– Сюзанна? – позвала меня Мария. – Это ты?

Нет, выбрасывать письмо бессмысленно. Так Зайденштикер еще, чего доброго, явится сюда сам. Мне оставалось надеяться только на то, что он не захочет на мне жениться. В конце концов, купец не обращал на меня особого внимания за ужином, да и утром попрощался со мной довольно-таки прохладно.

– Кто это приходил? – с любопытством спросила Мария, когда я села рядом с ней на табурет у очага.

– Конный гонец из Страсбурга.

– Наверное, привез весточку от того богатого купца?

Я кивнула, глядя на свиток в своих руках.

– Это же замечательно, Сюзанна! Я уверена, он пишет, что хочет на тебе жениться! – просияла она.

В этом-то и заключалась разница между Марией и Эльзбет. Как моя будущая невестка могла так радоваться и улыбаться, когда я уже давно рассказала ей, что не хочу выходить замуж в Страсбург?

Отважившись, я развязала узел на ленте, перевязывавшей свиток.

– Вот сейчас и узнаем.

– Ты читать умеешь?

– Немного.

Сердце выскакивало у меня из груди, когда я открыла письмо и принялась с трудом разбирать вычурный почерк Зайденштикера.

«Приветствую Вас и желаю Вам всего самого лучшего, мой дорогой друг и коллега по цеху Миттнахт! Или, быть может, следовало бы мне написать Вам… мой дорогой будущий тесть? По сердцу пришлась мне Ваша милая дочь Сюзанна. Она, мнится мне, умна и понятлива, и сдержанность ее приятна мне. И ко всему – красавица.
Ежели Вы по-прежнему готовы выдать Вашу дочь за меня, нам следует как можно скорее приступить к подробному обсуждению условий предстоящей свадьбы. И потому я был бы готов на Троицу навестить Вас в Селесте. Я надеюсь остановиться на постоялом дворе подле Ваффлерхофа, чтобы не причинять вам хлопот. Прошу Вас поскорее передать мне ответ, отправив ко мне гонца из вашего родного города. Услуги сего гонца, разумеется, оплачу я сам.
Милостью Божьей,
Страсбург,
День святого Марка[118] anno domini[119] 1485.
Симон Зайденштикер,купец»

У меня голова закружилась. Как неверно я оценила ту нашу первую встречу! Так значит, я «пришлась ему по сердцу», да еще и моя «сдержанность» ему понравилась! Только ради папы я вела себя приветливо с этим странным костлявым человеком. Надо было мне вообще рта не раскрывать.

– Что случилось? – взволнованно спросила Мария. – Он не хочет на тебе жениться?

– Наоборот, – пробормотала я. – Папа очень обрадуется.

– А ты? Разве ты совсем не рада? Ведь ты будешь жить в таком богатом и достойном доме… Какая женщина такого не захочет? И мы все сможем приезжать к тебе в гости, я уверена…

– Перестань, Мария. Тебе этого не понять. Для меня этот дом – словно тюрьма.

На следующее утро, едва папа и Грегор начали торговать, я отправилась в путь. Ночью я почти не сомкнула глаз, все мне виделось то лучащееся счастьем лицо моего отца, когда он вечером прочел письмо, то презрительная физиономия страсбургского купца. Да, Зайденштикер казался мне высокомерным и чванливым. Наверное, он надеялся покрасоваться рядом с молодой женой, по возрасту годившейся ему в дочери.

Но у меня всегда оставался другой выход, о котором я раздумывала в моем отчаянии, пусть до того он и казался мне неприемлемым.

Субботнее утро выдалось холодное и туманное, и я пониже надвинула капюшон накидки на лоб. Кроме того, я не хотела, чтобы кто-то узнал меня, когда я позвонила в колокольчик у ворот женского монастыря Сюло.

Он находился недалеко от моего дома, и всю дорогу туда я бежала, потому не успела отдышаться, когда заслонка на воротах открылась и привратница спросила, зачем я явилась.

– Я хочу поговорить с матушкой-настоятельницей. Дело срочное.

– Так мог бы сказать любой. Кто ты такая?

– Простите. Я Сюзанна Миттнахт.

– Дочь галантерейщика Миттнахта?

– Да, это я. – Я смутилась под пристальным взглядом ее темных глаз.

– Тогда я знала твою матушку, да смилуется Господь над ее душою. – Голос привратницы смягчился. – Когда-то я написала для нее икону с ликом святой Маргариты.

Я кивнула.

– Эта икона все еще висит в нашем доме.

– Ох, дитя, мне так жаль, что с твоей матушкой такое случилось. Ужасная смерть. Меланхолия – это страшное испытание.

Меня тронуло участие монахини, но я волновалась все сильнее. Напротив цейхгауза[120] собралась небольшая компания мужчин, и среди них был знакомый моего отца.

– Я могу войти?

– Тебе повезло, только что закончилась утренняя месса.

Засов отодвинулся, правая створка врат отворилась, и я проскользнула внутрь большого мощенного камнями монастырского двора. Передо мной возвышался закрытый портал монастырской церкви, к которой слева примыкало крыло с кельями. Вдоль стены тянулись разные строения из светлого камня, откуда доносилось кудахтанье кур и перестук молотков. У колодца женщина в коричневой рясе набирала воду в ведро.

