– Это сделала ты, не так ли? – спросила она и отыскала в темноте мои глаза.

Я даже не стала открывать рот.

Я смотрела на пустой край крыши. Сегодня моя первая ночь, и я никому об этом не расскажу. Вне этого места мне никто не поверит; мы все пронесем этот секрет сквозь нашу жизнь плюс девяносто девять лет, пока не поделимся им с нашими дочками или – не то чтобы они это заслужили – мамами.

Среди этой компании я заметила Моне. Она сняла парик и сейчас была со своей обычной прической, ее только портил вихор.

– Почти полночь! – прокричал кто-то, и все засуетились. Быстро задули оставшиеся свечи. Спешно пошли из сада к воротам дома и крыльцу.

– Идем, – кто-то сказал мне, и я последовала за всеми.

– Кто-нибудь, заприте сад, – попросила другая девушка. Я не увидела, кто остался его запереть, но на мгновение задержалась у ворот, выглядывая за них. Мне почти хотелось пройти по тротуару и посмотреть, куда он меня приведет, направиться на запад или на восток, в южную часть или северную, позволить себе следовать за сменяющимися знаками проходящей мимо толпы или слабого летнего ветерка. Мама рассказывала об этом в своих историях.

Но я не могла. Уже почти настала полночь. Я должна была войти.

И только когда я вернулась в дом, меня внезапно пробило. Дурнота накатила точно волна. Сквозь нее я с трудом услышала, как часы пробили двенадцать раз. Я чувствовала себя непонятно, нестабильно, и дело было не в обтягивающем платье. В животе, казалось, были американские горки, идущие к голове. Мне нужен стакан воды.

Стоило ли мне остаться на севере, где безопасно среди деревьев, безопаснее, чем я думала, потому что, кроме того места, ничего не знала?

Я не знала, как оказалась в своей комнате. Похоже, мне помогли подняться, так как смутно помню, что на кого-то опиралась, и последний пролет меня тащили, почти что несли на себе. В какой-то момент я опустошала содержимое желудка в фарфоровый унитаз, и кто-то – наверное, Анджали – поддерживал мои волосы, давал мне попить теплой воды из пластмассовой чашки и вытирал ее, когда она стекала по подбородку. Я даже не понимала, когда так напилась, но было похоже на то. Я дрожала. А потом стало тепло, меня накрыли чем-то мягким. Кажется, я звала маму, но она находилась очень далеко. Веки изнутри расцветали, как черный камень, непостижимым количеством звезд.

Клянусь, опал был в моей руке, глубоко впивался в ладонь. И только оказавшись в кровати, в какой-то момент ночью я поняла, что его больше нет.

Лгуны и воры

Меня разбудил шум, доносящийся из открытого окна. Я все еще лежала на кровати. Казалось, что прошло несколько дней, но настало лишь следующее утро. Солнце взбиралось по небу, сияя по краям оранжевым. Голова гудела, свет мешал сориентироваться в пространстве, но больше всего мешал шум из окна. Это был человек. Не успела я понять, как этот человек забрался с пожарной лестницы в мою комнату.

Она подтолкнула меня.

– Двигайся.

На кровати мы вдвоем не помещались, поэтому в итоге я оказалась на небольшом коврике на полу и смотрела, как она устраивается на моей подушке.

– Откуда ты… Что ты… – Слова во рту походили на кашу. Либо застревали, либо полностью терялись.

Мой мозг внутри меня чиркнул спичкой, но быстро задул ее. Я с мгновение почти ничего не могла вспомнить.

А потом в голове всплыло ее имя. Это Моне, соседка снизу, из комнаты прямо под моей. Я находилась в «Кэтрин Хаус», не дома. Я все вспомнила.

На ней вчерашняя темная одежда, но блузка смялась и испачкалась, а брюки закатаны до колен. Ступни грязные, ноги в полосах засохшей грязи. На голове не парик, ее обычные волосы. Из-за игры света она казалась ненастоящей, практически полупрозрачной.

Но Моне на самом деле находилась здесь.

Я пыталась ей сказать, что она ошиблась комнатой, но не получилось. Она свернулась на моей простыне и подготовилась ко сну. Прижала мою подушку к лицу.

– Моне, – сказала я, подтолкнув ее. – Тебе нельзя здесь оставаться.

В голове у меня пульсировало. Мне самой очень надо было закрыть глаза и лечь.

– Эй, – сказала я.

