Брекстон презрительно фыркнул.

— Как зовут твою дочь? — спросил я, лихорадочно цепляясь за возможность выйти живым из этой ситуации.

— Темэрра.

— Куда мне ее доставить?

— Ее бабушке. Я тебе адрес напишу.

— Хорошо, я постараюсь.

— Ты уж очень постарайся!

Брекстон помолчал, затем сказал своему приятелю:

— Дай ему подняться. Только ты, собаченыш, не делай резких движений.

Верзила с пистолетом отошел от кровати на пару шагов.

Я медленно сел.

Брекстон по-прежнему в той же позе стоял у окна. Его косичка чернела на фоне неба.

Я потянулся за штанами. Верзила грозно поднял пистолет.

— Эй-эй! — тихо запротестовал я. — Дайте мне хоть штаны надеть!

Верзила снял со стула мои джинсы, обыскал их и швырнул мне.

— Спасибо.

Брекстон резко повернулся.

— Да, видок у тебя из окна неплохой.

— Жаль только времени у меня не было им насладиться.

— Времени у тебя и теперь не будет. Моя дочка должна быть у бабушки сегодня к вечеру, не позже. Приют или другая какая ерунда — это исключено. Так что вся ответственность на тебе.

— Возможно, ее уже отвезли к бабушке. Зачем полицейским четырехлетняя девочка? Только обуза.

— Ей шесть. И у бабушки ее нет.

— Хорошо, я сделаю все возможное.

— Как насчет Фазуло и Рауля? Ты выяснил, что я тебе велел?

— Как я мог выяснить? Смеешься?! Ничего я не выяснил.

— Чем же ты занимался все это время?

Натянув джинсы, я почувствовал себя увереннее и мог взглянуть Брекстону прямо в лицо.

— Чем я занимался? Да тебя искал! Вся бостонская полиция на ушах, тебя ищут! У них ордер на твой арест.

— С какой стати меня арестовывать? Я ничего не сделал.

— Ордер в связи с убийством Данцигера. У них есть свидетель против тебя. Якобы ты ему признался.

— Кто?

— Это я сказать не имею права.

— Стало быть, ты один из них. Послушай, собаченыш, я не знаю, что полиция затевает, но я не убивал прокурора. И никому никаких признаний по этому поводу не делал. Тебе скармливают дерьмо. Где улики?

— Улики есть, Харолд. И свидетель — важнейшая улика.

— Опять они родили свидетеля! Что, снова Рауль? Ты его видел, этого свидетеля?

— Да, видел.

— И он непридуманный?

— Непридуманный. И явно говорит правду. Так что ордер прочно обоснован — комар носа не подточит!

Брекстон покачал головой и снова отвернулся от меня к окну.

— Раз ордерок такой прочный — давай, арестовывай меня.

— Как скажешь. Харолд Брекстон, вы арестованы. И ты — тоже, — сказал я, кивая верзиле, который отошел к двери и держал меня на мушке оттуда. — Если вы добровольно сложите оружие, вам это зачтется как явка с повинной.

Верзила не улыбнулся. Спина Брекстона тоже не выказала никакой реакции.

— Что ж, на нет и суда нет, — произнес я.

— Ты, придурок, должен быть на шаг впереди полиции, — задумчиво произнес Брекстон. — А ты х… груши околачиваешь!

— Харолд, как я могу вести расследование, если ты мне ничего толком не рассказал? Мне не за что зацепиться!

— Повторяю, ниточка тянется от Фазуло.

— При чем тут Фазуло? Какое он имеет отношение ко всему происходящему?

— Точно мне неизвестно.

— Ах, ему точно неизвестно! Ты давишь на меня — дескать, землю рой, а сам — точно неизвестно. Если ты ни хрена не знаешь, почему ты вообразил, что Фазуло как-то связан со всей этой кашей?

— Это мой секрет.

— Нет, Харолд, так не пойдет! Ты мне ничего толком не говоришь. Только в секреты играешь. Так мы никуда не продвинемся!

Верзила у двери громыхнул:

— Ну ты, язык-то не распускай!

Я внутренне давно ободрился. Они меня не убьют. По крайней мере сегодня. Я им нужен — дочку Брекстону вернуть. Ощущение — как в момент, когда замечаешь, что рычащий на тебя бультерьер сидит на солидной цепи.

Вдохновленный сознанием безопасности, я огрызнулся:

— Сам язык придержи!

