя, а не Иларию, – я с силой залепила себе пощечину. А потом улыбнулась, и не только потому, что это внезапно показалось мне комичным, но и потому, что хотела показать им: в моей демонстрации не было угрозы, я просто веселилась. Это не помогло. Джанни сразу же юркнул с головой под простыню, а Илария удивленно посмотрела на меня глазами, полными слез.

– Иногда я думаю, что лишь божественное вмешательство заставит тебя впустить другого мужчину в твою жизнь.

– Может быть, – сказала я и крикнула девочкам: – Кто хочет мороженого?

– Мама, ты поранилась, – огорченно пролепетала она, – у тебя из носа течет кровь.

Роуз подбежала ко мне, чтобы я скорее посадила ее в коляску.



И правда, кровь капала на мою ночную рубашку; из‐за этого мне стало стыдно.



Шмыгая носом, я пошла в ванную и заперлась там, чтобы Илария не двинулась следом. Довольно, возьми себя в руки, у Джанни температура – делай что‐нибудь. Я остановила кровь, засунув в ноздрю кусок ваты, и принялась нервно рыться в аптечке, в которой вчера вечером навела порядок. Я искала жаропонижающее, думая тем временем: мне нужно принять успокоительное, со мной происходит что‐то ужасное, мне нужно расслабиться. Я чувствовала, что Джанни… мысли о Джанни, который лежал с температурой в соседней комнате, ускользали из сознания, я не могла сосредоточиться на его здоровье. Ребенок стал мне безразличен, словно я смотрела на его призрачную, туманную фигуру только краем глаза.

Прошло две недели, и тема Гэбриела больше не поднималась. Ни Рэйчел, ни мама ни разу его не упомянули. И он не звонил.

Я принялась искать таблетки для самой себя, но их нигде не было. Куда же они подевались? Я выбросила их в раковину вчера вечером, вдруг вспомнила я. Какая глупость! Тут мне пришло в голову принять горячую ванну, чтобы успокоиться, а потом еще и сделать депиляцию. Ванна расслабляет, мне нужно почувствовать вес воды на коже, не то я потеряю самое себя… Если я не возьму себя в руки, что будет с детьми?

Через месяц я начала задаваться вопросом почему. Наверное, я все же слишком много говорила о Дине во время нашего ужина в греческом ресторане?

Я не позволю Карле даже притронуться к ним – при этой мысли меня затрясло от отвращения. Как эта девчонка, по большому счету и сама еще ребенок, будет заботиться о моих детях? У нее же руки в сперме моего мужа, в сперме, породившей моих сына и дочь. Поэтому лучше эту парочку и близко не подпускать – ни ее, ни Марио. Нужно оставаться самодостаточной, ничего от них не принимать. Я стала набирать ванну; первые капли, ударившие в ее дно, гипнотический шум льющейся из крана струи.

Возможно.

Очередным вечером пятницы я снова зашла в «Блокбастер» после прогулки с Роуз и Зигги по Центральному парку. Там, как обычно, было людно, и я не могла не разглядывать других посетителей, размышляя, не наткнусь ли я на Гэбриела.

Отвлекшись от журчания воды, я взглянула в зеркало, которое висело сбоку. И увидела себя со всей невыносимой ясностью: спутанные волосы, ненакрашенные глаза, нос, раздутый из‐за почерневшей от крови ваты, лицо, перекошенное от усилия взять себя в руки, короткая, заляпанная ночная рубашка.

Я задумалась: как поступила бы, если бы встретила его? Может быть, на этот раз пригласила бы его к себе домой посмотреть что-нибудь вместе, когда Роуз уснет? Он жил всего в нескольких кварталах от нас. Казалось странным, что мы так и не сошлись, хотя бы как друзья.

Нужно срочно это исправить. Я принялась протирать лицо ватным диском, мне хотелось снова стать привлекательной – это было необходимо. Красота успокаивает, детям это тоже пойдет на пользу, Джанни обрадуется и быстрее поправится, да и мне полегчает.

Я взяла фильм с Розалиндой Рассел, прочитала описание и поставила его обратно на полку. Конечно, я вела себя нелепо, торча тут и пытаясь вызвать Гэбриела силой мысли. Он не появился. В конце концов я отстояла очередь и взяла напрокат три фильма.

Деликатное средство для снятия макияжа с глаз, питательное смягчающее молочко, увлажняющий тоник без спирта, тон, макияж. Что такое лицо без косметики? Краситься – значит прятаться, ничто так не маскирует, как макияж. Давай – вперед. Откуда‐то из глубин доносилось бормотание – голос Марио. Я окунулась в слова любви мужа – слова, сказанные много лет назад. Безмятежная и радостная птичка, порхающая по жизни, так он меня называл. Марио много читал, особенно классиков, у него была отличная память. С улыбкой он перечислял, что хотел бы быть бюстгальтером на моей груди, трусиками, юбкой, туфлей, обутой на мою ногу, водой, в которой я купалась, кремом, которым я натиралась, зеркалом, в которое я смотрелась. Вот так иронично этот инженер высмеивал мою страсть к красивым словам и хорошей литературе, очарованный, вместе с тем, дарованными ею образами, что готовы были обернуться страстью, которую он питал ко мне – к этой самой женщине в зеркале. Маске из тонального крема и помады с распухшим от ваты носом и вкусом крови во рту.

Мы вернулись домой, я искупала Роуз и прочитала ей сказку, а когда она наконец уснула, приготовила попкорн и включила первый цветной фильм Альфреда Хичкока «Веревка» – историю зловещего убийства среди студентов колледжа.

Ложась спать, я пожалела, что не выбрала что-нибудь поприятнее, потому что не могла перестать думать о мертвом теле, которое лежало в сундуке под буфетом, у всех под носом, пока они пробовали закуски. В ту ночь мне трудно было уснуть.

Я с отвращением отвернулась от зеркала – и как раз вовремя, потому что ванна наполнилась до краев. Закрыв кран, я опустила в воду руку: вода была ледяной, я даже не заметила, какой кран включила. Мое лицо скользнуло из зеркала прочь – оно меня больше не интересовало. Холодная вода напомнила о жаре Джанни, рвоте, головной боли. Что я искала, закрывшись в ванной? Аспирин. Я снова принялась рыться в аптечке, нашла таблетки и закричала, словно ища помощи:

– Илария? Джанни?

Глава 21

Глава 25. Оливия

Я так хотела услышать их голоса, но мне никто не ответил. Я бросилась к двери, попробовала ее открыть, но у меня ничего не получилось. Ключ, вспомнила я, однако повернула его направо, а не налево. Глубоко вздохнув, я восстановила в памяти нужное движение, правильно повернула ключ и вышла в коридор.