Я потянула ее за руку, за ногу, за другую. Ее конечности стали тяжелыми. Она закрыла глаза, потеки туши на ее щеках были похожи на изысканных бабочек. Рот с размазанной помадой приоткрылся, и на мою подушку стекла, сверкая, капелька слюны.

– Мне кажется, ты ошиблась, – продолжила я. – Ты в чужой комнате.

Никакого ответа. Когда я снова ее подтолкнула, она просто вздохнула.

Уже почти официально наступило утро – это подсказывало восходящее и сверкающее между зданиями солнце, – а мою кровать заняла странная девушка. Естественно, все остальные в доме спали и не могли бы мне помочь.

Я недолго посидела в ограниченном пространстве, решая, то ли разместиться на одном из пыльных вычурных кресел в общей комнате, то ли признать, что проснулась, и раньше всех принять душ.

Я отправилась в ванную, не спеша сбрызнула лицо водой, почистила зубы и вернулась, но она так и лежала на моей кровати.

А потом я заметила, что она свернулась в изголовье кровати, оставив пустой нижнюю половину матраса – будто специально.

Я заняла нижний край – небольшую зону между ее телом и стеной – и громко произнесла:

– Хорошо… А теперь я вернусь ко сну.

Думала, это ее разбудит, но не получилось. Она не шевельнулась.

Когда она на несколько сантиметров вытянула ногу, один из пальцев коснулся моей руки. Я приоткрыла глаз, проверила, тут ли она – все еще тут. Она тоже открыла глаз и проверила меня.

И мы обе одновременно закрыли глаза, застигнутые врасплох.

* * *

Когда я проснулась во второй раз за это утро, солнце освещало мое лицо, а кровать оказалась пуста.

Но я все равно чувствовала, что кто-то есть в комнате, и повернулась на бок. Она стояла возле кровати. Я хорошенько прикрылась, на случай если она смотрела. А она смотрела.

– Привет, – произнесла она. – Доброе утро.

Она посмотрела на мои голые ноги, а потом окинула меня взглядом до самого верха, и я вспомнила, что на мне надето. Я так и не сняла платье, и теперь оно помялось и повредилось: лямка завязалась узлом, а подол разорвался спереди. Я начала извиняться, но она перебила меня:

– Оно хорошо на тебе смотрелось. Чуть длинновато, но цвет идеально подошел. Оно мне не нужно. Зачем оно мне теперь? Оставь себе.

– Спасибо, – сказала я. – Но что ты здесь делаешь? И не могла воспользоваться дверью?

Я показала на дверь, ведущую в общую комнату, а не на ту, о которой не хотела думать – прямо за кроватью.

– Я проходила мимо и решила заглянуть, – сказала она, имея в виду открытое окно, выходящее на пожарную лестницу с черными прутьями. Я подумала, она шутит, но не стала переспрашивать. Она произнесла это так, словно я не понимала самого простого – что Земля не плоская, что камни не едят, – и не хотела бы мне это объяснять. Затем она развернулась и продолжила делать то, чем занималась, пока я спала: копаться в выложенных мною на стол вещах. Телефон (без единого оповещения). Брелок с двумя ключами. Кошелек (с наличкой и бесполезной банковской картой, никаких кредиток – она в этом убедилась).

– Ммм, – нерешительно начала я. У меня не было слов. Я села. Не могла стоять, потому что в такой маленькой комнате она занимала все пространство. – Ты уходишь?

– Не думала, что так пройдет наш первый настоящий разговор, Бина, – сказала она. – Думала, к этому моменту мы оставим все в прошлом.

Меня это успокоило. На вечеринке мы не общались, но между нами была связь. Я не могла этого отрицать.

Она все еще просматривала мои вещи. Проверила ящик комода. Карманы штанов. Мою обувь изнутри. Она возвышалась надо мной, стоя грязными ногами на полу, а руками роясь в ящиках комода, куда я положила собранную мамой одежду. Порылась в ней, а потом удовлетворенно закрыла последний ящик. Остался лишь чемодан.

Она заговорила, стоя спиной ко мне.

– Знаешь, меня назвали не в честь художника. Мужчины.

– Правда?

– А в честь моей двоюродной бабушки, седьмая вода на киселе. Хочешь послушать про нее немного? Она была революционеркой. Отказалась от любого комфорта, чтобы бороться за людей без права голоса, страдающих, слабых. Последнее, что слышала о ней моя семья – она выучила испанский и присоединилась в джунглях к вооруженной левацкой группировке, борющейся во благо народа. Любовников у нее было много, и она присылала нам в конвертах пряди их волос с сухими листьями и цветочными лепестками. Она никогда не подписывалась, но мы, естественно, знали, что это от нее. Она погибла в великом сражении, и они вынесли ее тело к реке и, украсив цветами, отправили вплавь к цивилизации, чтобы кто-нибудь ее нашел и выслал домой.