Все это показалось мне каким-то пустым и безыскусным, ни одно деревце не отбросит тут тени летом, нигде нет лавки, чтобы присесть и отдохнуть.

– Можешь подождать здесь или вон там, в гостевом доме. – Сестра-привратница улыбнулась мне.

– Лучше здесь, – пригорюнившись, ответила я.

Кивнув, монахиня скрылась в церкви. А я снова оглянулась. Неужели я и правда хотела бы провести всю свою оставшуюся жизнь за этими высокими монастырскими стенами? Отказаться от возможности в чудесные дни гулять по переулкам и рынкам, когда мне только вздумается, и чувствовать себя свободной? С другой стороны – что это за свобода, если мне придется жить в огромном, темном и мрачном Страсбурге, еще и рядом с ворчливым стариком, который хотел запереть меня в золотой клетке? К тому же я знала, что монахини в Сюло не очень строго соблюдают уединение в клаузуре. Я часто встречала их у рыночных лотков, и даже на представлениях бродячих музыкантов. И по слухам, гости в этот монастырь приходили куда чаще, чем полагалось.

Дверь церкви распахнулась, и во двор вышла невысокая полная женщина в черно-белом доминиканском хабите, а за ней последовал худощавый монах, которого я прекрасно знала, – брат Генрих.

– Сюзанна Миттнахт? – монахиня неспешно приблизилась ко мне. – Я мать Урсула, настоятельница этого монастыря. А с нашим духовным наставником и исповедником ты знакома.

Я испуганно преклонила перед ними колени. Монахини монастыря Сюло находились под духовной опекой брата Генриха, а я совсем забыла об этом! Он тоже, похоже, был очень удивлен встрече со мной. Его рот приоткрылся, будто приор собирался что-то сказать, но затем он передумал и едва заметно покачал головой.

– Так значит, ты хочешь прийти в наш монастырь, – начала мать-настоятельница. – Ты тщательно обдумала это решение?

– Наверное, матушка, – неуверенно протянула я.

– «Наверное» – этого недостаточно. В тебе должно гореть желание стать монахиней. Такое решение – не мелочь какая-то, о которой можно подумать с утра перед завтраком и во всем разобраться.

Мне не понравился ее строгий тон.

И тут вдруг заговорил брат Генрих.

– Мне кажется, девица Сюзанна уже в достаточной мере все обдумала. – Он прищурился. – Мы уже однажды обсуждали с ней этот вопрос, мать-настоятельница, и я полагаю, что мне известны причины ее решения. – Он кашлянул. – Она не хочет связывать себя узами мирского брака со всеми его… что ж, со всеми его мерзостями, а предпочтет посвятить свою жизнь служению Господу нашему и Спасителю. В этом все дело, Сюзанна, не так ли?

В его устах все это звучало совсем неправильно, но я кивнула.

– Твоему отцу известно об этом? – спросила приоресса.

– Нет, еще нет, – честно ответила я.

Сестра Урсула неодобрительно покачала покрытой головой.

– Это плохо. Некоторые отцы в наши дни и вовсе запрещают своим дочерям принимать постриг. Я полагаю, объясняется это тем, что именно в монастырях женщинам ничто не мешает развивать свои таланты, как умственные, так и духовные. И тем, что под опекой Всевышнего им дозволяется куда больше свободы, чем под опекой отца или супруга.

– Бертольд Миттнахт не станет ей мешать, – поспешно заверил ее брат Генрих.

Я удивилась его словам, не понимая, почему он пришел к такому выводу.

– Я хорошо знаю ее семью, к тому же юный Мартин Миттнахт – один из моих собратьев по ордену в Селесте.

– Как бы то ни было, я не уверена в силе твоего желания служить Господу. – Приоресса холодно взглянула на меня. – Но вот что я предложу тебе, Сюзанна: возьми неделю на раздумья, прислушайся к себе. Каждый день ходи на утреннюю службу в церковь Святого Георгия, молись по многу раз в день и непременно исповедайся. А в следующую субботу в это же время приходи к нам и сообщи мне о своем решении. Ты поняла?

– Я поняла, матушка-настоятельница, – ответила я, потупившись.

Брат Генрих довольно кивнул.

– Я думаю, не помешает, если на днях мы поговорим с тобой еще раз, Сюзанна. Ты можешь прийти ко мне в любой день после вечерни.

– Да будет так.

Очевидно, приоресса сочла, что этот разговор закончен. Кивнув брату Генриху, она повернулась и направилась обратно в церковь.

Сестра-привратница выпустила нас за ворота, но, оказавшись в переулке напротив цейхгауза, брат Генрих остановился.

– Я буду очень рад, если ты примкнешь к нашим монахиням и будешь под их опекой. – Его голос звучал хрипло. – Если хочешь, я провожу тебя домой и обсужу этот вопрос с твоим отцом.

«Только этого мне не хватало!» – подумала я. Папа и Грегор будут сражены этой новостью. И приоресса сама даже не подозревала, насколько она права в том, что мне следует поразмыслить над решением, уходить мне в монастырь или нет. Я ни в коем случае не хотела, чтобы дома знали о том, на какой шаг я готова от бессилия.