Сентябрьский воздух был прохладным и чистым тем утром, когда я впервые отвела Роуз в детский сад. Она была записана на три дня в неделю в центр в Гринвич-Виллидж, где обещали занятия творчеством, игры и песни. Я была рада, что она освоит новые социальные навыки, но, когда пришло время расставаться, она заплакала и вцепилась мне в ногу, и я почти передумала, решив, что она еще слишком маленькая. К счастью, вмешался учитель и заманил Роуз в класс обещанием научить ее рисовать пальцами. Убедившись, что с ней все в порядке, я отправилась в маленькую кофейню, в которой часто бывала, когда жила по соседству. Я взяла большой латте и маффин с шоколадной крошкой и уже собиралась уходить, когда наткнулась на старого знакомого.

Перед дверью я увидела Отто. Он лежал на боку, уронив голову на пол. При виде меня он и ухом не повел – не помахал хвостом и даже не пошевелился. Я хорошо знала эту позу, он так ложился, когда ему было плохо и хотелось внимания. Это была поза боли и печали, означавшая, что он жаждет участия. Глупый пес, теперь пришел его черед убеждать меня, что я источаю тревогу. Распространяю споры нездоровья по дому. Как такое возможно? Как давно это началось? Четыре или, может быть, пять лет назад? Поэтому Марио и увлекся маленькой Карлой?

– Оливия! Как ты?

Я поставила босую ногу на собачье брюхо и почувствовала, как его тепло разлилось по мне от ступни до самого паха. Я заметила, что из пасти Отто свисают клочья пены.

Это был Брендан, мой однокурсник. С модной стрижкой, в коричневой кожаной куртке и джинсах.

– Джанни спит, – шепотом сказала Илария из глубины коридора, – иди сюда.

– Да все в порядке, – ответила я, когда мы обнялись. – Рада тебя видеть. Что ты тут делаешь?

Переступив через собаку, я вошла в детскую.

– Работаю над сериалом для NBC, – объяснил он, когда мы вышли на тротуар. – Снимаем несколько сцен тут за углом. А ты?

– Ты такая красивая! – воскликнула Илария с восхищением и подтолкнула меня к спящему Джанни.

Я поправила сумочку на плече и указала в сторону центра.

На его лбу лежали три монеты; он, тяжело дыша, и в самом деле спал.

– Только что отвела дочь в детский сад.

Его щеки чуть порозовели.

– Монеты холодные, – объяснила Илария, – они уберут и жар, и головную боль.

– Ой… я слышал, что случилось с твоим мужем… сочувствую. Я хотел отправить открытку, но у меня не было твоего адреса.

Я махнула рукой.

То и дело она брала монету, опускала ее в стакан с водой, а затем, обсушив, снова возвращала на лоб брата.

– Да ладно, все нормально. Уже несколько лет прошло. Я в порядке. – Это был неловкий разговор, так что я сменила тему: – Я думала, ты уехал в Лос-Анджелес после выпуска?

– Когда проснется, пусть выпьет аспирин, – сказала я.

– Ну да. Работал над несколькими шоу для NBC, а потом им понадобился человек в Нью-Йорке, и я вызвался.

– Тебе это нравится?

Положив упаковку с таблетками на ночной столик, я вышла в коридор, чтобы хоть чем‐нибудь занять себя. Пора приготовить завтрак – точно! А вот Джанни придется поголодать. Стиральная машина. Нужно погладить собаку. Однако я заметила, что пес больше не лежал у двери ванной: вероятно, он решил прекратить распускать нюни печали. Тем лучше. Если мое плохое самочувствие не влияло на окружающих – людей и животных, значит, это нездоровье окружающих являлось причиной моего плохого самочувствия. Следовательно, подумала я так, будто в этом не было сомнений, нужно вызвать врача. Нужно позвонить.

– На сто процентов. А ты чем занимаешься?

– Только ребенком.

Он беспокойно переступил с ноги на ногу, будто не знал, что сказать в ответ. Я мысленно отругала себя за то, что сказала «только ребенком», будто это было не так важно, как то, чем занимался он.

Приказав себе не терять эту мысль и ухватившись за нее, как за развевающуюся по ветру ленточку, я с опаской направилась в гостиную. Меня удивил беспорядок на моем столе. Все ящики были открыты, там и сям валялись книги. Даже тетрадь, куда я вносила заметки для своей книги, почему‐то оказалась открытой. Пролистав последние страницы, я обнаружила переписанные моим убористым почерком отрывок из “Сломленной” и несколько строк из “Анны Карениной”. Однако я не помнила, когда я это сделала. Конечно, я часто переписывала отрывки из книг, но не сюда – я завела для этого отдельную тетрадь. Неужели у меня появились пробелы в памяти? Я совершенно не помнила, как подчеркнула красным вопросы, которые Анна задавала себе, перед тем как ее переехал поезд: “Где я? Что я делаю? Зачем?” Текст выглядел знакомым, но я не понимала, как он оказался в этой тетради. Я хорошо знала эти строки, потому что записала их вчера или позавчера? Но почему я этого не помню? Почему я записала их в эту, а не в другую тетрадь?

– Слушай, – сказал он, – я сейчас допью кофе и вернусь на площадку. Хочешь взглянуть на съемки? Могу устроить. Вдруг это тебя вдохновит?

Я постаралась не обидеться на его предположение, что я страдаю от недостатка вдохновения или мотивации. Роуз была центром моего мира. Она не давала мне скучать и вдохновляла меня, и мне нравилось быть матерью на полную ставку. Я была довольна своей жизнью.

Я села за письменный стол. Я должна была что‐то сделать, но никак не могла вспомнить, что именно. Все от меня ускользало, все было непрочным. В поисках опоры я уцепилась взглядом за свою тетрадь и красные линии под вопросами Анны. Я читала и перечитывала, но глаза бегали по словам, не схватывая сути. Со мной что‐то произошло. Начались какие‐то перебои в ощущениях и чувствах. Иногда я терялась, иногда пугалась. Например, вот эти слова: я не могла ответить ни на один вопрос, любой ответ мне казался абсурдным. Я заблудилась среди того, что делаю, где нахожусь. Я немела перед любым “почему”. И это все случилось за одну ночь. Может быть… не помню, когда точно… после долгого сопротивления и месяцев отрицания я узнала себя в этих книгах и сдалась, сломавшись окончательно. Я превратилась в сломанные часы, металлическое сердце которых еще билось, но которые показывали неверное время.