Она произнесла все это и замолчала, ожидая моей реакции.

– Что она сделала? – спросила я, стараясь сложить пазл в голове. Меня ее история впечатлила. Я всегда понимала, что передо мной великий лгун, даже ощущала во рту этот привкус. И подозревала, ей нравилось что-то запускать в воздух, чтобы понять – звучит правдиво или упадет на землю и умрет. Я восхищалась ее талантом, потому что не могла отделить зерна от плевел.

– Откуда ты? – спросила я.

– Ты спрашиваешь, кто я по национальности?

Мне так не казалось, но я покраснела из-за того, что она указала мне на это. Я знала, что была похожа на еврейку – всегда знала, ведь при мне говорили определенные вещи, но потом часто добавляли: «О, это всего лишь шутка, ты же понимаешь, что мы имели в виду?» Но было грубо с моей стороны интересоваться этим. Она права. Когда дело касалось ее, я становилась грубой и любопытной.

– Некоторые члены моей семьи из Ирана, некоторые – из Франции, Италии, с Кубы и все такое. К тому же у меня три кузины из Австралии. Но ответ на твой вопрос – Колорадо. Там, откуда я родом, горы выше, чем ты можешь представить, и у нас на задних дворах бродят дикие лошади. Воздух там такой разреженный, что не все могут им дышать. Но это всего лишь адрес. А на самом деле я отовсюду. Я – часть целого мира. Я – будущее, потому что однажды все будут походить на меня.

Во время разговора ее вихор дергался, глаза блестели, а руки жестикулировали. Я не могла отвести взгляда – по крайней мере не хотела.

Я начинала подозревать, она абсолютно все это выдумала. Великолепно.

– А что насчет тебя? – спросила она. – Откуда ты?

Я замешкалась и приготовилась к тому, что может за этим последовать. Но когда открыла рот, не произнесла ничего достойного.

– Из Гудзонской долины, – просто сказала я. – Из небольшого городка. Ты его не знаешь.

– Зачем ты мне об этом говоришь? – огрызнулась она. В ее голосе слышалось разочарование, даже презрение. – В любом случае именно так я получила свое имя. А ты свое как?

Проблема в том, что я не могла смотреть ей в глаза и врать.

– Его дала мне мама. Нашла его в книге детских имен. Сабина. Ей нравилось, как оно звучало. Вот и все.

Она глубоко вздохнула, словно знала, на что я способна и что сейчас сдулась на глазах у мастера.

– Тебе правда надо придумать истории получше, – сказала она.

Она порылась в моем чемодане – он был пуст, каждый карман и откидная крышка. И теперь стояла у шкафа, рассматривая какие-то предметы и коллекцию пустых вешалок. Я не скрывала чего-то интересного или страшного, по крайней мере там, где она могла бы найти.

– Ты вчера вернулась со всеми? – спросила я.

– А ты меня за собой не видела?

– Нет.

– Не видела, как я проскользнула после тебя и закрыла ворота?

Я попыталась вспомнить.

– Я не помню. Прошлым вечером я плохо себя чувствовала. Так ты оставалась снаружи? Всю ночь? Куда пошла?

– Ты этого не слышала, – сказала она.

Она стояла с самым непроницаемым выражением лица, и я не могла понять ее эмоции. Напоминала маску на палочке, из картона и двух прорезей для глаз, за которой она скрывала настоящее лицо.

– Можешь не говорить.

Я сама могла сложить два и два. Ее выдавали грязные ноги – похоже, она провела ночь в саду. Она шутила по поводу того, что шла прямо за мной и пропустила комендантский час?

Я заметила, что она припала к стене, словно, перерыв все мои вещи, устала и теперь нуждалась в отдыхе. Ее дыхание стало затрудненным, хотя воздух в комнате был нормальный. Возможно, именно поэтому она не уходила.

– Это твое первое утро, поэтому я тебе кое-что расскажу, – сказала она. – Если будешь спать долго, пропустишь хороший завтрак. Останутся лишь хлопья и хлеб. Они уносят тостер и прекращают подавать яйца. Но ты, конечно, можешь не торопиться, если хочешь хлопья и сухой тост.

Сама она и шага не сделала в сторону двери.

Я свесила с кровати ноги, и ей пришлось отодвинуться к двери. Но она опять же не потрудилась ее открыть. Чего-то хотела от меня? И не против ли я того, если она останется?