Верзила без команды босса не стал со мной связываться.

— Данцигер все вычислил, — сказал Брекстон. — Он и про Фазуло узнал, и про Рауля, и про Траделла. Он все концы связал.

— Харолд, не валяй дурака, вываливай мне все, что знаешь. Иначе я как слепой котенок!

— Ничего я тебе вывалить не могу. Сам ничего не знаю. Да, ничего не знаю! Оттого и прошу тебя заняться следствием всерьез.

— Снова-здорово! Как же ты ничего не знаешь, если говоришь: Данцигер это, и это, и это выяснил. Тебе-то откуда известно, какие концы он связал и почему?

— Этого я тебе сказать не могу.

Я сердито вздохнул.

— У меня свои источники, — продолжил Брекстон. — Я обязан быть в курсе кое-каких вещей.

— Значит, ты был в курсе того, над чем работал Бобби Данцигер в момент, когда его убили?

— Точно.

— Я тебе не верю.

— А плевал я, веришь ты или не веришь!

— Харолд, что ты делал у нас в Мэне? В Версале по крайней мере один человек видел тебя и готов подтвердить это под присягой. Ты приехал в белом «лексусе».

— Об этом я говорить не желаю.

— Но ты ведь был в Версале?

— Хочешь мне мои права зачитать?

— Ах ты Господи, — вздохнул я. — Принесите мне стакан воды. Во рту пересохло.

Брекстон велел своему телохранителю принести. Тот заартачился:

— Я этому козлу не гостиничный бой!

— Принеси парню воды, — повторил Брекстон.

Верзила подчинился, пошел в ванную комнату и принес стакан воды.

— Сиди пока, — сказал Брекстон. — А ты поставь стакан на стол, вон туда, и отойди к двери. Давай, шериф, пей свою воду.

Я был готов к продолжению разговора.

— Харолд, даже если я куплюсь на то, что Фазуло имеет какое-то отношение к происходящему, без доказательств я как без рук. Тебя хотят засадить за убийство двух слуг закона — полицейского и прокурора.

— Я слуг закона никогда не убивал.

— Брось прикидываться.

— Я тебе точно говорю — легавых я никогда не убивал. Никогда.

— А кто же убил Арчи Траделла?

— С какой стати мне его было убивать? Я его лично не знал. Фамилию только в суде услышал.

— Тебя застукали в квартире за красной дверью. Чтобы выиграть время, ты выстрелил. Вот тебе и причина убить неизвестного тебе полицейского.

— Ты всерьез думаешь, что я такой придурок и мог попасть в ловушку?

— Это была твоя квартира. И ты был в ловушке.

— Меня в квартире не было. Я, естественно, заранее знал, что копы устраивают рейд.

— Что-о?

— Я знал, когда явятся эти говнюки.

В его голосе звучал легкий оттенок гордости. Но очень легкий. Было ясно, что быть в курсе внутренней полицейской жизни для него давнее и привычное дело.

— Говорю тебе: у меня свои источники, — продолжал Брекстон. — Без этого мне никак нельзя. Про то, что копы затевают, я всегда должен вовремя узнавать.

— Стало быть, кто-то в полиции — твой стукач?

— Думай что хочешь.

— Нет, ты мне скажи, какая сорока тебе все на хвосте приносит?

— Остынь, дружище. Я ничего разъяснять не намерен.

— Ну ты жук!

— Одно скажу. В полиции хватало ребят, которые не горели доводить дело до суда. Им бы самим боком вышло!

— И кто же, по-твоему, убил Траделла?

— Какой-нибудь придурок. Уж я не знаю, какого козла занесло в ту квартиру, когда всем было известно, что вот-вот нагрянут копы!

— Но ты тем придурком не был. Сто процентов?

— Сто процентов.

Мы несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Каждый пытался вычислить, насколько он может доверять другому. И похоже, каждый пришел к выводу: доверять нет никакого резона.

— Если я сейчас уйду и тебя вот так оставлю, — сказал Брекстон, — ты, конечно, побежишь за мной — арестовывать. Так?

— Так.

— Даром что знаешь — ордером на мой арест можно подтереться?

— Я ничего не знаю. В моих глазах ордер законный.

— Но дочку-то мою ты вернешь?

— Сделаю все, что в моих силах.

Брекстон вздохнул.

— Ладно, придется тебе поверить. Извини, собаченыш, не принимай это как личную обиду, но придется тебя немножко притормозить. А то ты очень прыткий.