– Спасибо, но мне и правда следует вначале обдумать это решение самой.

Уголки его рта опустились.

– Как скажешь, Сюзанна, как скажешь. Ах да, исповедоваться тоже можешь мне.

– Я… я совсем недавно исповедовалась отцу Оберлину. – Я сама испугалась того, что столь дерзко солгала отцу-настоятелю, глядя ему в глаза. – Да хранит вас Господь.

И я едва ли не бегом удалилась.

Да, я уйду в монастырь, но не в этот! От Мартина я знала, что в Кольмаре есть женский доминиканский монастырь, по его словам, очень хороший. Теперь, после смерти мамы и Эльзбет, меня уже ничто не удерживало в Селесте. Особенно брат Генрих, который вмешивался в мою жизнь куда больше, чем мне бы хотелось.

Глава 34

В доминиканском монастыре, несколько дней спустя



Все его молитвы, пост, самобичевание и в конце концов исповедь не помогли. Крамер не мог справиться с этой напастью самостоятельно. А ему нужно было избавиться от образа красавицы Сюзанны, изгнать его из своей головы – прочь, прочь, прочь!

Брат Генрих вскочил с кровати в лазарете – вчера он сказался больным – и загнанным зверем заметался по комнате. Наконец остановившись, он несколько раз ударился лбом о побеленную стену.

Эта баба натравила на него демона!

Дрожащей рукой он позвонил в колокольчик, вызывая монастырского врача.

– Вызови мне из Кольмара святого отца-экзорциста брата Бонифация. Сегодня же.



Свяченые свечи пронзали сумрак ночи в лазарете, отбрасывая призрачные тени на стены. В комнате пахло ладаном, миррой и чесноком.

– Изыди, нечистый дух, изыди из этого человека!

Вот уже несколько часов брат Бонифаций изгонял из одержимого злого демона, осенял страждущего крестным знамением, молил Господа и всех святых о помощи, а его юный помощник, призывая Христа, кропил Генриха святой водой.

Приор, босой и в одной только льняной сорочке, стоял на коленях на холодном каменном полу. Жуткие стоны срывались с его губ, но ни слова было не разобрать в его речи. Демон вновь и вновь высовывал длинный язык изо рта Генриха, и экзорцист посыпал дьявольское отродье свяченой солью, пока настоятеля – или демона, кто знает? – не начало рвать.

В какой-то момент брат Бонифаций перетянул шею одержимого своей столой[121], чтобы сразиться со злом вблизи, дунул Генриху в лицо и сплюнул на пол.

Его голос уже немного охрип:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. – Экзорцист перекрестился. – Повелеваю вам, демоны и духи враждебные, всякая сила сатанинская дня и ночи, изгоняю вас волею Отца, и Сына, и Святого Духа, и неделимой Троицы, благословением пречистой и преславной Богородицы, силою молитв пророков…

Экзорцизм продолжался, священник все быстрее осенял одержимца крестным знамением, а его подручный бил приора вербными ветками по спине. Нет уж, брат Бонифаций не собирался отступать. Его слава экзорциста гремела на устах всех братьев по ордену, ведь еще ни разу он не потерпел поражения в изгнании демонов.

И далеко за полночь обряд завершился: с чудовищным зловонием покорившийся воле экзорциста демон покинул тело измученного брата Генриха через рот, нос и иные отверстия тела – и отправился искать себе новую жертву.

Глава 35

Селеста, начало мая 1485 года



Вчера сразу после звона вечерни я вызвала Мартина за ворота монастыря и попросила его в ближайшие дни отвезти меня в Кольмар. Теперь же я все утро думала над его словами – мол, не каждая женщина создана для монастырской жизни, ведь, кроме любви к Господу, важным условием для принятия пострига является отказ от всего мирского, и готовность к отречению от мира должна быть в них даже сильнее, чем в монахах-мужчинах. Мартин считал, что я, его любимая сестра, буду несчастлива в монашеском облачении. Хотя приоресса монастыря Унтерлинден, матушка Элизабет, придавала огромное значение образованию монахинь, что мне очень нравилось, в ее монастыре устав святого Августина[122] соблюдался куда строже, чем, например, тут, в Сюло. Мартин также спросил меня, говорила ли я о своем решении с отцом – ведь тот не считает правильным для молодой девушки уходить в монастырь и не даст ни пфеннига на пожертвование в Унтерлинден, необходимое, чтобы мне позволили принять постриг.

У меня после этого разговора с Мартином голова шла кругом.

Я сидела в кухне, смотрела на огонь в очаге и пыталась собраться с мыслями. В доме царила непривычная тишина. Папа и Грегор поехали торговать в Маркольсайм. Взяв в гильдии осла, они запрягли телегу и отправились на ярмарку рано утром, вернутся не раньше вечера.

Я не хотела выходить замуж за этого Симона Зайденштикера, в этом я была уверена. Но Мартин заронил в мою душу сомнения: смогу ли выдержать заточение в клаузуре, в воздержании, общаясь только с сестрами по ордену, не имея права на личные вещи и во всем подчиняясь законам общины? А может быть, мне даже придется принять обет молчания до конца своих дней?