– У тебя еще час, – сообщила она. – Я говорю тебе про завтра.

– О.

– Но опять же, кто знает, будешь ли ты завтра здесь.

– Что ты имеешь в виду? Я только что сюда пришла. И арендовала комнату на целый месяц.

– Так ты останешься?

– Я останусь.

– Хотя это ты пробудила Кэтрин? И не знаешь, чего она от тебя хочет?

Она пыталась меня напугать. Пыталась избавиться от меня с того самого момента, как мы столкнулись на улице и мой чемодан опрокинулся.

– А чего она от меня хочет? – спросила я. Все произошедшее после того, как я вчера подошла к ее портрету и прижала палец к стеклу, предстало в ином свете. Я с трудом могла восстановить это в памяти.

Во рту пересохло, стало суше, чем было. В горле появилось ощущение песка – точно насыпали тонкий слой земли.

– Я прикалываюсь над тобой, Бина. Знаю, что ты не уйдешь. Просто хотела узнать, знала ли ты.

Я заметила, что она выжата как лимон, ее светло-коричневая кожа стала почти холодной, будто она всю ночь пила средство для удаления засора и слегка отравилась восходом солнца. Похмелье, как и у меня.

– Я подписала договор аренды, – по глупости произнесла я.

– И клятву, – грустно добавила она. – Мы все внесли в нее свои имена.

Но она не следовала правилам. Я уже знала парочку, которые она нарушила.

Она подалась вперед и сменила тему.

– У меня для тебя кое-что есть… Хочешь?

– Конечно, – озадаченно ответила я.

– Вот зачем я сюда пришла. Чтобы отдать тебе это. Это твое. Только где я это оставила? Ох, точно. Там.

Я взглянула на пожарную лестницу. Не верила, что она именно поэтому в три или четыре утра забралась в мое окно, или сколько там было времени, но мне стало любопытно.

– Что, боишься туда вылезти, да? – спросила она.

Даже дома, где утесы встречались с ночью, а друзья – до того, как я их потеряла – любили дотягиваться пальцами ног до воздуха в устье ущелья, я держалась на твердой земле. Даже тогда отделялась от них, и когда мне понадобилась помощь, никого уже не осталось.

– Я не особо люблю высоту.

– Буду знать. Не волнуйся, не заставлю тебя спускаться по лестнице. Ты найдешь это на подоконнике. Снаружи. Просто высунь руку, чтобы это взять.

Я высунула руку и ощупала выступ. Все это время я не сводила с нее глаз, будто таким образом она удерживала меня от падения.

А когда я нашла это и втянула руку в комнату, даже она, казалось, удивилась.

– Ее могло сдуть ветром, и она тогда потерялась бы навеки, – сказала она. – Не думаю, что Кэтрин это понравилось бы.

Я не понимала, шутила ли она так.

На ладони лежала серебряная расческа с одного из столов в гостиной. Та расческа, которую я оставила в саду в качестве приношения. Она каким-то образом узнала, что я не хотела ее отдавать.

Чувство, возникающее в момент, когда берешь то, что тебе не принадлежит, и делаешь своим, восхитительно. Я ощущала холод расчески на своей талии, пока она не нагрелась до температуры моего тела. Но думала, что потеряла ее навечно. Как опал.

Я напряглась – больше не хотела расческу.

– Что такое? – спросила она. – Я думала, ты хотела ее вернуть. Хотя вообще не должна была ее брать.

– Спасибо.

Она лежала в моих руках, и острые зубчики и гладкая блестящая поверхность напомнили мне, почему я ее взяла, но этого оказалось недостаточно.

– Помнишь клятву?

– Ты знаешь, что я помню. Только что сказала, мы все ее подписали.

– Тогда помнишь, что там втиснуто между комендантским часом и плитками. Никакого воровства. Воровство является поводом для выселения. Но я думаю, это означает воровство у других девочек, потому что кому из нас нужны эти древние грязные чашки снизу? Но тебе все равно стоит быть осторожней.

Она знала, как и я, что будет следующий раз. Что это привычка, а я только начала.

– Да ты вроде сама не следуешь правилам.

Я изобразила глубокую затяжку от косяка и отмахнулась от дыма.

– Туше.

Она отстранилась от стены. Для той, которая забралась сюда по пожарной лестнице, усилие было слишком заметным. Она направилась к двери.

– Подожди. Не уходи пока. Я хотела тебя спросить…

– Спросить что? Все, что не смогла спросить вчера?

Я кивнула.