– Я бы хотела, – ответила я, взглянув на часы. – Но мне нужно переделать кучу дел, пока дочь в саду. Но спасибо за приглашение. Была очень рада тебя увидеть.

Глава 22

Его плечи слегка поникли, будто он был удивлен и разочарован тем, что я не ухватилась за возможность пойти с ним.

– Я тоже был рад тебя видеть.

Тут меня словно ударили по носу: я испугалась, что кровь пошла опять, но быстро сообразила, что это не тактильное ощущение, а просто отвратительный запах. По всей квартире распространялась ужасная тлетворная вонь. Я подумала, что Джанни действительно плохо, поднялась и направилась в детскую. Но ребенок еще спал, несмотря на то, что сестра с завидным упорством меняла монеты у него на лбу. Тогда я вернулась в коридор и осторожно двинулась к кабинету Марио. Дверь была приоткрыта, и я ступила внутрь.

Повисла еще одна неловкая пауза.

Запах шел отсюда – тут было просто нечем дышать. Отто лежал на боку под столом своего хозяина. Когда я приблизилась, его всего передернуло, как от судороги. Из пасти у него текла пена, но глаза по‐прежнему были добрыми, хотя и поблекли, будто кто‐то мазнул по ним канцелярским корректором. Сбоку от собаки расплывалось черноватое пятно – слизь с прожилками крови.

– Пока, Брендан, – наконец сказала я, и он вернулся в кофейню, а я пошла обратно к своей машине.

Первой моей мыслью было отступить, выйти из комнаты, закрыв за собой дверь. Я никак не могла решить, стоит ли мне принимать во внимание этот новый странный случай нездоровья в моем доме. Что тут вообще происходит? В конце концов я решила остаться. Теперь пес лежал неподвижно, опустив веки – судороги его больше не одолевали. Казалось, он совсем обессилел от последней конвульсии, будто у него кончился завод, как у старых железных игрушек, которые приходили в движение, стоило только нажать пальцем на рычажок.

– Может, он так пытался меня закадрить, – сказала я Рэйчел, разговаривая с ней по телефону в тот день.

Постепенно я привыкла к ужасному запаху в комнате, приспособившись к нему до такой степени, что через какое‐то время его пленка в нескольких местах прорвалась и я различила другой, еще более неприятный запах – запах Марио, который никуда не исчез и по-прежнему витал в кабинете. Сколько я уже сюда не входила? Нужно как можно скорее сказать ему, со злостью думала я, чтобы он наконец убрался из квартиры полностью, очистил от себя все углы. Как он мог, бросив меня, оставить повсюду запах своих пор, своего тела – настолько сильный, что он перебивал даже вонь Отто? Хотя – я это отлично понимала – именно запах Марио придал псу сил для того, чтобы открыть дверь кабинета и, разочаровавшись во мне, заползти под письменный стол в комнате, где память о хозяине ощущалась сильнее всего и сулила облегчение.

– Уверена, большинство женщин пошли бы на все, чтобы попасть на съемочную площадку и увидеть телезвезд, – ответила Рэйчел. – Этот его прием наверняка творит чудеса. Но ты не такая, как большинство женщин.

Я почувствовала себя униженной как никогда за последние месяцы. Неблагодарная скотина, я о нем заботилась, не бросила его, выводила на прогулки, а он, превратившийся теперь в сгусток боли и муки, приполз искать утешения среди запахов моего мужа – предателя и дезертира. Ну, так и оставайся же здесь, подумала я, поделом тебе. Я не знала, что с ним, меня это не касалось. Он был очередным неудачным следствием моего пробуждения, нелепым событием этого беспорядочного дня. Я уже было сердито попятилась к двери, как вдруг услышала за спиной голос Иларии:

– Не то слово, – я вздохнула. Роуз спала, так что я сидела на кухне с чашкой эрл грея. – Может быть, со мной что-то не так? Многие женщины в моей ситуации уже были бы открыты для отношений, да ведь? Прошло больше трех лет, а я веду себя так, будто все еще замужем. – Я вытянула руку и посмотрела на обручальное кольцо, которое так и не сняла.

– Откуда так воняет?

– Это ты сказала, что будешь готова, когда будешь готова, и что все будет так, как должно быть.

Затем она увидела Отто, распростертого под столом, и спросила:

– Я сказала это, когда все давили на меня, чтобы я сошлась с Гэбриелом.

– Ему тоже плохо? Он съел отраву?

– Никто на тебя не давил, – возразила Рэйчел. – Твоя мама пригласила его на ужин в благодарность за билеты на «Золушку». Вот и все.

– Какую отраву? – Я попыталась закрыть дверь.

– Хм. – Я покачала чайный пакетик вверх-вниз. – А почему он больше не звонит? Как раз с того ужина.

– Отравленный мясной шарик. Папа говорит, нужно быть внимательными. Их разбрасывает по парку наш сосед снизу – он ненавидит собак.

– А ты бы хотела, чтобы он позвонил? – спросила Рэйчел. – Кажется, ты была от его звонков не в восторге.

Она попробовала открыть дверь пошире, тревожась за Отто, но я ей помешала.

Я откинулась на спинку стула.

– С ним все в порядке, – сказала я, – у него только немного болит живот.

– Я не была готова к чему-то серьезному.

Она внимательно посмотрела на меня, так что я подумала даже, будто она хочет понять, говорю ли я правду. А затем спросила:

– А теперь готова?

– Можно я накрашусь, как ты?

– Этого я не говорила. Но иногда я думаю о нем. – Я выпрямилась, мне в голову пришла новая мысль. – Он с кем-то встречается? Поэтому не звонит и все перестали на меня давить?

– Нет. Смотри лучше за своим братом.

Рэйчел рассмеялась.

– Сама смотри, – резко бросила она и направилась в ванную.

– В сотый раз повторяю, никто на тебя не давил. Но раз уж ты спросила, да, он сходил на пару свиданий.

– Илария, не трогай мою косметику!

Мой желудок немного сжался.

– С кем?

Она ничего не ответила и скрылась из виду – я решила оставить все как есть и, не глядя больше в ее сторону, поплелась к Джанни. Я совершенно выбилась из сил, даже мой голос, казалось, звучал только в голове, не пробиваясь наружу. Убрав монеты, я коснулась ладонью детского лба. Он горел.

– Я ничего о ней не знаю, даже имени. Знаю только, что кто-то организовал им свидание вслепую.

– Кто?