В ворота кто-то постучал. Папа предупреждал меня, что сегодня могут привезти вино, и потому я встала с табурета и неторопливо спустилась по внешней лестнице. Едва я дошла до последних ступенек, стук раздался вновь.

– Да иду я, иду!

Отодвинув засов, я приоткрыла створку. Но передо мной стоял не торговец вином, а брат Генрих. Сейчас я была не очень-то рада его компании.

– Слава Иисусу Христу! – поздоровался он.

– Во веки веков, аминь, – уныло пробормотала я.

– Ты не впустишь меня, Сюзанна?

– Я… сейчас убираю… и готовлю обед… – выдавила я.

– Я ненадолго. Быть может, ты угостила бы меня кружкой молодого вина, чтобы я мог освежиться?

Я заметила, что по кромке его тонзуры над лбом выступили капли пота. А ведь утро, несмотря на яркое солнце, выдалось не такое уж и теплое.

– Да, конечно, брат Генрих. Пойдемте к нам в кухню.

Монах запыхался от подъема по лестнице, и я поспешила принести ему из кладовой полкувшина яблочного вина. Только затем мой взгляд упал на очаг – этим прохладным майским утром я развела в нем огонь, чтобы согреться, но не повесила над пламенем котелок, не поставила сковороду. Стряпней я не занималась, это было более чем очевидно. Дело в том, что отец и брат после ярмарки собирались заглянуть в трактир в Маркольсайме, а значит, еда нужна будет только на ужин.

– Что ж, готовить я тебе, по крайней мере, не помешал, – отметил приор, и в его голосе прозвучала досада.

Я налила ему вина.

– Мне… мне нужно будет приступить к готовке чуть позже, – пролепетала я.

– Как скажешь. Сюзанна, я надеялся, что ты навестишь меня в монастыре и спросишь моего совета. Ты ведь все еще намерена уйти в монастырь, не так ли? – Он выжидающе уставился на меня, без приглашения сев на лавку у стола.

– Думаю, да… – Я замерла между очагом и столом. – Но если вы хотели поговорить об этом с моим отцом, то его нет дома.

– Я знаю. Ставни в лавке закрыты. Насколько я понимаю, он с твоим братом Грегором уехал в Маркольсайм.

Последняя его фраза не прозвучала как вопрос, и потому я промолчала. Откуда он вообще знал, что мои родные сегодня отправились на ярмарку? От его взгляда мне стало неловко.

– Нет, Сюзанна, я пришел сюда не потому. Скажу без обиняков: вчера вечером я видел, как ты говорила у монастырских ворот с моим собратом Мартином. – Он приподнял брови. – И я узнал, что ты хочешь присоединиться не к моим подопечным в Сюло, а к монахиням Унтерлиндена в Кольмаре.

Я прикусила губу. Ну что за болван этот Мартин! И зачем он все тут же разбалтывает своему приору? Впрочем, я сама совершенно забыла предупредить его о том, чтобы он сохранил наш разговор в тайне.

– Безусловно, это только твое решение. Но я желал бы для тебя другой судьбы. Да и ты сама должна помнить, что в Кольмаре тебе придется, по сути, разорвать все связи с твоей семьей.

На его узком безбородом лице вдруг проступила печаль. Было в нем что-то от побитого пса. И в целом выглядел он больным и изможденным. Приор вдруг схватился за сердце и закрыл глаза. Я видела, как резко поднимается и опускается его грудь под хабитом.

– Вам плохо, брат Генрих? – испуганно спросила я.

– Это все от жары… здесь, в кухне, так душно… еще хуже, чем снаружи… – Схватив кружку, он выпил все до дна.

Я видела, как дрожат его руки.

– Простите, брат Генрих. Мне нужно заняться кое-какой работой по дому…

– Не буду тебя задерживать, Сюзанна. – Он поднялся. – И еще раз подумай над моими словами о Кольмаре.

Сделав шаг ко мне, он по-отечески обнял меня за плечи. В нос мне ударила вонь стариковского пота, и я отвернулась.

И вдруг я почувствовала, что больше не могу сдерживаться.

– Не о чем тут думать! – Я вывернулась из его объятий. – Я приняла решение, и вам его не изменить. – В моем голосе прозвучала едва ли не неприязнь.

Он уставился на меня. И тут случилось ужасное. Лицо приора побагровело, он схватил меня за плечи и притянул к себе.

– Что ты творишь со мною, Сюзанна? Какие чары ты наложила на меня?!

Мне почудилось, что пол разверзся подо мною, когда монах впился поцелуями в мою шею и вырез платья. Я словно провалилась в пропасть. Меня охватило отвращение, как никогда в жизни. Невероятным усилием воли мне удалось сбросить оцепенение.

– Прекратите! Что вы делаете?! – с моих губ сорвался только шепот.

– С каким демоном ты сговорилась? – выдохнул настоятель, но не отпустил меня, напротив, схватил меня за бедра и прижался ко мне чреслами, а затем я ощутила прикосновение его влажных губ к моему рту.