Брекстон вынул из кармана взятые из моих вещей наручники, посадил меня на стул и сковал мне руки за спиной, предварительно пропустив цепь через дыру в спинке стула.

— Зря ты в эти игры играешь, — сказал я. — Как я твою дочку буду искать?

— День впереди длинный. До рассвета, думаю, это тебя задержит. А потом торопись.

Выходя из комнаты, Брекстон повернулся и, не произнеся ни слова, сделал странный жест в мою сторону — выставив вперед два указательных пальца, как бы выстрелил в меня сразу из двух револьверов.

Толковать это можно было по-разному.

Я на тебя рассчитываю, дружище.

Или: не побережешься, козел, я тебя урою!

43

Брекстон рассчитал правильно: я не стал звать на помощь.

Но что я провожусь с наручниками до рассвета, тут он ошибся.

Я освободился более или менее скоро. Возможно, через полчаса.

Ключ от наручников лежал в кармане куртки, а куртка висела в закрытом шкафу. Вот и представьте, какой цирк я устроил в своем гостиничном номере. Попробуйте-ка открыть дверцу шкафа и вынуть ключ из кармана куртки, когда ваши руки за спиной и к ним подвешен достаточно тяжелый металлический стул.

К моему удивлению, ночь только начиналась — без четверти час.

Я взял трубку — позвонить Кэролайн насчет дочки Брекстона. Всего лишь сутки назад Кэролайн Келли без особого труда поверила в то, что именно я убил Роберта Данцигера. Ее слова до сих пор горели в моей памяти.

«Послушай, неужели ты мне не веришь? Неужели ты мне не доверяешь?!»

«Бен, я тебя практически не знаю. Мы знакомы без году неделя».

Разумеется, трудно упрекать ее в недоверии. Она обвинитель, я подозреваемый. И она действительно меня толком не знала. Мы и впрямь знакомы без году неделя. Не было никакого резона безоглядно мне доверять. На ее месте я проявил бы такую же осмотрительность. И все-таки, все-таки…

Сколько бы горечи во мне ни сидело по поводу «предательства» Кэролайн Келли, прошел тот момент, когда я мог просто выбросить виновницу моего разочарования из головы — наплюй и забудь! Нет, одного разума уже недостаточно. Надо из сердца выбрасывать, а это сложнее. К тому же современной науке понятие «сердце» чуждо…

Словом, я колебался секунд пять, не больше. Затем позвонил Кэролайн и разбудил ее.

Про пистолет, приставленный ко лбу, я сообщать не стал. Но и остального было достаточно, чтобы она разом проснулась.

— Брекстон вторгся к тебе! Какой мерзавец!

— Слушай, Кэролайн, не делай из мухи слона. Я устал как не знаю кто. Завтра, если угодно, напишу рапорт насчет этого случая. А пока что меня интересует только дочка Брекстона. Ее надо вернуть бабушке.

— Ты совсем рехнулся! Не делай из мухи слона! Тебя каждую ночь посещают уголовники?

Я промолчал.

— Бен, с тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь? У тебя какой-то рассеянный голос.

— Хорошо я себя чувствую, только спать зверски хочу. Что-то вокруг происходит, да я не могу врубиться, что именно. А насчет девочки обещаешь?

— Бен, я еду к тебе.

— Нет, не вздумай!

— Тебя по ночам разрешено посещать только Харолду Брекстону?

— Кэролайн, ради всего святого! Я устал как собака и сейчас просто не могу выдержать — писать рапорт, видеть, как два десятка копов топчутся в моей комнате и ищут сами не знают что!.. Утром я тебе все подробно изложу, даже в официальной форме, если ты будешь настаивать.

— Бен, я никому ничего не скажу. Просто приеду к тебе.

Мне очень хотелось повидаться с Кэролайн. Очень. Но только не теперь. Мне необходимо было разобраться в своих мыслях и чувствах.

— Кэролайн, послушай… Нам с тобой действительно нужно поговорить. Я имею в виду, серьезно поговорить. Однако не сейчас. У меня сейчас нет нужной энергии для большого разговора.

— Я просто хочу собственными глазами убедиться, что с тобой все в порядке.

— Понимаю. Но… только не принимай это как обиду… с тобой слишком сложно. А к данному моменту я так нахлебался сложностей, что еще одна — и совсем сломаюсь! Дай мне прийти в себя, снова обрести вкус к сложности…

Пауза на другом конце провода. Долгая пауза. Наконец:

— Никакая я не сложная. Я только непростая… Хватит препираться. Я еду к тебе — увижу, что ты о\'кей, и тут же исчезну.