– Джанни, – позвала я, но сын не проснулся или же притворился спящим. Он лежал с приоткрытым ртом, воспаленные губы были как красная рана, внутри которой блестели зубы. Я не знала, что делать с ребенком: потрогать или поцеловать еще раз его лоб или же осторожно встряхнуть, чтобы попробовать разбудить. Я отгоняла от себя мысль о степени тяжести его болезни: отравление, грипп, простуда от холодного питья, менингит. Все мне казалось одновременно возможным и невозможным, мне было трудно сформулировать гипотезы, расставить приоритеты, но главное, я никак не могла начать беспокоиться. Меня пугали мысли как таковые, мне хотелось от них избавиться, они казались мне заразными. Увидев, в каком состоянии находится Отто, я испугалась, что я и есть источник заразы – а значит, мне лучше избегать контактов и даже не прикасаться к Иларии. Самым правильным было бы вызвать нашего врача – старика-педиатра – и ветеринара. Я это уже сделала? Или только собиралась, а потом забыла? Нужно позвонить им немедленно – это правило, его следует соблюдать. Даже если мне и не нравится поступать так, как обыкновенно поступал Марио. Ипохондрик. Он всегда тревожился и звал врача по пустякам. Папа знает – мне об этом сообщили дети, – что сосед снизу разбрасывает по парку отраву; знает, что нужно делать при высокой температуре, при головной боли, при отравлении; знает, что нужно вызывать педиатра и ветеринара. Если бы он был здесь, встрепенулась я, первым делом он вызвал бы врача для меня. Но я тут же выкинула из головы эту мысль о заботливом муже – его‐то я ни о чем просить не собиралась. Теперь я брошенная жена с изношенным телом. Моя болезнь – это жизнь женщины, изжившей собственную полезность. Я решительно направилась к телефону. Позвонить ветеринару, позвонить врачу. Подняла трубку.

Уж точно не Рэйчел или Томас.

И тут же с досадой опустила ее.

– Кто-то из его школы, – сказала Рэйчел. – Может, один из учителей. Но не волнуйся, это не сработало.

Где мои мозги?

– И не думала волноваться, – ответила я, но и не особенно расстроилась, узнав, что ничего не вышло. – У него есть полное право встречаться с кем угодно, и у меня тоже. Если бы мне было интересно что-то такое, я бы именно так и поступила.

Возьми себя в руки, соберись.

Рэйчел рассмеялась в трубку.

Из трубки раздавался все тот же свист: гудка не было. Я это знала, но притворялась, что не знаю. Или же не знала, моя память утратила цепкость, и я больше не могла усваивать и запоминать информацию, но притворялась, что могу, увиливая от ответственности за детей и собаку с хладнокровным видом человека, который знает, что делает.

– Конечно. Слушай, мне нужно идти. Я даже не начинала собирать вещи в поездку, и Амелия только что проснулась.

Вновь подняв трубку, я набрала номер педиатра. Ничего – только свист. Став на колени, я принялась искать под столом телефонную розетку: вынула вилку, затем снова вставила. Опять взялась за трубку – свист. Набрала номер – свист. Тут и я принялась настойчиво свистеть в трубку, будто мое дыхание могло вытеснить посторонний шум из проводов. Безрезультатно. Оставив в покое телефон, я нехотя вернулась в коридор. Кажется, я никак не могла осознать, что надо сконцентрироваться и сделать хоть что‐нибудь: Джанни заболел, Отто тоже. Мне нужно отыскать путь к чувству тревоги за них, понять, что это такое. Я стала прилежно загибать пальцы. Раз – в гостиной не работает телефон; два – в детской лежит ребенок, у него высокая температура, и его тошнит; три – в кабинете Марио в ужасном состоянии валяется пес. Не стоит беспокоиться, Ольга, не нужно торопиться. Будь внимательна, в спешке ты можешь забыть собственную руку, собственное слово, какую‐то мысль. Или обрушить пол – и детская навсегда отделится от гостиной. Хорошенько встряхнув Джанни, я cпросила:

– Дай мне знать, если нужно отвезти вас в аэропорт, – предложила я. – Я не против, мне все равно делать нечего.

– Ты как?

– Спасибо, но Томас уже заказал машину. Если что, позвоню тебе из Атланты. Томас будет занят на конференции, и я могу заскучать.

Ребенок открыл глаза:

– Уверена, вы прекрасно проведете время.

Вечером я смотрела «Сайнфелд»[9], когда почувствовала неясную боль в правой части живота. Я подумала, что это как-то связано с тем, что я мало ела, так что заставила себя пожарить тост и проглотить его.

– Позвони папе.

Ну сколько можно твердить об этом бесполезном отце?!

К полуночи боль усилилась, и я начала беспокоиться. Я заглянула к Роуз. Она мирно спала в кроватке, и это заставило меня задуматься: что, если со мной что-то серьезное и я потеряю сознание или упаду замертво? Что, если я смертельно больна? Мама в Европе, Рэйчел и Томас в Атланте. Кто присмотрит за Роуз?

– Я тут, не волнуйся.

Когда боль стала настолько невыносимой, что меня вырвало в туалете, я решила, что нужно ехать в больницу. Я достала адресную книгу из ящика стола и в панике листала страницы, пока не нашла номер телефона Гэбриела. Он ответил после второго гудка.

– Да, но позвони папе.

– Алло?

– Гэбриел? Это Оливия. Прости, что беспокою в такое время, но я в безвыходном положении. – Я схватилась за живот и согнулась пополам от боли.

Папы, который всегда знал, что нужно делать, нет: он ушел. Придется выкарабкиваться самим. Однако телефон не работал – не было гудка. Да и я, наверное, куда‐то ухожу, вдруг совершенно четко поняла я. Ухожу в неизведанное – туда, откуда не возвращаются. Ребенок это заметил, он тревожился не столько из‐за своей головной боли и высокой температуры, сколько из‐за меня. Из-за меня.

– В чем дело? – обеспокоенно спросил он.

Это меня потрясло. Нужно сосредоточиться, остановиться на краю пропасти. Я заметила на столе железную скрепку для бумаг. Взяла ее и зажала ею кожу на правой руке: может, из этого выйдет толк. Хоть что‐нибудь будет меня держать.

– Не знаю, но у меня ужасно болит живот. Я не знала, кому еще позвонить.

– Я сейчас вернусь, – сказала я Джанни. Он немного привстал, чтобы получше меня разглядеть.

– Тебе нужно в больницу? – спросил он.

– Что у тебя с носом? – спросил он. – Из-за ватки тебе больно, выкинь ее. И зачем тебе скрепка на руке? Побудь со мной.