Меня объял дикий, животный страх – и придал мне небывалые силы. Я начала вырываться и выворачиваться, и даже сумела пнуть монаха в лодыжку.

– Ах ты мерзкая ведьма! – завопил он.

Его хватка ослабла, и я смогла освободиться. В этот момент в ворота вновь постучали. Я бросилась прочь из комнаты, чуть не оступившись на лестнице. Распахнув ворота, я увидела торговца вином.

– Входите скорее! Пожалуйста! – выдохнула я.

– Что случилось с тобой, девица Сюзанна?

– Ничего, просто заходите!

Я попыталась дышать ровнее и скрыть свою панику. Покачав головой, мужчина наклонился и вкатил во двор бочку с вином. Когда он добрался до приямка[123] перед погребом, к нам с невозмутимым видом спустился брат Генрих.

– А, господин приор! – удивленно воскликнул торговец. – Да хранит вас Господь.

– Да хранит и вас Господь, мастер. – Брат Генрих улыбнулся. А затем кивнул мне, будто ничего не случилось: – Хорошего тебе дня, Сюзанна. Передавай от меня привет твоему дорогому батюшке.

Глава 36

Несколько часов спустя



Целую вечность я оцепенело просидела на табурете у плиты. Меня бросало то в жар, то в холод. Когда и приор, и виноторговец ушли, я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и едва успела добежать до уборной во дворе, где меня вырвало. Я до сих пор пыталась понять, что же со мной произошло.

Никогда ничего подобного со мной не случалось. Да, я уже не была ребенком и знала, на что рассчитывают некоторые мужчины, повстречав женщину, и как они иногда преступают границы пристойного. Несколько лет назад один мальчишка из соседнего переулка как-то попытался обнять и поцеловать меня в темноте, но после моего возмущенного крика отступил. И на народных гуляниях, когда половина мужчин были пьяны, я не раз сталкивалась с тем, что женщинам приходилось сносить двусмысленные комплименты, а то и отбиваться от назойливых попыток наглецов ухватить их за грудь или ягодицы. Нет, я не была наивной простушкой, но такое?..

Я тщетно пыталась выбросить из головы страшные воспоминания о том, как старый похотливый монах схватил меня, но этот образ преследовал меня. Я чувствовала себя грязной, и от стыда слезы катились по моим щекам. Что я сделала не так? Может, я слишком радушно приветствовала этого мужчину? Быть может, мне вообще нельзя было впускать его в дом, когда я одна? Но ведь брат Генрих был церковником, инквизитором, всеми уважаемым настоятелем монастыря, приором моего брата, близким другом нашей семьи…

Кружка, из которой он пил, все еще стояла на столе, но мне было мерзко прикасаться к ней, чтобы убрать и помыть.

Вдалеке колокола церкви Святого Георгия пробили второй час. Папа скоро вернется, а я ни пол не подмела, ни к мяснику за покупками не сходила. Как мне все это ему объяснить? Или мне вообще не стоит упоминать о приходе приора? Никому не рассказывать о случившемся, даже Мартину? А при следующей встрече поприветствовать брата Генриха, будто ничего и не случилось…

Меня опять затошнило, и я испугалась, что меня вырвет прямо в кухне. Заставив себя подняться, я перегнулась через подоконник и вдохнула теплый весенний воздух. Из переулка доносился детский смех, где-то возмущенно зашипела кошка. Я снова и снова считала до десяти, пока тошнота не отступила.

Если бы Эльзбет была еще жива, я бы уже давно сидела у нее в кухне. Она бы поняла меня, утешила, посоветовала, как поступить. Даже маме, пусть и с трудом, я смогла бы открыться. Но ни мамы, ни Эльзбет не было в живых. Я чувствовала себя невероятно одинокой. Из женщин оставалась только невеста Грегора Мария. Но, хотя она и нравилась мне, я подозревала, что Мария упрекнет меня в случившемся.

Отерев слезы с лица, я бросила все в кухне и поплелась наверх в спальню. Там я зарылась под одеяло и пролежала неподвижно, свернувшись клубочком, без единой мысли в голове, пока внизу не раздался скрип ворот.

С улицы доносились радостные голоса Грегора и папы, оба были в прекрасном настроении.

– Сюзанна! Поможешь нам разгрузить телегу? – позвал меня отец.

Я не ответила. Во дворе слышался перестук и грохот, с дребезжанием открылись ставни лавки на первом этаже. Я хотела встать, но у меня не было сил. Наконец в комнату поднялся отец.

– Вот ты где. – Улыбка сползла с его лица, папа нахмурился. – Ты заболела?

– Не знаю… Я плохо себя чувствую…

Он опустил ладонь мне на лоб.

– Жара у тебя нет. Но ты так бледна!

– Мне очень жаль, – пробормотала я. – Я ничего не сделала по дому и к мяснику не сходила.

– Ну, мы отобедали в Маркольсайме и на ужин кое-что привезли. Но ты дрожишь!

Я разрыдалась.

– Ох, деточка моя… Что с тобой случилось?

– Я… я не знаю, – всхлипнула я.

– Мне позвать врачевателя? Или Марию?

– Нет! Не надо!