— Кэролайн, ты глухая?

— Глухая. Я у тебя не разрешения приехать спрашиваю; я тебе сообщаю, что я еду. Можешь считать меня сукой или еще кем, но другой я не стану.

— Я про суку ничего не говорил…

— Тебе что-нибудь нужно?

— Да, чтобы суд запретил Кэролайн Келли приближаться ко мне на расстояние километра в течение ближайших восьми часов! Можешь сделать мне такую бумагу?

Кэролайн рассмеялась.

— И потом, Кэролайн, я сейчас совершенно не в настроении… Ты понимаешь, о чем я…

— Ах вот вы про что, шериф Трумэн! Торжественно обещаю: я не воспользуюсь вашим растерзанным душевным состоянием и не изнасилую вас!

— Вот это я имел в виду, когда говорил, что с тобой сложно!

— Извини, я просто пошутила. Подразнить хотела.

— А я в данный момент быть дразнимым не расположен! Не до смеху мне в последние дни!

Я почувствовал плаксивую нотку в своем голосе — и застыдился. Но меня уже несло:

— Можно мне хоть одну ночь отдохнуть от твоего зубоскальства?

— О\'кей, еду.

Все равно что кошке запретить прыгать на диван!

— Ладно, приезжай, раз уж тебе так невмоготу. Привези выпить. Мне это сейчас сгодится.

Через полчаса Кэролайн постучалась в дверь с бутылкой «Джима Бима».

Она налила мне порцию, дала стакан, а сама села подальше — в кресло рядом с торшером. Дескать, я пришла не соблазнять тебя, а беседовать.

Я стоял у окна, там, где совсем недавно Брекстон любовался видом.

Залитый лунным светом Саут-Энд тянулся сколько глаз хватало. Кварталы приземистых кирпичных домов, построенных в восемнадцатом веке. Дальше шпиль храма Святого Креста. А еще дальше — серая масса жилых кварталов и среди них, неразличимый за стеной многоэтажек, Мишн-Флэтс…

Виски плохо пошло на голодный желудок. Но ничего — согрело, притупило раздражение.

— С дочкой Брекстона все в порядке, — сказала Кэролайн. — Ее как раз сейчас везут к бабушке. Полицейские в участке были только рады — не знали, что с ней делать.

— Отлично. Спасибо.

Я продолжал смотреть на город передо мной.

— Что с тобой, Бен? Что-то не так.

— Нет, все в порядке. Они меня и пальцем не тронули.

— Я имею в виду… что тебя гложет, Бен? Если не хочешь со мной об этом говорить — ладно, я пошла.

— Нет, останься. Я хочу сказать: если хочешь — останься.

Кэролайн сидела в кресле, подобрав ноги. Даже в джинсах и кофточке она была — как всегда! — предельно элегантна. Что на нее ни надень, вдруг начинает выглядеть стильно. Поразительный секрет! Меня всегда привлекало умение не-совсем-красавиц ненавязчиво подать себя так, что дух захватывает. А Кэролайн Келли этой наукой владела в совершенстве.

— О чем ты думаешь? — спросила Кэролайн.

— Потерянный я какой-то. Сам не свой.

— Почему потерянный?

Я молчал. Кэролайн настаивала:

— Поделись.

— Моя мать умерла. — И, прежде чем Кэролайн успела выдать обычное в этом случае «сочувствую», я продолжил: — Я никак не могу привыкнуть к этому. Ее больше нет. Моя мать умерла. Бред какой-то.

Кэролайн ждала целого рассказа. Но что и как я мог ей объяснить? Она моей матери лично не знала. Как передать всю боль утраты — утраты навсегда и всего человека, с его кожей, с его теплым дыханием, с его голосом, жестами и повседневными привычками? Как в нескольких словах рассказать сложную и противоречивую историю жизни Энни Трумэн?

— У нас в Версале есть озеро, — произнес я. — Оно называется Маттаквисетт. Очень красивое. Весной холоднющее. А мать любила купаться в мае, когда не всякий мужчина решит сунуться в воду. Дома у нас сохранился любительский фильм: мать лежит на резиновом надувном матраце, который качается на волнах в нескольких метрах от берега. На ней желтый купальник, и она беременна. Она беременна мной. В дождливые дни мы часто вытаскивали проектор и смотрели этот фильм, в девяносто девятый или в сотый раз. На экране она такая молодая, что-то около тридцати. Чуть старше, чем я сейчас. На экране она смеется. Она там такая счастливая! И эта картина постоянно стоит в моей памяти. Уж не знаю почему, но это первое, что я вижу, думая о матери…

— Ты тоскуешь по ней.