– Да. Но мамы нет дома, и сейчас полночь. Я боюсь брать с собой Роуз, вдруг у меня что-то серьезное вроде аппендицита и меня госпитализируют. Ты всего в нескольких кварталах отсюда, и я подумала, может быть…

Он внимательно смотрел на меня. И что же он видел? Ватный тампон и скрепку. Ни слова о макияже – он не находил меня красивой. Мужчины – и большие, и маленькие – не ценят настоящую красоту, они пекутся только о своих потребностях. Конечно же, придет черед, и он захочет любовницу отца. Скорее всего. Выйдя из детской, я направилась в кабинет Марио. Поправила металлическую скрепку. Неужели Отто отравили? Неужели это сделал Каррано?

– Как давно ты мучаешься?

– Это началось вечером, после того, как я уложила Роуз.

Пес лежал все там же – под столом хозяина. От смрада было не продохнуть: ко всему прочему добавилась еще и диарея. Но теперь он находился в комнате не один. За письменным столом во вращающемся кресле моего мужа сидела в серо-голубом полумраке женщина.

– Тебе обязательно нужно обследоваться, – сказал он. – Я сейчас приеду.

– Спасибо, – я положила трубку и стала ждать.

Глава 23

– Может, стоит вызвать «скорую»? – предложил Гэбриел, когда вошел и увидел, как я морщусь и корчусь.

Босые ноги попирают тело Отто. Лицо зеленоватого оттенка. Брошенная жена с площади Мадзини, бедняжка, как называла ее моя мать. Она осторожно пригладила руками волосы, будто пытаясь причесаться, и поддернула лиф своего вылинявшего платья – слишком уж глубоким был вырез. Видение продолжалось ровно столько, сколько потребовалось мне, чтобы перестать дышать, а затем исчезло.

– Такси будет быстрее, – ответила я. – Мне просто в отделение неотложной помощи.

– Хочешь, я поеду с тобой? Я мог бы взять с собой Роуз и присмотреть за ней там.

Плохой знак. Я испугалась, чувствуя, что этот жаркий день толкает меня туда, куда мне совсем не хотелось идти. Если бедняжка действительно была в этой комнате, подумала я, тогда я – восьмилетняя девочка. Или того хуже: если та женщина была здесь, то девочка восьми лет, которая мне теперь совсем чужая, берет надо мной, тридцативосьмилетней женщиной, верх, навязывая мне свое время и свой мир. Эта девочка хорошо поработала, чтобы выбить у меня почву из‐под ног и заменить ее своей. И это только начало: если я помогу ей, если откажусь от себя, то сегодняшний день и мой дом откроются для множества разных времен, для уймы разных пространств, людей, вещей, для различных ипостасей меня самой. Я одновременно буду играть все роли, принимать участие во всех событиях, снах, кошмарах, и это приведет к тому, что я уже никогда не смогу выбраться из лабиринта.

– Нет. Здесь ей будет лучше. – Я показала ему, чем кормить Роуз, если она вдруг проснется и проголодается. – Можешь спать в моей кровати.

Но я не столь наивна, я не дам этому совершиться. Нужно не забывать, что хотя та женщина за столом и плохой знак – это всего лишь знак. Ольга, опомнись! Ни одна женщина из плоти и крови не смогла бы забраться целиком в твою детскую головку тридцать лет тому назад, и ни одна женщина из плоти и крови не смогла бы сейчас, вся целиком, выйти оттуда. Человек, которого я только что видела за письменным столом Марио, это то, что рисует мое воображение, когда я слышу: женщина, женщина с площади Мадзини, бедняжка. Вот этого и нужно держаться: собака жива… пока еще; а бедняжка мертва – утонула тридцать лет назад; да и я уже, три десятилетия как, не восьмилетняя девочка. Чтобы напомнить себе об этом, я до боли укусила себя за палец. А потом нырнула с головой в зловоние, исходившее от больной собаки. Ничто другое меня больше не интересовало.

– Ни о чем не беспокойся, – ответил он. – Я возьму на завтра выходной на случай, если тебя положат в больницу.

Я опустилась на колени рядом с Отто. Его сотрясали конвульсии. Бедный пес походил на марионетку в руках кукловода-страдания. Что было у меня перед глазами? Сжатые челюсти и клочья густой пены. И еще судороги, которые показались мне наконец куда более материальными, чем укус пальца или скрепка на руке.

– Ты уверен?

Я должна что‐то сделать, подумала я. Илария права, Отто отравили, и это моя вина – это я недоглядела.

– Да, это не проблема. Они найдут замену.

Однако такая мысль никак не могла разместиться в моем обычном голосе. Я ощущала ее в горле, я будто бы озвучивала ее внутри себя: какая‐то ребяческая интонация, одновременно и взрослая, и подчеркнуто инфантильная – тон, который я всегда ненавидела. У Карлы был как раз такой голос, я это хорошо помнила: ей было пятнадцать, а казалось, что шесть. Может быть, она разговаривает так и сейчас. Сколько женщин не в силах отказаться от того, чтобы говорить фальшивым детским голоском? Я никогда так не поступала, лет с десяти я старалась изъясняться как взрослая. Даже во время секса я никогда не изображала из себя малолетку. Женщина должна быть женщиной.

– Большое спасибо, Гэбриел. Не могу передать, как я тебе благодарна.

– Иди к Каррано, – посоветовала мне с сильным неаполитанским акцентом бедняжка с площади Мадзини – в этот раз она появилась в углу возле окна, – пусть он тебе поможет.

Он проводил меня до лифта и нажал кнопку «вниз». Двери тут же открылись, и я вошла внутрь.

Тут я не сдержалась и голосом маленькой девочки, попавшей в беду и не ведающей, чем все обернется, пожаловалась:

– Я позвоню, как только узнаю, что со мной, – сказала я и не смогла выговорить больше ни слова, так мне было больно. Двери лифта захлопнулись.

– Каррано отравил Отто. Он угрожал Марио. Самые безобидные люди порой творят ужасные вещи.

Шесть часов спустя я позвонила ему из автомата в больнице. Гэбриел ответил сразу, будто ждал у телефона.

– Эти люди делают и добро, моя девочка. Иди, в доме, кроме него, никого нет – он поможет тебе.

– Оливия?

– Да, это я. Со мной все в порядке, я еду домой. Роуз уже проснулась?