Я приподнялась, попыталась встать с кровати, но голова вдруг закружилась, и я повалилась обратно. Мне вдруг вновь померещился запах пота приора, и я, подавив вскрик, замерла на краю кровати.

Папа беспомощно уставился на меня.

– Ты давно уже так себя чувствуешь?

– С утра.

– Послушай… Грегор сейчас повел осла к хозяину. Как только он вернется, я пошлю его за врачевателем. Ты выглядишь ужасно.

– Нет-нет. Лучше оставь меня одну.

Слезы градом катились по моему лицу, я ничего не могла с собой поделать.

– Сюзанна! Немедленно расскажи мне, что случилось!

– Не могу… – с трудом выдавила я.

В этот момент мне отчаянно захотелось облегчить душу.

Папа сел рядом и взял меня за руку, отчего мне стало еще горше.

– Я твой отец, ты можешь рассказать мне все.

Я покачала головой.

– Кто-то пытался вломиться сюда? На тебя напали?

Я всхлипнула.

Вся кровь отхлынула от его лица.

– Кто? Кто на тебя напал?

Пути назад не было.

– Приор монастыря братьев-проповедников, – прошептала я, отнимая руку.

В комнате воцарилась гробовая тишина, муха пролетит – слышно.

– Что ты такое говоришь? – наконец прошептал папа, потрясенно распахнув глаза.

Отвернувшись от него, я встала и, схватившись за дверной косяк, попыталась облечь чудовищное в слова.

– Брат Генрих… приходил сюда. Он схватил меня и… – Я осеклась.

– Как это… схватил? Что ты пытаешься сказать?

Я больше не смогла промолвить ни слова.

– Сюзанна! Этого не может быть, ты, наверное, что-то перепутала. Приор – уважаемый церковник, друг семьи, и он всегда заботился в первую очередь о твоем благополучии. Может, он хотел помолиться с тобой? Сел рядом, очень близко, как я сейчас…

Мой стыд и отчаяние перешли в гнев.

– Я так и знала, что ты мне не поверишь! – крикнула я. – Сейчас ты еще скажешь, что я это все просто выдумала.

– Нет-нет, я такого не говорю, – пробормотал отец. – Но вы, юные девушки, иногда бываете такими впечатлительными и можете что-то воспринять превратно. Одно неверное слово, неверное движение, и вы…

– Впечатлительные, значит, ха! Приор – чудовище! Он не помолиться со мной хотел, он хотел совсем другого…

– Успокойся, Сюзанна! – Вскочив, папа сжал мои ладони. – Ты явно что-то не так поняла.

Все это было бессмысленно. Он мне не верил. Никто из моих родных мне не поверит. Особенно Мартин.

– Может быть, ты прав, – прошептала я. – Пожалуйста, забудь, что я сказала.

Папа крепко сжал меня в объятиях, чего давно уже не делал.

– Ох, Сюзанна, дитя мое… Ты сама не думаешь, что лучше бы тебе поскорее выйти замуж?

– Я не выйду замуж, – удрученно выдавила я. – Я приму постриг в монастыре в Кольмаре.

Отец отпрянул, точно обжегшись.

– В Кольмаре? Постриг? Я, должно быть, ослышался.

– Нет, не ослышался. – Гнев все еще бурлил во мне. – Я хочу уйти в женский доминиканский монастырь Унтерлинден. Я сыта мужчинами по горло, Аберлином, Зайденштикером, братом Генрихом.

– О Господи! О Господи! – качая головой, папа расхаживал туда-сюда перед кроватью. – Если бы только Маргарита была со мною… – Он остановился. – Послушай, Сюзанна. Не уходи в монастырь. Если ты настолько не хочешь выходить замуж за купца Зайденштикера, я не стану тебя принуждать. Рано или поздно появится мужчина, который придется тебе по сердцу. А до тех пор останешься у нас. Пусть тут и будет тесно, когда сюда переедет Мария.

Во дворе раздался голос Грегора.

– Мне нужно идти, – пробормотал отец и двинулся к двери.

Я схватила его за руку.

– Ничего не говори Грегору, пожалуйста. И Мартину – ни в коем случае!

Он кивнул.

– Мы с тобой еще поговорим. О том, на что ты намекнула мне.

Отец вышел из комнаты, я же осталась в смятении. Что из случившегося сегодня в кухне могло быть плодом моего воображения?

Но вдруг я словно вновь ощутила все это, будто наяву – гнусные объятия приора, его влажный рот на моей груди и губах. Я почувствовала все это так отчетливо, будто он вернулся ко мне во плоти. И в ушах у меня зазвенел отголосок его слов: «С каким демоном ты сговорилась?», и снова услышала я его крик: «Мерзкая ведьма!».

Глава 37

В доминиканском монастыре, несколько дней спустя, май 1485 года



Над алтарем разносились низкие мужские голоса, восхвалявшие начало нового дня молитвой «Песнь Захарии»[124]. Эти слова окутывали Генриха теплым покрывалом, защищавшим не только от утреннего холода, но и от всех бед мира. Здесь, в кругу собратьев, под защитой Отца, и Сына, и Святого Духа, он чувствовал себя в безопасности.