Я кивнул.

— Наверняка твоя мама была бы горда тобой. Ты вырос хорошим человеком.

— Надеюсь.

— Бен, я тоже мать. Поверь мне, будь ты моим сыном, я бы гордилась.

— Думаю, мама была бы счастлива, что я вернулся в ее родной город. И то, что мы делаем сейчас, ей бы ужасно понравилось!

— А что мы сейчас делаем?

— Флиртуем. Или нет, флирт не совсем верное слово. Так или иначе, ей бы понравилось.

— Значит, мы с тобой флиртуем, Бен?

— Не знаю. А ты как думаешь?

Она потупилась.

— Возможно.

— Ты знаешь, что твой отец ежедневно бывает на могиле твоей сестры? — вдруг спросил я.

— Да, знаю.

— Каждый божий день. А ведь столько времени с ее смерти прошло!

— Мало-помалу боль забывается. Но очень медленно…

— Твой отец сказал мне примерно то же самое.

Я допил виски. В душе воцарялся покой.

— Бен… Возможно, мне следует извиниться перед тобой, что я так наехала на тебя. Я поневоле обязана быть предельно осторожной и осмотрительной. В какой-то момент мне показалось, что Гиттенс прав насчет тебя и Данцигера. У тебя был мотив, средства и возможность…

— Кэролайн, время от времени нужно забывать про всю эту долбаную агата-кристню. Надо видеть перед собой живого человека, а не улики, мотивы и прочую лабуду.

— Пожалуй, ты прав…

— И второе, насчет самоубийства моей матери…

— Нет-нет, — так и вскинулась Кэролайн, опустила ноги на пол и села прямо в кресле. — И слышать не хочу! Ты ставишь меня в немыслимое положение!

— Рано или поздно нам следует через этот разговор пройти.

— Бен, я серьезно прошу тебя сменить тему. Даже в два часа утра и в номере отеля я остаюсь прокурором. Прокурором, на столе которого лежит незаконченное дело о самоубийстве Энни Трумэн!

— О\'кей, понимаю, — сказал я, рассеянно постукивая по стеклу. И вопреки всяким «понимаю» продолжил: — Последней зимой моя мать вдребезги разбила нашу машину. Она вообще-то и близко не должна была к машине подходить. Я не просто ключи от нее прятал, а каждый раз, ставя машину у дома, отсоединял аккумулятор, чтобы она нас не перехитрила. Но она таки нас перехитрила: каким-то образом завела машину и уехала. Возможно, ей кто-то помог — кто был не в курсе. Хотя у нас в Версале все вроде бы в курсе были. Впрочем, мать моя настырная, кого хочешь уговорит-обработает… Короче, оказалась она на скоростном шоссе I-95 и поехала. Куда — неведомо. Может, она и сама не знала — куда. Может, просто заблудилась. Но по-моему, она направлялась в Бостон. Она любила Бостон и очень страдала от того, что разлучилась с родиной.

У меня слезы покатились из глаз.

Кэролайн не произносила ни слова.

— В какой-то момент она оказалась на противоположной стороне шоссе. То ли знаки перепутала, то ли поворот не там сделала. Наверное, для нее это был жуткий момент — все машины несутся прямо на тебя… В итоге она врезалась в бетонную опору моста.

Кэролайн охнула.

— Нет-нет, — поспешно добавил я, — она каким-то чудом легко отделалась. Синяк под глазом, царапины. Правда, машина всмятку. Даже ремонтировать не стали — бесполезно. Отец рвал и метал.

Именно тогда мать и приняла решение. Она сказала: «Бен, жить овощем я не хочу. Мысль об этом меня сокрушает». Она так и сказала — «сокрушает». Она была женщиной гордой и болезнь воспринимала как личное оскорбление, как унижение. А унижение было для нее всего страшней… Мать еще сказала, что не в силах в одиночку через все это пройти. А мой отец не тот человек, на которого можно опереться в подобной ситуации. В любой другой ситуации он — скала. Но не тут. Я… нет, сын для нее не мог быть опорой. Она всегда воспринимала себя как мою опору. Конечно, это не совсем правильно… или совсем неправильно. Тут опять-таки замешана ее гордыня…

— Бен, прекрати! Остановись!

— Она готовилась всерьез. Добыла книгу на эту тему. Исследовала вопрос. Потом стала копить таблетки. Не буду называть имени доктора. Он друг семьи. Он ни о чем не подозревал.

— Бен, я не желаю слышать продолжение!

— Было девяносто таблеток. Никакой возможности проглотить такое количество. Пришлось растворить их в воде. Девяносто красненьких капсул. Они, подлые, не желали растворяться! Мы по очереди размешивали воду в стакане. Размешивали, и размешивали, и снова размешивали…

— Бен!!!

— Таблетки в растворе очень горькие. Мать сказала, что надо бы со сладким соком или еще с чем. И смешала с бурбоном.

Кэролайн встала и подошла к окну. Она положила мне руку на плечо и умоляющим голосом повторила:

— Бен, ради всего святого, замолчи! Я не могу, права не имею это слушать!

— Я хочу, чтобы ты поняла.

— Я понимаю.

— Мама сказала: «Бен, возьми меня за руку». И я взял ее за руку. Тогда она сказала: «Ах, Бен, мой родной мальчик». И заснула.

— Бен, прекращай. Пощади себя самого! Пожалуйста, пощади себя самого! А я… я тебя уже поняла.

Я руками вытер глаза.

— Ты меня действительно поняла?

— Да, поняла, — прошептала она.

Мы поцеловались — прямо там, у окна, где недавно стоял Брекстон.

И это был совсем другой поцелуй. В тысячу раз лучше всех прежних.

Кэролайн впервые отдавалась целиком и безоглядно.

44

Несмотря на усталость, я проснулся рано, сразу после зари.

Тихо встал и прошел к окну.

Город прятался за серой дымкой, небо выглядело мрачно. Я задумчиво смотрел вдаль и пальцем обводил то место, где, по моим предположениям, располагался район Мишн-Флэтс.

— Ты что делаешь? — спросила Кэролайн.

Очевидно, я ее все-таки разбудил.

— Мне надо больше узнать про дело об убийстве Траделла.

— Зачем?

— Потому что Брекстон сказал… Слушай, где я могу добыть дополнительную информацию?

Она досадливо застонала.

— Ты пересмотрел все папки с делами. Чего тебе еще?

— Где-то что-то должно быть.

— Бен, в такую рань — и о работе…

— Мне не спится. Где-то затаилась информация. Но как до нее добраться?

— И об этом надо говорить именно сейчас?

— Извини, спи дальше.

— Попробуй полистать записки детективов.

Я удивленно обернулся.

— Записки детективов? Что это такое?

— Детективы в отделе убийств всегда имеют с собой блокнотики. Обычное дело. Потом очень помогает при составлении рапортов. И вообще помогает. Однако не все факты и мысли из блокнотов попадают в рапорт. Так что в принципе там можно найти что-нибудь неожиданное.

— И где эти блокноты?

— Думаю, в полицейском архиве.

— Замечательно! Я обязан эти записные книжки просмотреть. Ты можешь провести меня в архив?

— Прямо сейчас?

— Когда архив откроется.

Не отрывая голову от подушки и не открывая глаз, Кэролайн сказала:

— Бен, все документы по делу Траделла имеют гриф «секретно». Их не выдают без специального разрешения. Лауэри лично проследил за этим. А тебе специальное разрешение ни за что не получить. Конечно, ты можешь официально жаловаться и ссылаться на закон о свободе информации. В итоге ты рано или поздно получишь доступ… Скорее поздно, чем рано.

— Это значит — когда?

— Через полгода. В худшем случае — через год. Бюрократия есть бюрократия.

— Через год! Столько времени у нас нет!

— Извини, ничем помочь не могу.

— Неправда. Ты наверняка знаешь, как я уже сегодня могу заполучить эти блокноты!

Кэролайн приоткрыла один глаз. Подумала и открыла второй. И привстала на постели, оперлась на локоть.

— Шериф Трумэн, — осторожно сказала она, впадая в некую пародию на официальный тон, — если дело дойдет до суда, чрезвычайно важно, чтобы обвинителю и в голову не могло прийти, что улики получены незаконным путем. Было бы в высшей степени неблагоразумно с моей стороны поучать тебя, как получить улики в обход закона.