Глупость какая, и зачем я только с ней заговорила? Прямо‐таки диалог получился! Это как писать книгу и держать в голове образы персонажей. Но я‐то ничего не писала, и я не сидела под столом своей матери, рассказывая себе историю бедняжки. Я говорила сама с собой. Да, вот так все и начинается: ты отвечаешь на слова своего мнимого собеседника. Это ошибка. Мне нужно крепко держаться за вещи, принять их прочность, поверить в их неизменность. Та женщина живет только в моих детских воспоминаниях. Мне не нужно ее бояться, но и не нужно бросать ей спасательный круг. Мы до самой смерти храним в памяти и живых, и мертвых. Надо просто знать меру: в частности, никогда не разговаривать со своими собственными словами. Дабы понять, кто я и где я, я запустила обе руки в шерсть Отто – он был горячий, как батарея. Стоило мне к нему притронуться, погладить его, как он вздрогнул, поднял голову, вытаращил белые глаза и, роняя на меня хлопья пены, злобно зарычал. Испугавшись, я отстранилась. Собака не хотела моего участия, будто я была недостойна облегчить ее агонию.

– Нет, она еще спит. Но что случилось? Что это было?

– Что-то под названием миттельшмерц, – объяснила я.

Женщина сказала:

– Миттельшмерц? В жизни не слышал.

– Поторопись! Отто при смерти.

– Я тоже. Но это как-то связано с овуляцией, когда жидкость из яичника попадает в брюшную полость, что и вызывает боль. В моем случае очень сильную. Но это как-то… само решилось.

Глава 24

Гэбриел на мгновение замолчал.

– Они уверены, что все в порядке? Надеюсь, они не упустили что-то более серьезное?

– Я тоже об этом подумала. Но они сделали все виды тестов, врач назначил анализ крови и сделал УЗИ. И даже тест на беременность. Я настаивала, что в этом нет необходимости, потому что я абсолютно точно не беременна. Угадай, что сказал врач.

– Что?

– Он спросил, есть ли у меня матка. Я ответила, что есть, и он сказал: «Тогда делаем тест на беременность».

Гэбриел тихонько усмехнулся.

– Думаю, им нужно было проверить все варианты. Но раз тебе лучше и они уверены, что это не что-то другое…

– Да, мне лучше, – сказала я. – Боль начала отступать примерно через час после того, как я приехала в больницу, но анализы все же сделали. Я была уверена, что это аппендицит. Я так рада, что сейчас не в хирургии.

– Я тоже. – Он вздохнул с облегчением. – Значит, ты сейчас вернешься домой?

– Да, – ответила я. – Я возьму такси, увидимся минут через пятнадцать.

В половине седьмого утра я вошла в квартиру и почувствовала аромат свежесваренного кофе. Гэбриел был на кухне, помешивал что-то на плите. Услышав, что я вошла, он пошел встречать меня у двери вместе с Зигги.

– Добро пожаловать домой.

– Спасибо. – Я погладила Зигги по голове. – Не знаю, что бы я без тебя делала. Наверное, взяла бы Роуз с собой в больницу, что было бы непросто.

Он положил руки мне на плечи.

– Хочешь есть? Я варю овсянку.

– Хочу. И звучит прекрасно. – Я повесила сумочку и куртку в шкаф в прихожей и присоединилась к Гэбриелу и Зигги на кухне. – Ты еще можешь успеть на работу, – заметила я, взглянув на часы на микроволновке.

Он покачал головой.

– Нет, они уже договорились о замене, так что я просто возьму выходной. Ты, наверное, устала. Всю ночь не спала.

– Вид у меня, наверное, – краше в гроб кладут, – ответила я, тщетно пытаясь привести волосы в порядок. Он подошел к холодильнику и достал молоко.

– Садись. И как поешь, ложись спать, а я побуду здесь, пока ты не проснешься.

Мне было приятно и в то же время не по себе, потому что я не привыкла, чтобы кто-то заботился обо мне. Всегда были только мы с Роуз, и это я заботилась о нас обеих.

– Ты уверен? Мне кажется, я и так сильно тебя побеспокоила.

– Уверен, – ответил он. – Кстати, ты ведь говорила, что Роуз сегодня идет в детский сад? Я мог бы отвести ее туда, пока ты спишь. Только скажи, куда и к какому времени.

– Боже мой! – Я зевнула. – Ты просто космос.

Он рассмеялся и подал мне овсянку.

– Хочешь черники или банан?

– И то и другое было бы великолепно.

– Будет сделано. – Он очистил банан, нарезал его, посыпал мою порцию свежей черникой, полил молоком и поставил на стол передо мной.

– Что еще тебе нужно? Ложка? Одну секунду…

В этот момент мы услышали в коридоре топот маленьких ножек. Роуз в розовой ночной рубашке с единорогом появилась в дверях кухни, протирая глаза. Она посмотрела на Гэбриела, и ее губы слегка приоткрылись.

– Доброе утро, мисс Роуз, – дружелюбно сказал он. – И вам тоже доброе утро, мистер Барни.

– Мы только проснулись, – сообщила Роуз, почесывая попу.

– Я вижу, – ответил Гэбриел. – День будет чудесный. Барни любит овсянку?

Роуз забралась на стул напротив моего.

Я поднялась и быстро вышла из кабинета, закрыв за собой дверь. Я почти бежала, чтобы ничто не смогло меня остановить. Ольга твердым шагом идет по коридору, по гостиной. Теперь она полна решимости и все уладит, даже если маленькая девочка в ее голове нашептывает елейным голоском: “Илария взяла твою косметику, что она там вытворяет в ванной? В этом доме не осталось ни одной твоей вещи: девчонка все берет без спросу, иди и отшлепай ее!” Тем не менее я сразу сбавила шаг: меня раздражало возбуждение – если мир вокруг ускорялся, то я замедлялась. Ольга до ужаса боится действовать быстро, ее пугает, что стремительность реакции, скорые шаги и жесты проникнут в мозг, она не выносит внутреннего докучливого гула, пульсирующих висков, легкой тошноты, холодного пота, маниакального постоянного ускорения. Поэтому никакой спешки: спокойствие и расслабленная или даже вялая походка. Я поправила скрепку, чтобы она сильнее впилась в руку и помогла мне отделаться от этого третьего человека – от Ольги, которая куда‐то торопилась, – и я вновь бы стала собой. Я подойду к бронированной двери, я знаю, кто я такая, я контролирую свои действия.

– Мы любим хлопья.

– Ладно. – Гэбриел повернулся ко мне. – У нас есть хлопья?

С набитым овсянкой и черникой ртом я указала на полку над посудомоечной машиной.