– Все, что даже не знаешь, спрашивать ли?

По рукам побежали мурашки, хотя утро уже было жарким.

– Иногда человек не может сказать тебе того, что ты уже знаешь, – отметила она. – Иногда ты должна сама это увидеть. И тогда поверишь.

Похоже, она имела в виду фигуру на крыше, то очертание в голубом свете. Вспышку, которая исчезла. Сама мысль об этом должна меня пугать, должно появиться желание убежать отсюда. Но я скорее сгорала от любопытства, чем боялась.

– Почему мисс Баллантайн хочет, чтобы пробудилась Кэтрин де Барра?

Она засмеялась. Мне понравился ее смех.

– Если бы ты спала сотню лет, разве тебе не хотелось бы, чтобы кто-то тебя уже разбудил? Мне кажется, ты бы очень проголодалась.

Она произнесла это очень безразлично.

Я пожала плечами. Глупый ответ на неверный вопрос.

– Как она умерла? Я слышала какие-то истории…

– Если тебе это так интересно, спроси Гретхен. Она спит с дневником, который нашла. Меня поражает, что она пока не съела страницы из него, чтобы больше никто ничего не прочитал. Но хочешь знать, что я слышала?

Я кивнула.

– Хочешь знать, что тогда говорили люди? Что писали в газетах?

По спине поползли мурашки. Позади меня в стене находилась дверь – я вдруг осознала это, а потом могла думать лишь о ней, о том, что я была прямо у странной лишней двери.

– Все начинается с ужасного парня…

– Правда?

– Безусловно, – ответила она, словно иначе история не могла начаться. Именно так начиналась мамина история, отчего я вся обратилась во внимание. – Он хотел получить ее и все, что принадлежало ей. Поэтому решил прийти сюда и проклясть ее. Тогда бы она делала все, что он говорил. Верно? Он знал, как ей нравились подарки, что она собирала предметы, которые привозил ей папа со всех концов света. В каждой ее комнате собирались коллекции, на каждой полке и каждом столе, что-то даже стояло на подоконниках. Поэтому он должен был принести ей нечто совершенно другое. Даже особенное.

Она до сих пор выглядела бледной, но ее глаза светились. Возможно, она все это придумывала. Возможно. Мне было все равно.

– Черный опал, – сказала она. Я застыла. – Очень редкий. Но парень был таким болваном, верил во все, что ему рассказали, – что он нечистый, проклят носившей его графиней из Праги, когда кто-то снял его со скрюченного пальца ее холодного трупа. Но он не знал, что этот опал приносил настоящую удачу. Он спас эту графиню, помог ей сбежать в новые земли, подальше от него. Она прожила долгую и счастливую жизнь. Болван подарил его Кэтрин, желая захомутать ее, но не получилось. Она его не хотела, ее нельзя было купить. Она оставила его внизу и приказала не следовать за ней. Но он сделал это. Начал ее преследовать. Она пробежала пять пролетов до крыши и…

Она засвистела, словно порыв ветра. Сложила руку в форме птицы, которая полетела.

– Это невозможно, – сказала я. – Отсюда никак не выбраться на крышу, разве не так?

– Да. – Моне склонила голову. – Никак. Но я еще даже не добралась до этой странности.

– Серьезно?

Она улыбнулась.

– Так вот, она упала, или спрыгнула, или он, возможно, ее столкнул – никто не знает наверняка, и это долгое время оставалось под огромным знаком вопроса. Но еще больший вопрос – что случилось с ее телом.

Она ждала моей реакции или что я догадаюсь.

– Его не нашли. Говорят, она переступила через край крыши – и исчезла в воздухе.

Я фыркнула. Эта реакция была быстрой, точно нервный смешок, но Моне не моргнула.

– Значит, она не упала? – спросила я.

Она качнула головой.

– И никто не знает, что с ней произошло, – продолжила я. – Умерла она или сбежала?

Это всего лишь история. История, которая заканчивалась там, где ее закончила она. В воздухе. В ночи. От ее взгляда я чувствовала себя на опознании подозреваемых, а она находилась по ту сторону одностороннего зеркала и пыталась понять, я ли совершила преступление.

– Я решаю, доверять ли тебе, – сказала она. – Доверять?

– Можешь мне доверять.

– Могу? Я едва тебя знаю.

– Можешь, – подтвердила я.

– Тогда скажи, зачем ты появилась здесь – как гром среди ясного неба. Скажи мне правду.