Ах, если бы мир населяли только мужчины! Насколько достойнее и спокойнее стала бы жизнь людская… Еще в юные годы Крамер не раз задавался вопросом, зачем Творец создал людей, разделенных на мужчин и женщин. В неизмеримой мудрости своей мог бы Господь изыскать и иные пути размножения, чем это гадкое, по сути своей животное совокупление мужчин и женщин. Создатель мог наслать такую напасть на людей только лишь для вечного искушения, в противостоянии которому каждый муж укреплял бы свой дух и веру. А значит – во искушение мужчине, чтобы тот держался от женщин подальше!

Дьявольское укрыто в женском теле, что есть сосуд греха, столь притягательный и столь отталкивающий для мужчины. Похоть людская омерзительна во всех своих проявлениях, как в мужчине, так и в женщине, но только и единственно женщина толкает мужчину во грех! В акте соития Сатана обретает куда большую силу, чем во всех иных проявлениях злонамеренных чар, ибо скверна первого, первородного греха передалась всему роду людскому после совокупления Адама и Евы. Иначе и быть и не может – со времен грехопадения Евы на роде женском лежит проклятье!

И о том было ведомо еще мудрецам древности. Катон[125] познал эту истину: «Не будь в мире женщин, жизнь наша была бы прекрасна». Валерий[126] также предупреждал, что, пусть облик женский и прекрасен, прикосновения их смертоносны, а сношения с ними сулят погибель. Того же мнения придерживались и Отцы Церкви, такие как Августин и Иероним[127], ведь его же подтверждала и библейская история о сотворении мира. Схоласты во главе со святым Фомой Аквинским исходили из духовной неполноценности женщин и подчеркивали исходящий от женского рода искус. Но на сегодняшний день все больше ученых и представителей духовенства отрицали этот факт.

Да, по меньшей мере с тех самых пор, как в среде дворянства утвердилась показная и лживая куртуазность, женщинам стали выказывать уважение, коего они по природе своей не достойны. В городах женщины получали все больше прав, отчего все становилось еще хуже. Вдовам гильдейских мастеров даже дозволялось управлять мастерскими, но к чему такое могло привести, когда они даже не могли прочесть Священное Писание, не говоря уже о том, что им не дарована ясность рассудка? Для Генриха Крамера переход многих набожных женщин в ряды бегинок и еретичек был лишь логическим следствием такого чрезмерного обилия свобод.

После службы приор задержался у главного алтаря, в то время как его собратья вышли в клуатр. Опустившись на колени, он взглянул на измученное тело распятого Спасителя и тихо взмолился:

– Возлюбленный Господь, Иисус Христос, уже избавил Ты меня от власти демона, так почему же дозволяешь Ты, чтобы диавол в облике женском вновь и вновь искушал и одурманивал народ? Молю Тебя, смилуйся над творениями Твоими, именем Твоим заклинаю, спаси нас, мужчин, от искуса и погибели, придай нам сил противиться скверне. Аминь.

И вдруг он услышал ответ Искупителя:

– Обратись к труду твоему, брат Генрих, и исполни свой долг!

Благодарный за такие слова, Крамер опустил взгляд. Как верно! Единственным, что помогало от искушений мирских, был тяжкий духовный труд. Это Генрих понял еще во времена своей учебы в гимназии. Образованность, начитанность, способность облекать мысль свою в слова, как в речи, так и на письме – вот что его отличает. И, полагаясь на этот дар, он хотел наконец-то создать что-то великое, что-то, что давно уже зрело в нем – всеобъемлющий, всесторонний опус о злодеяниях ведьм и борьбе с оными, произведение, которого так не хватало всему христианскому миру. И тогда во всех немецких землях мирские судьи будут единодушны в противостоянии своем этому сатанинскому бичу нашего времени, а он сам, доктор Генрикус Инститор, заложит тому краеугольный камень.

Генрих поднялся с колен. Решено – в начале лета он отправится в Рим. И не только испросит благословения у понтифика на создание нового ордена для борьбы с ведьмами, но и поделится с ним своими мыслями о задуманном им манускрипте. Крамер знал: с этого произведения начнется новая эра инквизиции, не больше и не меньше.

Глава 38

Селеста, конец мая 1485 года



Я стояла у могилы моей матери, гладя кончиками пальцев безыскусный деревянный крест. В этой земле покоились и родители моего отца, и их родители. Мертвые были терпеливыми слушателями.

Излив душу матушке об ужасном происшествии с приором две недели назад, я стала часто приходить сюда. После каждой службы в церкви. И когда у меня было время после покупок на рынке.

Мертвые не задавали лишних вопросов. Мертвые не упрекали меня. Они давали мне выплакаться, не обвиняли во лжи и утешали молчанием своим.

По прошествии нескольких дней после моей встречи с братом Генрихом отец и знать не хотел, что случилось со мной в кухне его дома. Он приказал мне ни с кем не говорить об этом и в дальнейшем сторониться приора. «Если об этом прознают, во всем обвинят тебя!» – вот что он мне сказал.

Мысленно обняв маму на прощание, я направилась по залитому солнцем двору церкви Святого Георгия к воротам у церковного портала.

С другой стороны переулка из гимназии вышел почтенный старик в длинной темной мантии ученого.

– Исидора Севильского[128] можете оставить пока что себе. – Зычный голос учителя гимназии разнесся по переулку. – Мои ученики начнут проходить «Этимологии»[129] только через восемь недель.

– Огромное вам спасибо, мастер Гофман. Но книга не понадобится мне на столь долгий срок, мне необходимо лишь освежить в памяти содержание седьмой и восьмой глав. До встречи.

С этими словами на яркий солнечный свет вышел брат Генрих – и посмотрел в мою сторону. Испугавшись, я повернулась и побежала обратно на кладбище. Узкая боковая калитка вела в сторону городских ворот, откуда было недалеко до моего дома.

Но калитка была заперта на цепь!

– Да хранит тебя Господь, Сюзанна. Должно быть, ты навещала могилу матери?

Я оглянулась. Монах стоял в трех шагах от меня, скрестив руки на груди, и на губах его играла улыбка – не радостная, а презрительная. Брат Генрих преграждал единственную тропку, ведущую среди могил ко второму выходу. Я очутилась в ловушке! Мне оставалось только одно.

Затаив дыхание, я молча, не глядя на приора, пошла по дорожке мимо него. Пару мгновений ничего не происходило, но затем монах грубо схватил меня за правый локоть.

Я едва подавила крик.

– Отпустите меня!

За сараем у кладбищенской стены я увидела могильщика – он толкал тележку к месту под новую могилу. Там он, сутулясь, начал копать, с любопытством поглядывая на нас. Я немного успокоилась. Еще никогда я так не радовалась присутствию этого немного странного старика, с которым все предпочитали не встречаться, ведь он принадлежал к отверженному сословию[130].

– А теперь расскажи-ка мне… – Губы брата Генриха были так близко к моему уху, что я чувствовала его дыхание. – Что на тебя нашло тогда в кухне?

– Что? – Я подумала, что ослышалась.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. – Он все еще держал меня за локоть. – Как ты могла так поступить с монахом, Божьим человеком… обнажить передо мной грудь, точно блудница… попытаться поцеловать меня…

В уголках его рта проступила слюна, и я с отвращением отвернулась. Я поняла: чтобы оправдаться в содеянном, он все перевернул с ног на голову. Или, быть может, он и сам поверил в то, что измыслил?

– Отпустите меня, или я закричу, – выдавила я.

– Кричи. Ты будешь не первой, кого здесь, пред всеми этими мертвецами, сразила пляска святого Витта[131] или падучая, не первой, кто с криками и дрожью бьется на земле.

Как бы то ни было, он отпустил мой локоть, зато опустил ладонь мне на плечо. Для могильщика это, должно быть, выглядело так, будто духовник предложил своей подопечной помолиться. По крайней мере здесь, средь бела дня на святой земле, со мной не могло случиться ничего плохого.

– Но я прощаю тебя за то, что ты поддалась искушению. – Его голос смягчился. – Пойдем, Сюзанна, помолимся на могиле твоей матери вместе.

Я скрепя сердце прошла за ним, лихорадочно размышляя, как мне выбраться из этой ситуации, не привлекая внимания.

У могилы он перекрестился, не убирая левую ладонь с моего плеча.

– Помолись со мною за душу твоей бедной матушки, а затем отправишься по своим делам. Pater noster, qui es in caelis[132]…

Я хрипло повторила за ним слова молитвы на немецком, все время поглядывая в сторону могильщика – не ушел ли он?

– Аминь, – завершили мы молитву.

– Послушай вот еще что, Сюзанна. Я провел расследование и теперь с уверенностью могу сказать, как умерла твоя мать. Захочешь ли ты выслушать меня? Это твое и только твое решение.

Наконец-то он отпрянул. Но вместо того, чтобы броситься бежать, я застыла соляным столпом, как Лотова жена, не сводя с приора глаз.

– Это не был несчастный случай, – продолжил брат Генрих. – И не меланхолия привела ее к погибели. Так ты хочешь знать правду?

Я кивнула, затаив дыхание.

– Хорошо. Тогда слушай. При рождении твоего брата Грегора в Кестенхольце роды принимала повитуха по имени Мария. Эта Мария заключила сделку с дьяволом, это много лет назад удалось установить суду в Селесте. Она была ведьмой, принесшей людям много горя. Кроме того, она привела в услужение демону, с коим имела связь, многих и многих женщин. В молодых, поддавшихся тщете и похоти тела своего, демоны, принимающие облик прекрасных юношей, разжигают телесную страсть и гнусностью таковой скрепляют договор с сатанинским отродьем. Так случилось и с твоей матерью.

– Это неправда! – воскликнула я так громко, что могильщик прекратил копать.

– О нет. Именно по этой причине Маргарита и выбросилась из окна. Сделка с дьяволом разъела ее душу и довела до смерти. Твоя мать совершила два смертных греха: во-первых, она отреклась от веры и вручила душу свою диаволу, во-вторых же, она покончила с собой, вместо того чтобы раскаяться и исповедаться священнику. В чем, кстати, был прав ваш сосед Клеви.

У меня зашумело в ушах.