Я все помню, думала я. Я не из тех, кто не помнит даже собственного имени. Я его помню. Тут я подумала про двух рабочих, что устанавливали дверь, молодого и пожилого. Кто же из них мне говорил: “Осторожнее с замком, синьора, не нужно применять силу, осторожнее с ключами – механизм очень капризный”? У них обоих был такой хитрый вид. Все эти намеки – ключ вертикально, ключ горизонтально… хорошо еще, что меня этим не проймешь. Даже после всего того, что сделал со мной Марио, после его оскорбительного ухода, которому предшествовало многолетнее предательство, я по‐прежнему оставалась собой, я стойко выдерживала сумятицу последних месяцев – здесь, посреди этой жары – и противилась многочисленным превратностям судьбы. Это значит, что то, чего я боялась с детства – вырасти и превратиться в бедняжку (а этот страх жил во мне все эти тридцать лет), – не случилось, я хорошо справлялась, даже очень хорошо, я крепко держала в руках все нити своей жизни. Молодец, Ольга, несмотря ни на что, ты себя не потеряла.

– Там.

– Ясно.

Перед бронированной дверью я остановилась так резко, будто и в самом деле бежала. Ну ладно, попрошу помощи у Каррано, даже если он и отравил Отто. Выбора у меня нет, мне нужно воспользоваться его телефоном. А если он попробует снова отыметь меня, снова засунуть в мою задницу свой член, я откажу: момент прошел, я здесь только потому, что дома сложилась чрезвычайная ситуация, пусть не строит иллюзий. Я скажу ему это сразу, чтобы он и думать не смел, будто я вернулась за этим. Свой шанс он упустил: бог, конечно, троицу любит, но у нас и второго раза не будет. Тем более что и в первый раз он кончил в презерватив, скотина.

Мы наслаждались завтраком, Гэбриел спросил Роуз, нравится ли ей в детском саду. Она показала ему свои рисунки на холодильнике.

Я сразу, даже не попытавшись, поняла, что дверь не откроется. И когда я вставила ключ и постаралась его повернуть, то, что я почувствовала минуту назад, произошло на самом деле – ключ не поворачивался.

– А сегодня пойдем? – спросила она.

– Я бы тебя отвез, – ответил Гэбриел. – Если твоя мама не против. – Он посмотрел на меня, и я воодушевленно кивнула.

Меня охватила паника – реакция самая что ни на есть неподходящая. Я надавила сильнее, судорожно вертя ключ то влево, то вправо. Безрезультатно. Я попробовала вытащить его, но и это не получалось, он сидел в замочной скважине как влитой! Я стала бить в дверь кулаками, попыталась подналечь плечом, затем снова взялась за ключ, мое тело вдруг проснулось – я была вне себя от отчаяния. Остановившись передохнуть, я заметила, что вся вспотела. Ночная рубашка прилипла к телу, а зубы выбивали дробь. Мне было нестерпимо холодно в этот жаркий день.

– Думаю, это отличная идея. Роуз, ты покажешь Габриэлу, как пристегнуть тебя к автокреслу?

Она кивнула.

Я опустилась на пол: требуется все обдумать. Рабочие мне сказали, что с замком нужно обращаться осторожно, иначе его можно сломать. Но сказали это таким тоном, каким мужчины обычно подчеркивают свое превосходство. В первую очередь – сексуальное. Я вспомнила, как ухмылялся тот, что постарше, когда протягивал мне свою визитку на случай, если мне понадобится его помощь. Я‐то знала, с каким замком он хотел мне помочь, уж точно не с тем, что в бронированной двери. Итак, подумала я, в его словах не было никакой технической информации, он использовал профессиональный жаргон для своих пошлых намеков. А это на самом деле означает, что мне нужно выбросить из головы все предупреждения – я не должна бояться, что с дверным механизмом что‐то не так. Забудь слова тех двух пошляков, прочисти мозги. Успокойся, наведи порядок в голове, заделай смысловые дыры. Взять, к примеру, случай с собакой: ну почему именно яд? Отбрось слово “яд”. Я видела Каррано вблизи – мне стало смешно при мысли о нем, он не тот тип, что будет готовить тефтельки со стрихнином; возможно, Отто просто съел что‐то испорченное. Стоит запомнить слово “испорченное”, зафиксировать его в памяти. Надо заново переосмыслить все события сегодняшнего дня с самого момента моего пробуждения. Подумать о конвульсиях Отто, не покидая при этом пределы правдоподобия; да и остальные происшествия стоит переоценить. И переоценку следует начать с себя. Кто я? Женщина, которая уже четыре месяца живет в напряжении, в плену страданий; уж точно не колдунья, которая от отчаяния рассеивает по дому заразу, чтобы занемог старший ребенок, чтобы сдох пес, чтобы сломался телефон, чтобы заел механизм бронированной двери. Пора пошевеливаться. Дети еще ничего не ели. Да и мне нужно позавтракать, помыться. Время бежит. Отделить цветное от белого. У меня закончилось чистое нижнее белье. Простыни перепачканы рвотой. Пропылесосить. Убрать квартиру.

– Прекрасно! – Гэбриел выставил ладонь вперед, давая пять. Роуз хлопнула по ней своей маленькой ладошкой и очаровательно захихикала.

После завтрака Роуз пошла в гостиную играть с куклами, а Гэбриел повернулся ко мне.

– Во сколько нужно ее забрать?

Глава 25

– В полдень.

– Она спит днем?

Я поднялась, стараясь не делать резких движений. Уставилась на ключ, как на надоедливого комара, которого нужно прихлопнуть. Затем решительно протянула правую руку и снова приказала пальцам сделать вращательное движение влево. Ключ не шелохнулся. Я попыталась потянуть его назад в надежде, что он хоть чуточку сместится и станет в нужное положение, но он не сдвинулся и на миллиметр. Казалось, это и не ключ вовсе, а латунный нарост – темный выгиб на двери.

– Да, после обеда, около двух часов.

Я осмотрела створки. Гладкие, зацепиться не за что, только за блестящую ручку. Массивный монолит на массивных петлях. Бесполезно, открыть его можно, только повернув этот чертов ключ. Я изучила круглые пластины обоих замков, ключ торчал в нижнем из них. Пластины были прикручены четырьмя маленькими шурупами. Я догадывалась, что далеко не продвинусь, даже если их откручу, но этот процесс поможет мне не пасть духом.

Какое-то время мы наблюдали за ней в гостиной, потом Гэбриел сказал:

– Может, я соберу ланч и после садика мы с Роуз и Зигги сходим в парк на пикник? А ты бы пока поспала.