Я не понимала, почему так нуждалась в ее доверии. Все это время я хотела, чтобы она освободила мою кровать, вернула мне подушку и вышла из комнаты, а как только она собралась уйти, я захотела, чтобы она осталась еще на несколько минут.

– Назвать настоящую причину? – спросила я. – Правду?

Она ждала.

– Из-за ссоры. – Даже разговор об этом давался мне тяжело. – С мамой.

– Но она тебя не била? – Она обвела свой глаз. – Потому что тогда надо звонить в службу опеки.

– Я не ребенок, мне почти восемнадцать.

Она услышала это и усмехнулась. Официально пансион не сдавал комнаты несовершеннолетним.

– В смысле, мне восемнадцать.

– Точно, именно так, – сказала она. – Продолжай.

– Ссора произошла после. Я все равно собиралась уйти, когда мама меня выгнала. Услышала про меня сплетни и даже не поинтересовалась, правда ли это.

– Она что, выгнала тебя на улицу?

– Нет, хотела, чтобы я остановилась у каких-то ее подруг. На месяц.

Все это звучало как-то неубедительно. Моя причина быть здесь могла полететь с пятого этажа вместе со мной, прямо в сточную канаву.

– Так ты сказала ей правду? – спросила она.

Я покачала головой. Хотела, чтобы она сама поняла, как должна понимать мама.

Моне припала к кирпичной стене. Она могла сказать многое, но молчала, и я была ей за это благодарна.

– Ты знаешь, каково это, – сказала я. Пожала плечами и посмотрела на свой телефон с темным экраном. Не позвонить ли маме?

– Дело в том, что не знаю. Что ты имеешь в виду. У меня даже мамы нет.

– О господи, мне так жаль.

Она на это намекала, а я упустила? Разве она не говорила о маме, папе, двоюродной бабушке и кузинах, о целой семье?

Она потянулась и размяла шею, словно спала в неудобной позе. Выглядела она очень уставшей.

– Она сбежала. В последний раз я ее видела лет в восемь или девять. Посреди ночи поступил срочный международный звонок, и она запрыгнула в вертолет. Я стояла у окна, и она помахала мне. Затем улетела в облака. Она направлялась на запад, к Тихому океану. С тех пор я ее не видела.

Я не знала, что ответить.

– Я думаю, она из ЦРУ. И может наблюдать за мной из окна напротив, пока мы тут разговариваем.

Эта ложь слетела с ее губ, как про вертолет, и я молча приняла ее из доброты к ней.

– Черт, ты поверишь всему, что я скажу. Возможно, она живет в Огайо или где-то в Айдахо, ездит на «Тойоте», работает с недвижимостью, по средам занимается йогой.

– Правда? – тихо спросила я. Моя мама ездила на «Тойоте». Работала в агентстве недвижимости офис-менеджером. И занималась йогой по понедельникам, четвергам и, если хотелось, иногда по воскресеньям, днем.

Моне покачала головой.

Я сменила тему так же проворно, как проскочила на запрещающий сигнал светофора на маминой «Тойоте», когда выпила, и настолько быстро свернула, что врезалась в многовековой огромный дуб. Дуб не сдался, а вот машина всмятку. Но я не собиралась рассказывать эту историю Моне.

– Спасибо за расческу. И спасибо, что никому не рассказала о том, что я ее взяла.

– Я бы никогда этого не сделала, – призналась она. – И я решила. Прямо сейчас. Я буду тебе доверять. Сохраню твой секрет, если ты сделаешь то же самое для меня.

Она мне доверяла. Я посмотрела ей в глаза.

– Конечно, – вероятно, слишком быстро ответила я. Но сказала правду.

– Дай мне посмотреть на него.

– Посмотреть на что?

– Оно у тебя. Я практически чувствую его запах в этой комнате, но нигде не могу найти. Я просто хочу посмотреть на него, убедиться. Где ты прячешь кольцо Кэтрин?

Я моргнула, она тоже, между нами пронеслось понимание. Я не думала о нем в таком ключе – что оно принадлежало Кэтрин – или о том, что его носят на руке, потому что сама так еще не делала.

И она ошибалась. Я сжимала его в руке в начале ночи, а потом рука опустела. Я его потеряла, как потеряла маму.

– Вот значит, как? – Она повернулась к общей комнате. – Не забудь, скоро начнется завтрак. Приходи пораньше. А мне надо отоспаться.

Она не оглянулась и в этот раз вышла нормально, через дверь.

* * *

В проживание в «Кэтрин Хаус» входило одноразовое питание. Чтобы оказаться в столовой, надо было пройти несколько коридоров, коротких и резко поворачивающих, с тупиком и резко обрывающихся, с облупленным линолеумом на полах. Я следовала выданным вчера инструкциям: пройти в тамбур кухни и записать на листе, лежащем на стойке у двери, свой заказ на яйца или омлет. Никто не видел, что писала я, поэтому я оставила свое имя, Бина, и свои предпочтения – яичница, 2 яйца.

Я подождала, чтобы пожелать доброго утра или лично поблагодарить за приготовление яичницы для меня кого-нибудь, но на кухне лишь виднелась пустая чугунная сковорода на холодной плите и на разделочной доске – наполовину полная упаковка яиц.

– Эй? – крикнула я.

Никто не вышел, поэтому я толкнула двери в примыкающую столовую.

Здесь линолеум заканчивался, и во владение полом вступал скрипучий паркет. Мой первый шаг внутрь объявил обо мне пронзительным визгом. Я попала на особо скрипучую точку. При этом поднялись четыре головы. Гретхен, Харпер и две другие девушки сидели в самом конце за длинным столом, и мой приход прервал их общение. Поверхность стола между ними и мной казалась необъятной. Я развернулась, отчего пол снова застонал, и поискала чего-нибудь попить. Они вернулись к разговору, словно меня здесь не было.

Не такого я ожидала после вчерашнего вечера и того, свидетелями чего мы стали. Мне казалось, я помнила на своем плече руку Харпер, шепот Гретхен мне на ухо, девочек, имена которых я не уловила, – все эти моменты убедили меня, что утром мы будем друзьями. А теперь меня задело, что они меня не поприветствовали. Мне было обидно.

На двух небольших столиках у двери выставили холодную еду: йогурт, хлопья, фрукты, немного выпечки. Рядом со стопкой хлеба стоял тостер и лежала специальная палочка на случай, если тост застрянет в нем. На подсобном столике стояли запотевшие кувшины с соком и водой, а возле них были выставлены рядами стаканы.

Я опустила хлеб в тостер и налила апельсиновый сок в ярко-зеленый стакан. Заняла место в конце стола как можно дальше от остальных.

Их голоса звучали приглушенно, но потолок в столовой был высоким, и до меня доносились кое-какие звуки.

– Как она выглядела? Ты уверена, что это она? – услышала я вопросы одной девушки, имени которой не могла вспомнить. Услышала попытку Гретхен описать голубое свечение на крыше. Гретхен, несомненно, знала: с нами пыталась общаться хозяйка этого дома, если не во плоти, то в какой-то другой форме.

Коснувшийся моей спины холодный ветерок заставил меня вздрогнуть, и я чуть не уронила стакан. Чья-то загадочная рука спешно поставила передо мной тарелку. На ней красовалась пышная яичница с украшением в виде цветка и изящной фигуркой из дольки лимона – самый элегантный завтрак, какой я когда-либо видела.

Похоже, я слишком долго смотрела на тарелку, потому что, когда повернулась поблагодарить, подавший еду испарился. Какие они быстрые. Дверь на кухню даже не покачивалась.

Я зачерпнула яичницу и подняла руку с вилкой, но она застыла в сантиметре ото рта, когда я уловила какое-то движение.

Яичница на вилке вертелась.

Вся еда на моей тарелке задвигалась и поползла. Желток сочился. То, что принесли мне с кухни, было еще живым, непригодным для употребления, словно кто-то пытался надо мной приколоться или накормить меня ядом.

Я уронила вилку и оттолкнула тарелку к середине большого стола. Она сбила солонку – тяжелую, бронзовую, – и девочки с любопытством взглянули на меня, когда она перевернулась и рассыпалась.

Я ждала, когда кто-нибудь из них закричит, заметив нечто шевелящееся на тарелке, но ничего не произошло. Казалось, никто и не видел, что я сделала.

– Ты не будешь есть? – спросила Харпер.

– Завтрак – самый важный прием пищи за весь день, – оповестила с улыбкой девушка, будто цитируя рекламу из 50-х. Ее стриженые светлые волосы напоминали шлем, кончики загибались вверх. Похоже, она целый час провозилась с феном, чтобы они выглядели таким образом.

Девушки впились в меня взглядами, как ряды черно-белых глаз на стенах лестницы. На самом деле было сложно найти отличие. Затылок начал пульсировать.

– Можешь взять, если хочешь, – сказала я Харпер. – Любой из вас может взять.

Мне стало очень жарко. Я вспомнила про тост и пошла его достать. Он был холодным и твердым, но неживым, как пенопласт. Я бросила его на свою тарелку – тут не поможет ни масло, ни желе.

Когда я снова посмотрела на яичницу, с ней все было нормально. Ничего не двигалось, и украшение в виде цветка было ярко-фиолетовым. Харпер улыбнулась мне, как и девушка с пышными волосами. Гретхен сидела с каменным лицом. Четвертая девушка озадаченно нахмурилась.

– Она в порядке? Не ест.

– Наверное, у нее похмелье.

– Она должна позавтракать.

– Ой, смотри, она позеленела.

– Что ты сказала? – услышала я. Они вчетвером наблюдали за мной. Это сказала не Гретхен. Она показывала на меня вилкой.

– Не говорила, – ответила я. – Я ничего не говорила.

– Ты – Бекка, да? – спросила одна из девушек.

– Нет, нет, ее зовут Бина, – поправила ее Гретхен. – Помнишь?

– До ее появления такого не было, – констатировала другая.

– Это правда, – сказала Харпер и склонила голову. – Никто из нас не видел Кэтрин, пока не появилась ты.

Я не могла понять, что творится в их головах. Чувствовала, что они меня обвиняли, думали, что произошедшее в кромешной темноте, над нашими головами и в наших сердцах, животах, головах организовала я. Я не могла понять, настолько ли это ужасно, что заслуживает наказания, или им понравилось и они приняли меня.

– Тебе надо пойти сегодня с нами, – предложила Харпер. – Посмотрим, вернется ли Кэтрин, и…

Гретхен хлопнула ее по руке.

– Рано, – сказала она. – Не здесь.

Харпер покраснела и опустила взгляд.

Но я потеряла опал, если он вообще был у меня. Моя память, когда я попыталась к ней обратиться, забралась в небольшую черную дыру. После ухода Моне я безуспешно поискала опал по всей комнате. Его нигде не было. И то, что произошло вчера в вечерней темноте, что я видела и заставила увидеть всех остальных, было связано с камнем, который я держала в руке, в чем я была уверена точно так же, как в том, что он закопан под террасой в сотне километров отсюда.

Гретхен скрестила руки, всем своим видом демонстрируя угрозу.

– Ты ничего не будешь есть? – спросила она.

Не успела я ответить или хотя бы откусить тост, как вбежала Анджали, сопровождаемая шумом – доски на полу снова завизжали.

– Я проспала! – объявила она. – Поверить не могу, что упустила шанс поесть яиц. – Она насыпала себе немного хлопьев и повернулась к столу. – Привет, Ана София! Привет, Гретхен! Привет, Мюриэл! Привет, Харпер! – Смена ее настроения ошеломляла. А потом она увидела меня. – Бина, – произнесла она сдержаннее. – Привет.

Анджали могла сесть где угодно за этим огромным столом, но, положив себе завтрак, заняла место напротив меня, наши локти почти соприкасались. Я была этому рада, хотя не понимала, почему она выбрала этот стул.

– Эй, ты будешь это есть?

Я покачала головой, и она подтянула к себе мою тарелку с нетронутой едой.

– Замечательно, – сказала она. – Итак… – Настал неловкий момент, кусочек грейпфрута повис на кончике ее вилки. – Как себя чувствуешь? Лучше?

Казалось, она была вынуждена говорить оживленно, словно за нами кто-то наблюдал. На самом деле так и было.

Я тихо ответила:

– Лучше, наверное.

Похоже, это она вчера обо мне позаботилась. Я даже была в этом уверена. И она нанесла на мою губу свежий слой бацитрацина.

– Это хорошо. Ты, видимо, перепила, да?

Я не могла вспомнить, но это так на меня не похоже.

– В любом случае рада, что ты в порядке.

Ее глаза – мерцание в них – сообщили мне, что она хотела сказать мне что-то еще, но не стала. Возможно, увидела выходящую на рассвете из моей комнаты Моне и осторожничала. Возможно, до сих пор обижалась из-за того, что я не разрешила ей открыть маленькую дверь. Я посмотрела на отметины на ее запястьях. Теперь они были фиолетовыми. Не совсем как цветок на тарелке, а скорее как мой синяк. Я почувствовала себя монстром – знакомое ощущение.

Анджали приступила к еде, тогда как остальные как раз доели.

Я решила что-нибудь сказать.

– Мне жаль того, что случилось вчера в моей комнате… Знаешь, когда ты ушла, я открыла эту дверь…

– Нет, нет, стой, – отрывисто произнесла она. – Прекрати говорить.

– Что?

Она смотрела на девушек, которые собирали тарелки.