Я отправилась в кладовку за ящиком с инструментами и приволокла его к двери. Хорошенько порывшись в нем, я так и не нашла подходящей отвертки – они все были слишком большими. Поэтому принесла из кухни нож. Выбрав шуруп наугад, я вставила кончик лезвия в крошечное крестообразное отверстие: не попав в паз, нож сразу же соскочил. Взяв в руки самую маленькую отвертку, я попробовала просунуть ее под латунную пластинку нижнего замка – еще один бесполезный маневр. После нескольких попыток я оставила эту затею и вернулась в кладовку. Медленно, чтобы внимание не рассеивалось, я стала искать какой‐нибудь прочный предмет, чтобы как рычаг засунуть его под дверь и попробовать снять одну из створок с петель. Признаюсь, я и сама ни на секунду не верила в эти сказки – ни в то, что найду подходящую вещь, ни в то, что у меня хватит сил сотворить задуманное. Но мне повезло, я нашла острый, не слишком длинный железный стержень. Я вернулась в прихожую и попробовала подсунуть его острым концом под дверь. Но щели там не было, створки плотно прилегали к полу; да и вообще, сообразила я, даже если бы мне это удалось – места сверху было явно недостаточно, чтобы снять дверь с петель. Я выпустила из рук железную палку, она упала на пол с гулким стуком. Я не знала, что еще предпринять. Из-за своей глупости я превратилась в узника в собственном доме. Впервые за день я почувствовала, как глаза застилают слезы, но меня это не расстроило.

Я ахнула от восторга.

– Боже мой. Звучит просто божественно, потому что мои веки сейчас как наждачная бумага.

Глава 26

– Тогда немедленно ложись спать.

Я уже совсем было собралась расплакаться, когда Илария, вероятно, подкравшись ко мне на цыпочках, спросила:

– Хорошо. Только одену Роуз и провожу тебя. – Я поднялась из-за стола. – Роуз, пойдем чистить зубки и собираться.

– Что ты тут делаешь?

– Хорошо! – Она вскочила на ноги. Когда я вела ее в ванную, Гэбриел уже убирал со стола и наводил порядок в кухне. Я не могла выразить словами, как я была ему за все это благодарна.

Я проснулась, услышав в гостиной тихий голос Роуз. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что Гэбриел отвез ее в сад, а потом на пикник. Сколько же было времени? Я взглянула на будильник и увидела, что уже без пятнадцати два. Должно быть, они только что вернулись домой.

Естественно, это был лишь предлог, чтобы я обернулась и взглянула на нее. Я так и поступила, и меня передернуло от омерзения. Илария напялила мои вещи, накрасилась, нацепила на голову старый, подаренный отцом блондинистый парик. На ней были мои туфли на каблуках и голубое платье, которое стесняло ее движения, свисая с плеч длинным шлейфом. Лицо превратилось в размалеванную маску: тени на веках, румяна, помада. Она стала похожа на старую карлицу – одну из тех, что в детстве моя мать видела на канатной дороге в Вомеро. Они были близняшками, совсем одинаковыми, им было лет под сто, рассказывала мать. Они входили в кабину и, не говоря ни слова, начинали бренчать на мандолинах. Их волосы были как пакля, глаза сильно накрашены, а на морщинистых лицах выделялись красные щеки и напомаженные губы. Закончив представление, они не раскланивались, а показывали язык. Я никогда их не видела, но рассказы взрослых были для меня как объемные картинки: две старые карлицы прочно, как живые, засели в моей голове. Илария, стоявшая сейчас передо мной, казалось, явилась прямиком из тех историй моего детства.

Заметив отвращение, которое, должно быть, отразилось у меня на лице, девочка растерянно улыбнулась и, сияя глазами, сказала, точно оправдываясь:

Я уже хотела вскочить с кровати и вновь взвалить на себя материнские обязанности, потому что у меня плохо получалось отключать «режим мамы». Но когда я услышала, как Роуз тихо болтает с Гэбриелом – будто он уже научил ее говорить тише, – я решила снова опустить голову на подушку и немного расслабиться.

– Мы с тобой похожи.

Через пятнадцать минут я окончательно проснулась, встала и пошла к ним – все еще в той одежде, в которой ездила в больницу. Роуз и Гэбриел сидели на диване в гостиной, держа на коленях большую книжку с картинками. Зигги растянулся на полу перед кофейным столиком. Увидев меня, Роуз вскочила на ноги.

– Мама! – Она подбежала ко мне и обняла мои колени. – У нас был пикник. Зигги гонялся за фрисби!

Мне не понравились ее слова, я вздрогнула. В одну секунду тот крохотный клочок твердой земли, который, казалось, я только что обрела, вновь ушел у меня из‐под ног. Что значит – мы похожи? Сейчас я хотела быть похожей только на саму себя. Я не могу, не должна думать, что превратилась в карлицу с фуникулера. От одной мысли об этом у меня закружилась голова и я почувствовала дурноту. Все снова рассыпается на части. Может быть, думала я, Илария вовсе не Илария. Может быть, передо мной стоит женщина из Вомеро, внезапно появившаяся здесь, как та бедняжка-утопленница с Капо Мизено. А может быть, и нет. Может быть, это я давным-давно обернулась одной из старух, бренчавших на мандолине: Марио обо всем догадался и бросил меня. Сама того не замечая, я превратилась в одну из них, в персонаж из моих детских фантазий, а Илария теперь напоминает, кто я есть на самом деле: она пытается, накрасившись, уподобиться мне. Вот она, реальность, скрытая от меня столько лет. Я больше не была собой, я стала другой – как и боялась с самого утра, как боялась уже давно. Сопротивляться бессмысленно, я растеряла себя именно в тот момент, когда изо всех сил старалась не растеряться. Я не стою больше у входа в собственную квартиру, у железной двери, где идет схватка с непослушным ключом. Я только притворяюсь, что я здесь, как в детской игре.

– Как чудесно, – ответила я и посмотрела на Гэбриела. – Еще раз спасибо, что провел с ней день.

Сделав над собой усилие, я схватила Иларию за руку и потащила по коридору. Она сопротивлялась, хотя и слабо, выворачивалась, потеряла сначала туфлю, потом парик. И наконец заявила:

– Мне было только в радость. Мы отлично провели время, да, Роуз?

– Ты злая! Я тебя ненавижу!

Она вновь вскарабкалась на диван и прижалась к Гэбриелу.

Распахнув дверь ванной комнаты и не взглянув в зеркало, я дотащила ее прямо до наполненной до краев ванны. Одной рукой я взяла Иларию за шею и окунула ее голову в воду, а другой принялась энергично отмывать ее мордашку. Реальность, одна лишь реальность – без прикрас. Мне просто необходимо это сейчас, чтобы спастись, спасти своих детей, собаку. Нужно навязать себе роль спасительницы. Ну вот, чистая! Я вытащила ребенка из воды – фонтан брызг полетел мне в лицо. Жадно хватая ртом воздух, Илария прокричала: