Он ждал Густава. Ждал месяц, два, год — потом отчаялся. Клаус узнал, что его кумир делает вполне неплохую карьеру, пользуясь вниманием и уважением нацистских бонз. Большим поклонником Грюндгенса оказался сам Геринг, не без его поддержки актер возглавил Прусский государственный театр и вскоре по личному приказу Гитлера получил звание государственного артиста Германии. Лучшей ролью, сыгранной Густавом, была роль Мефистофеля. Пожилые немцы и по сей день представляют искусителя Фауста с лицом мужа Эрики Манн (впрочем, к тому времени супруги уже развелись). И Клаус решил отомстить за свою боль и предательство идеалов единственно возможным для него способом: он написал книгу о друге-предателе и назвал ее «Мефистофель» («Mefisto»).

Книга жизни

Он писал исступленно, слезами и кровью, создав филигранный роман о талантливом актере Хендрике Хофгене, который совершил сделку с совестью и стал пособником нацистов в обмен на славу и почет. В этом герое легко угадывался артист-триумфатор, о котором Клаус отозвался так: «Тщеславие было его незаживающей раной… Как же силен должен быть в человеке комплекс неполноценности, если нужно прибегать к таким фейерверкам обаяния, чтобы избыть его… Тот, кто чувствует себя любимым хотя бы одним человеком на свете, не нуждается в том, чтобы постоянно соблазнять». Раны его души могло залечить только одно. Клаус видел, что его книга хороша, и ждал от нее эффекта, ведь когда-то он клялся, что станет знаменитым писателем.

Усмешка Мефистофеля

Роман «Мефистофель» вышел в 1936-м. Вторая мировая еще не началась. В западных странах многие боялись Сталина больше, чем Гитлера, и предпочитали занимать нейтральную позицию в отношении германских властей. В этих условиях издатели восприняли роман как политический памфлет или, пуще того, карикатуру на уважаемого человека. Многие из них вообще отказывались брать у Клауса рукопись.

Он пережил и это. Манн эмигрировал в США, а когда Америка объявила войну Германии, получил гражданство, записался в вооруженные силы и отправился на фронт. В 1945 году в составе войск союзников Клаус оказался в родном Мюнхене, ниспровергая столь ненавистный для него гитлеровский режим. Но крах нацизма ничего не изменил в отношении к его книге.

Немецкая публика так любила Грюндгенса, что охотно согласилась забыть его братание с Гитлером и Герингом. Тем более что сам Густав никогда не касался политических вопросов и утверждал, что для него существует только искусство. Ярлык «кляузы на знаменитость» прочно приклеился к роману «Мефистофель». Вопреки здравому смыслу лучшая книга окончательно погубила репутацию своего автора. Манн не находил себе места и начал глушить переживания героином. 21 мая 1949 года в Каннах его моральные силы истощились окончательно. Прекратив сопротивляться судьбе, он принял яд.

На протяжении последующих тридцати лет мало кто вспоминал о существовании писателя Клауса Манна и его романа «Мефистофель». В конце 1960-х в ФРГ он вообще был запрещен к изданию и распространению как порочащий честь и достоинство патриарха немецкого театра. И лишь в начале 1980-х, когда эта книга попалась на глаза выдающемуся венгерскому режиссеру Иштвану Сабо и он снял по ее мотивам поразительную кинодраму, все словно опомнились. Роман переиздали огромными тиражами. Критики резво отыскали в нем массу художественных достоинств. Бестселлер рекомендовали для включения в школьную программу. Так посмертно Клаус Манн все же сдержал обещание, данное самому себе в далеком 1920 году.

Смотрим «Мефисто», не забывая об истории его создания.

Политики

Добро с кулаками. Добрыня Никитич

(X в.)

Среди былинных богатырей самым близким к князю Владимиру оказывается Добрыня Никитич. Именно ему киевский государь поручает задания деликатного свойства вроде собственного сватовства к Апраксе-королевичне или освобождения племянницы Забавы из лап змея. Случайность? Весьма вероятно, что нет. Ведь рядом с реальным Владимиром почти всегда находился реальный Добрыня — «старик умный, ловкий, решительный, но жесткий», как аттестовал его историк Сергей Михайлович Соловьев.



Личность эта таинственная и загадочная. Не то верный пес, не то «серый кардинал» при князе, он был, согласно летописи, «уем» Владимира Святославича — дядей со стороны матери.

Как рассказывает летопись, креститель Руси — сын киевского владыки от ключницы Малуши — происхождением уступал старшим братьям Ярополку и Олегу, рожденным в династическом браке. Враги высокомерно бросали ему в глаза страшное оскорбление — робичич (сын рабыни). По неким причинам (версии — ниже) младший сын Святослава тем не менее воспитывался при княжеском дворе при участии своей мудрой бабки — княгини Ольги. Но никто не мог сказать, что ожидает его после отцовской смерти.

Когда Ярополк подрос, Святослав «посадил» первенца в Киеве, от которого сам хотел отказаться в пользу «средины земли своей» — Переяславца, города на Дунае. Второй его отпрыск, Олег, отправился княжить в земли древлян. Владимиру же своей волости не досталось. Однако в этот момент, как рассказывает «Повесть временных лет», к Святославу «пришли новгородцы, прося себе князя». При этом послы пригрозили, что, если он не отправит к ним правителя из своего рода, они найдут себе князя на стороне. «И сказал им Святослав: “А кто бы пошел к вам?” И отказались Ярополк и Олег».

И вдруг происходит неожиданное. В эту историю вмешивается третье лицо, которое в летописи упоминается впервые: «И сказал Добрыня: просите Владимира». Мы можем только предполагать, был ли этот совет дан новгородцам келейно или открыто, но очевидно, что дядя малолетнего робичича таким образом включился в политическую борьбу за права племянника. Вольный Новгород был могучим торговым городом, откуда почти век назад пришла на полянские земли правящая династия. Княжение в нем давало сыну Малуши уникальную возможность заработать авторитет, приобрести сторонников и создать свою «партию». Это, кстати, не противоречило планам Новгорода, который хотел себе родовитого и при этом независимого князя, а не марионетку Киева. Понравилось просителям и то, что претендент был еще юн. Как пишет Соловьев, они «надеялись воспитать у себя Владимира в своем обычае: они и после любили иметь у себя такого князя, который бы вырос у них». «И сказали новгородцы Святославу: “Дай нам Владимира”. Он же ответил: “Вот он вам”». Так младший княжич отправился на берега седого Волхова, а вместе с ним поехал и его удачливый советник, если не сказать соправитель.

Кем он был?

И сразу же возникает вопрос: а кем был сам Добрыня? Летопись не сообщает по этому поводу ничего, кроме того, что он — брат Малуши и сын Малко Любечанина. Какое же положение занимал в Киеве этот родич холопки-ключницы, пусть и родившей от Святослава? Явно не самое низкое, иначе с ним вряд ли стали бы разговаривать гордые новгородские послы.

Ученые смотрят на этот вопрос по-разному. К примеру, маститый исследователь русских летописей Александр Александрович Шахматов предполагал, что Добрыня — внук воеводы Свенельда, ходившего на рати с Игорем и Святославом. Но хронологически это маловероятно, да и рабского положения Малуши не объясняет.

Самой спорной и одновременно самой занимательной гипотезой стала версия, предложенная замечательным историком и археологом XIX века Дмитрием Ивановичем Прозоровским. Он полагал так: «Простолюдин, хотя бы и брат княжеской наложницы, не мог занять такое место при Владимире, какое занял Добрыня, фактически бывший правителем Новгорода… Он был “муж”, боярин…» Но если он был таковым, то как же допустил он, чтобы сестра его попала в рабство?

Прозоровский задумался и над другими загадками, порожденными летописными сведениями о Владимире, Малуше и Добрыне. К примеру, почему незаконный сын киевского князя рос рядом с братьями, рожденными от знатной матери? Ведь из сыновей самого Красного Солнышка, у которого, по сообщениям летописца, было около 800 наложниц, были «признаны князьями только происшедшие от жен». В своей статье «О родстве св. Владимира по матери», опубликованной в 1864 году, Прозоровский объяснил это сенсационным образом: «Его (Владимира) мать, хотя и первоначально была наложницей Святослава, но происходила из такого рода, который давал ей право быть княгиней и по которому она впоследствии была признана женою Святослава». Но кто же тогда она и ее брат?

Древлянские пленники

«Рабство было двух родов, — рассуждал Прозоровский. — Одно происходило из права юридического и делилось на три вида холопства… Другое — по праву войны, и к рабам сего рода относились пленники, которые поступали во владение князя… Положение Добрыни не показывает, чтобы Малуша была рабою купленною, иначе и Добрыня был не что другое, как холоп, и не мог бы пользоваться званием выше княжеского тиуна или конюха». Если мать и дядя Владимира были пленены, следовательно, надо вспомнить, какие войны вел Киев в 940–950-х годах. Прозоровский предположил, что Добрыня и Малуша оказались в рабстве после взятия древлянской столицы — Искоростеня.

В 945 году князь Игорь Рюрикович, не удовольствовавшись уже полученным, явился к древлянам повторно — за новой данью. Как говорит летопись, «древляне же, услышав, что идет снова, держали совет с князем своим Малом: “Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит”. И послали к нему, говоря: “Зачем идешь опять? Забрал уже всю дань”. И не послушал их Игорь; и древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и дружинников его, так как было их мало». По легенде, они привязали непрошеного гостя к двум согнутым березам, и те, распрямляясь, разорвали князя пополам.

Ольга, по «Повести временных лет», отомстила за смерть мужа не менее жестоко. Одних послов князя Мала, посватавшегося к ней, она сожгла, других живьем засыпала в яме. Потом же вдова Игоря пошла в древлянскую землю, разбила оборонявшиеся войска и сожгла Искоростень. «Городских же старейшин забрала в плен, а прочих людей убила, а иных отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань» — так утверждает летопись.

Прозоровский после многократного прочтения этого сказания удивился: почему в нем ничего не говорится о человеке, который должен был вызвать особый гнев Игоревой вдовы, — Мале? Что произошло с ним? И тут исследователь вспомнил о том, как звали отца Добрыни и Малуши — Малко Любечанин… Да, по мнению историка, этот безвестный человек, живущий в Любече, был на самом деле узником Любечского замка древлянским князем Малом, которого после поражения стали называть уничижительно Малко… А мать и дядя будущего правителя Киева оказались его детьми, попавшими в рабство. Правда, о детстве Добрыни таких летописных сведений нет, но интересно, что былины о Добрыне Никитиче рисуют его как князем, так и бывшим конюхом и прислужником… Утолив свою месть за мужа, Ольга, оставшаяся на руках с малолетним Святославом, стала мыслить по-государственному и начала политику реформ, урегулировавших ее отношения с племенами, которые платили Киеву дань. Возможно, на этой волне произошло освобождение Добрыни и Малуши. Сын Мала стал влиятельным боярином, а его сестра из ключницы княгини Ольги превратилась в законную жену Святослава Игоревича.

Судьба Добрыни в изложении Прозоровского весьма напоминает авантюрный исторический роман Вальтера Скотта. Но далеко не все коллеги Дмитрия Ивановича отнеслись к этой гипотезе скептически. Например, маститый академик, филолог Измаил Иванович Срезневский был убежден, что Владимир, несомненно, был законным сыном Святослава, а Малуша — его женой. Ученый указал, что в летописи Малуша названа «милостницей» Ольги. Обычно это слово трактовали как «раздающая милостыню». По мнению Срезневского, оно означало «фаворитка».

Захват власти

Итак, юный Владимир со своим дядей оказался в Новгороде. За последующее десятилетие, когда младший Святославич взрослел, а Добрыня руководил его воспитанием, новгородцы ни разу не выказали своего недовольства князем и его советником — во всяком случае, летопись ничего подобного не фиксирует. А тем временем в стольном Киеве произошли перемены: возвращаясь домой из похода, погиб от руки печенега Святослав. На трон вступил его старший сын Ярополк, роль Добрыни при котором играл варяжский воевода Свенельд. Он-то и спровоцировал междоусобную войну новоявленного князя с братьями, первой жертвой которой стал Олег Древлянский. Будучи не в силах победить дружины Свенельда, Добрыня и Владимир бежали в Швецию, к королю Эрику IV, чтобы спустя два года вернуться со скандинавским войском, выбить из Новгорода Ярополкова посадника и вступить в жестокую схватку с князем.

К себе в союзники дядя и племянник попытались взять полоцкого князя Рогволда: Владимир посватался к его дочери Рогнеде. Но с тем же предложением к ней прибыли послы от Ярополка. Сказание гласит, что надменная Рогнеда отклонила предложение из Новгорода словами: «Не хочу раздеть робичича». На это Владимир ответил стремительным походом к стенам Полоцка, его взятием и разорением. Рогволд и его сыновья были убиты, Рогнеда насильно выдана замуж за Владимира. Какова была роль Добрыни в этих событиях? Исчерпывающий ответ на этот вопрос дал Сергей Михайлович Соловьев: «Странно было бы предположить, чтоб Владимир, будучи очень молод… мог действовать во всем самостоятельно при жизни Добрыни, своего воспитателя и благодетеля, потому что он ему преимущественно был обязан новгородским княжением… Словами Рогнеды была преимущественно опозорена связь, родство Владимира с Добрынею, и вот последний мстит за этот позор жестоким позором». В некоторых летописях сохранилась леденящая душу подробность, что разъяренный Добрыня приказал племяннику «быть с Рогнедой перед отцом ее и матерью».

Так или иначе, смяв Полоцк, войска Владимира двинулись на Киев и взяли его, а бежавший Ярополк погиб в Родне от руки наемника Варяжко. Добрыня, когда-то доставивший Владимира на княжение в Новгород, теперь подарил ему и киевский престол.

Реформатор

Во многих политических начинаниях князя Владимира можно увидеть руку Добрыни. Из очевидного: под 985 годом летопись помещает рассказ о победоносном походе киевского князя на болгар. Владимир хотел принудить побежденных платить дань, но Добрыня «осмотрел пленных колодников: все они в сапогах. Этим дани нам не давать пойдем, поищем себе лапотников».

И заключил Владимир мир с болгарами, и клятву дали друг другу, и сказали болгары: «Тогда не будет между нами мира, когда камень станет плавать, а хмель тонуть».

Сказание отмечает государственную мудрость воеводы, считавшего, что лучше иметь верного союзника, чем неспокойного данника.

За годы, прожитые в Новгороде, Добрыня, видимо, сумел найти общий язык с жителями этого города, и потому решение Владимира сделать его новгородским посадником выглядит логичным. Княжеский «уй» железной рукой претворял в жизнь обе религиозные реформы племянника. Сначала он водрузил над берегами Волхова статую Перуна, который был объявлен главным славянским богом среди прочих. А после он же швырнул этого идола в реку во время Крещения.

Есть сведения о том, что Добрыня крестил всю Северо-Западную Русь. Правда, как раз новгородцы больше всего воспротивились религиозному нововведению. По сообщению Иоакимовской летописи, услышав, что Добрыня подходит к городу с византийскими епископами, они разрушили большой мост и вышли против посадника на битву. На другой стороне реки обезумевшие горожане разрушили дом Добрыни и убили его жену. Тысяцкий Путята ночью тайно переправился на другой берег в другом месте реки и ворвался в город. На помощь ему подоспел и Добрыня, приказавший поджечь новгородские дома. Только тогда разбитые новгородцы запросил мира и согласились обратиться в христианство, а в веках осталась поговорка: «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем». Впрочем, фигура Добрыни должна пробуждать у новгородцев не только мстительные чувства — именно при его посадничестве в 989 году был построен предшественник одного из главных символов Новгорода — нынешней Святой Софии — деревянный тринадцатиглавый Софийский собор.

Как и где скончался княжеский дядька, помощник и друг, остается неизвестным. Как неизвестны нам и многие другие эпизоды Добрыниной жизни, а она была гораздо насыщенней и интересней, чем те летописные сведения, которые о ней сохранились. Добрыня, несомненно, был соучастником, а иногда и творцом главных событий Владимирова правления. Трудно усомниться в словах Сергея Михайловича Соловьева, который написал: «Говоря о действиях Владимира, историк должен предполагать Добрыню».

Раковор приведен в исполнение. Князь Довмонт

(1240–1299)

18 февраля 1268 года рать из новгородцев, псковичей и дружин великого князя владимиро-суздальского подступила к реке Кеголе. Отсюда до вражьего логова, куда направлялись воины, оставалось менее семи верст. Однако не суждено им было завершить путь до желанного Раковора. На другом берегу неожиданной стеной уже стояли решительные, закованные в тяжелую броню рыцари, сопровождаемые верными ополченцами. То были не только датчане, которых шла воевать Русь в землю эстов. На подмогу единоверцам-«римлянам» пришли ливонцы, вел которых сам Отто фон Лаутенберг, одиннадцатый магистр Тевтонского ордена в Ливонии, нарушивший клятву о мире. Это была ловушка. Но русские князья предпочли бой позору бегства. И летописец написал о той сече: «…полк немецкий… бе видети яко лес: бе бо свкупляся вся земля немецкая… Новгородцы же сташа в лице железному полку противу великой свиньи; и тако поидоша противу собе; и яко ступишася, бысть страшное побоище, яко не видали ни отцы, ни деди».



О славной Раковорской битве (или сражении при Магольмской церкви, как называли ее ливонцы) мало кто знает. Сам факт, что такая баталия состоялась, может вызвать недоумение: как же это случилось, если еще в 1242 году Александр Невский разгромил ливонских рыцарей на Чудском озере и, как сказано в учебниках, предотвратил продвижение немецкой агрессии на Восток? Этот расхожий штамп поддерживали практически все государственные идеологии, и в результате он укоренился в памяти доверчивого обывателя.

Иные историки в последние годы не избежали соблазна вывернуть миф наизнанку и объявить князя Александра бездарным подхалимом Орды, а Ледовое побоище — заурядной пограничной стычкой. Среди основных аргументов в пользу последнего обычно приводится малое число рыцарей, убитых в битве (двадцать) и взятых в плен (шесть), по данным Ливонской рифмованной хроники. На самом деле это легковесное суждение нашего с вами современника.

Тогда, в середине XIII века, весь могучий Ливонский орден, который правильней называть Ливонским ландмайстерством Тевтонского ордена, насчитывал… всего чуть более сотни «братьев» (по другим источником — не более двухсот). Хороша же «заурядная стычка», в которой была уничтожена фактически четверть (пусть даже восьмая часть) членов этой организации, не говоря уже о нескольких сотнях кнехтов, сопровождавших своих господ. Нет, рана, нанесенная ордену Александром Невским, была довольно ощутимой. И все же отнюдь не смертельной.

На захваченных землях Прибалтики — а это почти две трети территории Латвии и Эстонии — ливонские рыцари продолжали укреплять свое феодальное государство, откровенно враждебное для соседей. С русскими их навеки разделила непримиримая вражда религий и цивилизаций: в своих хрониках, рассказывающих о войнах с Новгородом и Псковом, ливонцы именуют себя не иначе как «христианами», давая таким образом понять: православные для них язычники. Сам папа, хотя и не объявил официальный крестовый поход на Русь, неоднократно намекал своей пастве на необходимость отвратить русских от византийской ереси. Ну а помимо религиозного фактора в неспокойных отношениях Руси и Ливонии играли свою роль и некоторая неопределенность границ, и зависимость от ливонцев купеческих торговых путей, и взаимный опыт былых обид. Князь Александр Ярославич хорошо чувствовал постоянную угрозу с Запада, потому и искал на склоне жизни военного союза против Ливонии с могущественным литовским князем Миндовгом. Но неожиданная смерть Александра Невского в 1263 году по дороге домой из Орды оставила эту задачу нерешенной.

Заговор

Все, что говорилось о столкновениях с ливонскими рыцарями, имеет прямое отношение и к датским, которые тоже поучаствовали в покорении «христианами» Прибалтики. Потомки викингов в середине XIII века владели землями северной Эстонии с двумя крупными эстонскими городами — Колыванью (Ревелем, ныне Таллином) и Раковором (Везенбергом, ныне Раквере).

Впрочем, и наши предки отнюдь не гнушались возможностью поживиться за счет соседей: в этом смысле Раковор манил новгородцев. Как пишет один из крупнейших современных исследователей темы Денис Хрусталев, «маленькая крепостица с ничтожным датским гарнизоном представлялась им легкой добычей. Однако осада ничего не дала. В ходе нее погибло семь человек, включая знатного боярина Федора Сбыславича — возможно, брата Елферия (Юрия) Сбыславича и сына посадника Сбыслава Якуновича. Ближайший родственник убитого входил в узкий круг правящей верхушки города-государства, причем принадлежал к условно отмечаемой исследователями “партии войны” — группе сторонников развития новгородской экспансии. Осенью 1267 г. жажда мести охватила горожан. Они решили отступить, но вскоре вернуться к Раковору с большими силами. Причем великий князь Ярослав Ярославич поддержал их и прислал полки в помощь. Северная Эстония представлялась легкой наживой».

На берегах Волхова началась подготовка к новой кампании, которая должна была принципиально отличаться от предыдущей двумя моментами. Во-первых, на это обращал внимание еще Николай Карамзин, «новгородцы сыскали искусных мастеров и велели им на дворе Архиепископском строить большие стенобитные орудия». А во-вторых, для сокрушения датчан собиралась мощная военная коалиция, в которую были приглашены князь Псковский Довмонт, князь Переяславльский Дмитрий Александрович (сын Александра Невского) и великий князь Владимиро-Суздальский Ярослав Ярославич (брат Александра Невского). Интересно, что в этой войне князья раздробленной Руси проявили редкое единодушие: Довмонт и Дмитрий пришли сами, а Ярослав прислал сыновей Святослава и Михаила с войском.

Возглавил эту армию восемнадцатилетний Дмитрий. В ратных делах князь был еще не столь прославлен, но он нес на себе отсвет деяний великого отца и был живым символом победы. А вот имя Довмонта Псковского приводило в трепет его противников. Родовитый литовец, он бежал с родины от междоусобных распрей и укрылся в Пскове, где принял православие и быстро завоевал уважение местных жителей. В 1266 году они избрали его своим князем и, вверив ему дружину, отправили на войну с Литвой. 18 июня новоявленный князь наголову разгромил бывших соплеменников на Двине. Нежданное возвышение Довмонта вызвало раздражение Ярослава Ярославича, сидевшего тогда в Новгороде: брат Александра Невского не мог терпеть по соседству бывшего язычника и стал собираться в поход, чтобы пояснить строптивым псковичам, кто подходит на роль князя, а кто нет. Но новгородцы тут же осадили надменного Рюриковича: «Другу ли Святой Софии быть неприятелем Пскова?» Авторитет Довмонта был высок и за псковскими стенами, а его боевой опыт необходим в будущей войне.

Столь серьезные военные приготовления Новгорода взволновали соседей. Представители сопредельных государств пытались узнать, против кого двинется эта грозная сила. Особенно беспокоились ливонцы: их послы, поняв, что Русь задумала новый поход на Раковор, поспешили откреститься от датских рыцарей: «Нам с вами мир, переведывайтесь с датчанами — колыванцами и раковорцами, а мы к ним не пристаем…» Объяснить это можно просто: датчане конкурировали с ливонцами за контроль над Балтийской торговлей: их Таллин-Ревель рос как противник Риги. Но доверия к старым врагам у Господина Великого Новгорода не было. Потому ливонцам предложили закрепить свою клятву священным ритуалом крестоцелования. В орден поехали родовитые бояре, в присутствии которых «бискупы» (епископы) и «божьи дворяне» (рыцари) целовали крест на том, что не окажут помощи датчанам. Россияне двинули полки в Прибалтику, успокоенные и довольные своим дипломатическим успехом.

И как только это произошло, ливонский магистр Отто фон Лаутенберг… тайно отправил послов в датский Везенберг-Раковор. Что заставило магистра нарушить свое слово? Возможно, узнав о сборе мощной коалиции, он рассудил, что, атакуя Везенберг, новгородцы в перспективе нацеливаются на Таллин. То, что приморский город в руках датчан, конечно, плохо, но все же это единоверцы и не слишком могучие; попади приморский город в руки «славянских партнеров», позиции ливонцев значительно ухудшатся.

Поход

Не зная о заговоре, русские по трем разным дорогам продвигались к Раковору. Летописец сообщает нам интересный факт: во время стычки с местной чудью противники дружинников спрятались в неприступной пещере и на любую попытку войти внутрь отвечали градом стрел. Тогда воины с помощью какого-то приспособления затопили неприятельское укрытие и посекли выскочивших наружу. Судя по всему, техническая основа для осады Раковора была подготовлена весьма основательно. А тем временем к реке Кеголе тайно подтягивались большие неприятельские силы. Сюда стекались воины дерптского епископа, бойцы ополчения эстов, рыцари Лаутенберга и датские оборонцы из Везенберга. Источники не посвящают нас в детали магистерского плана. Но очень возможно, что обеспокоенность ливонцев подготовкой похода против датчан изначально была мнимой, усыпляющей бдительность. Внезапное нападение больших немецких сил уничтожило бы отборные войска объединенной Руси и надолго обескровило ее. Завершись февральская схватка на Кеголе безоговорочной победой божьих дворян, думается, весной они уже показались бы над Волховом и Великой.

Итак, 18 февраля рыцарская армада предстала перед изумленными взорами русских ратников. Но, судя по всему, предательство Лаутенберга не вызвало смятения, на которое, вероятно, рассчитывал магистр. Князья действовали на удивление согласованно, решительно и быстро. Перейдя реку, русское воинство построилось без всякого замешательства: против «великой немецкой свиньи» (рыцарского клина, знаменитого по Ледовому побоищу) стало «чело» из новгородцев, на правом крыле против датчан оказались Довмонт, Дмитрий и Святослав; на левом, против эстонского ополчения, — Михаил, новгородский князь Юрий и брат его Константин.

Новгородцы во главе с посадником Михаилом и тысяцким Кондратием приняли на себя удар страшной силы. Их неистовое сопротивление не давало «железному» полку ливонцев освободить силы и помочь союзным войскам. В ужасной сече рыцарским мечом был зарублен посадник и многие славные мужи Новгорода. И наконец дрогнуло «чело» под напором безжалостного клина… Как вдруг ливонцам во фланг ударили псковичи, переяславцы и суздальцы — это Довмонт и Дмитрий сумели то, что не далось рыцарям, — смяли нападавших датчан и помогли товарищам. И вот уже воины магистра Лаутенберга оказались в капкане. Много крови благочестивых «христиан» смешалось с новгородской кровью на промерзлой эстонской земле в тот день. Пал в бою дерптский епископ. И дальше случилось невероятное: спасаясь, рыцари вынуждены были бежать с поля боя под защиту высоких стен Раковора, спиной чувствуя приближение дружинников Дмитрия Александровича. По словам летописца, погоня (как и бегство) была трудна, ибо всю землю покрывали трупы воинов.

Возвратясь вечером в лагерь, Дмитрий увидел, что свежие немецкие полки разгромили новгородские обозы. Он хотел немедля догнать их. Но другие князья благоразумно предложили ему дождаться утра, чтобы случайно не убить своих в ночном бою. На рассвете же выяснилось, что и эти рыцари отступили в город, вовсе не желая продолжать битву в чистом поле. Настало время осмотреться. При первых лучах солнца стало ясно, что потери русской рати огромны. Согласно ливонским хроникам, они составили 5000 человек против 1350 у рыцарского войска. Простояв три дня на поле битвы, выжившие собрали тела «избиенной братии, честно отдавшей живот свой», и тронулись в обратный путь. Сил на осаду Раковора после невиданного боя уже не осталось. Лишь Довмонт, дружина которого пострадала менее всего, совершил опустошительный рейд по Ливонии и возвратился в Псков с богатой добычей и большим полоном. «…Пройдя земли непроходимые, пошел на вируян, и завоевал землю их до моря, и Поморье разорил, и возвратился обратно, и пополнил землю свою множеством пленных. И прославилась земля наша во всех странах, и страшились все грозы храбрости великого князя Дмитрия Александровича, и зятя его Довмонта, и мужей их — новгородцев и псковичей».

Эпилог

Современные ученые, сетуя на малоизвестность великой Раковорской битвы, порой ставят ее выше сражения на Неве и Ледового побоища, а некоторые сравнивают даже с Грюнвальдской битвой 1410 года, в которой был разгромлен Тевтонский орден. Думается, в этих суждениях есть доля преувеличений и надуманности. Конечно, по своим масштабам это сражение было очень значительным для русского Средневековья, и доблесть, проявленная русскими в той сече, беспримерна. Но увы: политического итога, в отличие от того же Ледового побоища, за которым последовало заключение мира, Раковорская битва не дала. Вспомним: целью похода русских было обезопасить берега Нарвы, захватив, говоря современным языком, плацдарм датской агрессии. Этого не произошло. И думается, именно поэтому Ливонские хроники на все лады славят… собственную победу при Раковоре (чего в случае с Чудской битвой нет!). Вот что написал хронист Бальтазар фон Рюссов: «…Господин Отто фон Лаутенберг… вел большую войну с русскими; и когда он отправился на поле сражения против неприятеля, то неприятель оказался сильнее и могущественнее, чем предполагалось, и напал он на магистра весьма стремительно. Оба полчища сразились. Но магистр, при помощи Божьей, одержал победу, убил более 5000 русских, а остальных обратил в бегство». А вот версия другого ливонского летописца — Германа Вартберга: «В битве бывшей при Магольмской церкви пал преосвященный епископ Александр с двумя орденскими братьями, а народ, собранный в войско, избил… 5000 русских и обратил остальных в бегство».

Объективно раковорская кампания завершилась «вничью» и имела неизбежное продолжение. Уже спустя год ливонцы, скопив силы, открыто напали на русские города. Угроза продолжала исходить и от датчан. В ответ в Новгороде начала собираться новая коалиция, еще мощнее предыдущей, с целью выступления на Ревель. В 1270 году участвовать в новом походе собрался не только великий князь Ярослав, но и владимирский баскак татарин Амраган. Это означало, что Орда поддерживает русских и те татаро-монголы, что тридцать лет назад опустошили Русь, вполне могут нанести визит и на рыцарские земли. Угроза была нешуточной, и воинственные соседи новгородцев присмирели. Датчане добровольно отказались от всех притязаний на берега Нарвы, а ливонцы прекратили свои регулярные вторжения в русские пределы. Никоновская летопись описала происходившее так: «князь велики Ярославъ Ярославичь собирати воинства, хотя идти на немцы, и събрася сила многа, и великий баскакъ Володимерский, Иаргаманъ и зять его Айдаръ со многими татарами приидша, и то слыша немцы устрашишася, и вострепетавша прислаша с великим челобитьем и со многи дары послы своя, и добиша челом на всей воле его, и всех издариша, и великаго баскака, и всех князей татарских, и татар, зело бо бояхуся и имени татарского».

А что же магистр Отто фон Лаутенберг? Был ли он наказан за свое раковорское коварство? Да. Отмстить за то предательство судьба привела Довмонту Псковскому. В 1269 году, когда ливонцы вновь пришли на Русь, они подступили к Пскову с войском в 18 тысяч человек. На помощь осажденному городу поспешили союзные новгородцы с князем Юрием. Зная, что подмога близко, Довмонт совершил дерзкую вылазку за городские стены и напал на ничего не подозревавших рыцарей. В этом бою скрестились мечи двух знаменитых воителей своего времени — псковского князя и ливонского магистра. И Лаутенберг вышел из той сечи с раной, нанесенной клинком бойца, который выбрался живым из кровавой раковорской западни.

Друг государства. Фрэнсис Уолсингем

(1532–1590)



Палач оказался не умелым. И руки ката дрожали, ибо пред его орудием обнажила гладкую шею не безвестная простолюдинка, а королева. Первый удар пришелся ей в затылок, второй рассек шею и лишь третий добил сорокатрехлетнюю правительницу Шотландии. Мария Стюарт умерла 8 февраля 1587 года в замке Фотерингей как преступница, замыслившая захватить английский трон. Но даже в Лондоне, где каждый третий был соглядатаем тайной полиции, люди шептались: заговора не было…



Речь, собственно, пойдет не о королеве, которой Иосиф Бродский адресовал двадцать знаменитых сонетов, а о том, кто устроил ей свидание с палачом. Звали этого человека сэр Фрэнсис Уолсингем, и он головой отвечал за государственную безопасность елизаветинской Англии. Отвечал настолько хорошо, что в литературе ему часто приписывают создание профессиональной британской разведки, хотя таковая появилась по воле Генриха VII задолго до его рождения.

До тридцати шести лет этот потомственный юрист, выпускник Кембриджа и Падуи, не сделал ровным счетом ничего выдающегося. Но в 1868 году эсквайр Уолсингем поступил на государственную службу под начало первого министра и куратора разведки Уильяма Сесила, где его познания, ум и преданность англиканской церкви оказались как нельзя кстати. В те годы королева-протестантка Елизавета чувствовала себя пленницей осажденной крепости. Муж ее покойной сестры Марии Тюдор испанский король Филипп II планировал военное вторжение в Британию — «оплот протестантской ереси». Во Франции герцоги Гизы открыто обсуждали убийство королевы, мечтая посадить на английский трон свою креатуру. Папа Римский издал буллу, в которой объявил дочь Анны Болейн «еретичкой» и «лишил ее мнимых прав на королевство». Внутри самой Англии то и дело вспыхивали католические восстания и зрели заговоры. Вот в такой опасной обстановке Уолсингем вступил в ряды охранителей своей государыни, а уже через год получил важнейший пост посла Англии в Париже, по сути, главы всей английской резидентуры во Франции. Вероятно, именно там окончательно и сформировался тот беспощадный, несгибаемый, прагматичный лидер спецслужбы, одно имя которого вызывало трепет противников. Немалую роль в его умонастроениях сыграла ночь на 24 августа 1574 года (Варфоломеевская), когда из окна своего дома Фрэнсис воочию видел, как правоверные католики резали парижских протестантов-гугенотов и измывались над их трупами. В своем отечестве он не допустит такого никогда.

Как Мавр делал свое дело

В 1572 году Уильям Сесил стал лордом-канцлером, а на должность руководителя разведки прозорливо назначил Уолсингема. К тому времени отличать Фрэнсиса начала и королева: за смуглый цвет кожи она прозвала его Мавром. И новый глава секретной службы не обманул ожиданий высоких покровителей.

За считаные годы Уолсингем в разы увеличил количество своих иностранных агентов: разведчики были внедрены в двенадцать организаций во Франции, в девять — в Германии, в три — в Нидерландах, в четыре — в Испании и в четыре — в Италии. Из портов Испании регулярно поступала информация о маршрутах испанских торговых судов, которую Фрэнсис тут же направлял… английским каперам. Для ослабления противника британская корона не брезговала сотрудничеством с пиратами.

На невидимый фронт Уолсингем привлек экстраординарных людей, выполнявших самые ответственные миссии. Так, драматург Энтони Мэнди, выдавая себя за католика, по заданию Фрэнсиса поступил в Английский колледж в Риме, где готовились папские эмиссары для нелегальной работы в Британии. Окончив его и вернувшись на родину, он сумел выявить множество вражеских шпионов, засланных в Англию, — своих бывших однокашников. Дипломат и разведчик Джером Горсей вывез из Москвы во фляге из-под водки секретные послания Ивана Грозного Елизавете с предложением военного союза и брака. Джон Ди, выдающийся математик, астролог и алхимик, ставший прототипом Просперо из шекспировской «Бури», не только добывал для Уолсингема ценные сведения в Кракове, но также составлял для него гороскопы и делал предсказания. Ди официально предрек, что испанский флот, плывущий к берегам Англии, потерпит неудачу из-за шторма. Считается, что это была идеологическая диверсия с целью помешать вербовке английских и ирландских католиков в войска неприятеля, но, надо признать, отчасти это прорицание сбылось: бо́льшая часть судов Великой армады погибла от стихии, а не благодаря успешным действиям британцев. Таковы были агенты Фрэнсиса — под стать ему самому.

Уолсингем впервые в истории организовал так называемую техническую службу во главе с преданным ему полиглотом Томасом Фелиппесом. Она отвечала за дешифровку кодов, подделку документов, подсматривание за подозрительными лицами и их прослушку. Также Фрэнсисом была создана профессиональная разведывательная школа, где учили азам актерского мастерства, способам перемены внешности, незаметной слежке и прочим шпионским премудростям.

Наконец, сэр Фрэнсис был одним из первых руководителей спецслужб, кто задумался о влиянии деятелей искусства на общество. В итоге практически вся творческая интеллигенция Лондона оказалась… у него на окладе. Первостатейные таланты — Уильям Фаулер, Мэтью Ройстон, упомянутый Энтони Мэнди, один из «кандидатов в Шекспиры» Кристофер Марло, возможно, Бен Джонсон — все они сотрудничали с секретной службой. И само собой, пели хвалу правящей монархине.

Так постепенно обеспечивалась безопасность королевы и ее государства, а ее врагам приходилось идти на чрезвычайные меры. В 1580 году папа, дабы переломить ситуацию в Англии в пользу Рима, объявил, что тот, кто убьет Елизавету, «не повинен в грехе и заслуживает одобрения». Этим он подтолкнул своих сынов на более решительные действия, чем было до того.

Заговор Трокмортона

В 1582 году сэру Фрэнсису доложили о результатах обыска подозрительного человека, связанного с испанским послом доном Мендосой. В его маленьком зеркальце агенты нашли письма, из которых следовало, что против королевы готовится новый масштабный заговор. Правда, имя его руководителя оставалось неизвестным. Однако эту тайну вскоре раскрыл разведчик Генри Фагот. Он устроился сотрудником французского посольства, подкупил там секретаря и выведал, что комплот составлен под руководством англичанина Фрэнсиса Трокмортона. Впрочем, нити заговора тянулись и к дону Мендосе, и за Ла-Манш — к алчным Гизам. Трокмортону удавалось долго держаться, отрицая обвинение, и тогда Уолсингем приказал применить к нему пытки крайней степени, после которых признания были добыты. Рядовых мятежников казнили, а испанскому послу было предложено в «течение 15 суток покинуть британское королевство». Но после этого Уолсингем потерял сон. План переворота не только подразумевал убийство королевы, но и называл имя ее преемницы. Это была католичка Мария Стюарт, двоюродная сестра Елизаветы, у которой юридически были весьма немалые права на английский престол. И Уолсингем в который уже раз сказал себе, что, пока эта женщина жива, заговоры будут продолжаться.

Приглашение на казнь

Мария Стюарт уже четырнадцать лет… жила в Англии, в почетном заключении. Она бежала с родины, из Шотландии от гнева местной знати, который вызвала скорым браком с непопулярным лордом Босуэллом, убийцей ее прежнего супруга лорда Дарнли. Тогда, в критической ситуации, Мария не стала просить убежища у своих французских родственников — Гизов, а в утлой рыбачьей лодке переплыла на английский берег и вынужденно предалась кузине, с которой ее связывала взаимная нелюбовь. Люди Уолсингема постоянно наблюдали за опасной соперницей королевы, и шансов организовать переворот из крепости Татбери у нее не было. Но само ее существование пьянило голову противникам Елизаветы, а после папского «разрешения» на убийство королевы — оттачивало их решимость покончить с «узурпаторшей». И Фрэнсис Уолсингем решил поставить точку в этой истории. Неожиданно тюремный режим Марии меняется к лучшему — ее переводят в очаровательное местечко Чартли. Иностранным шпионам во главе с посланником Филиппа II Морганом теперь удается передать узнице свои ободряющие письма. Правда, возит их в пивной бочке агент английской разведки, но заговорщикам это неизвестно, и они воодушевлены. Тем временем Уолсингем обращает внимание на мелкопоместного дворянина Энтони Баббингтона, известного благородством и преклонением перед опальной королевой. И вот в доме этого набожного католика, где он и его соседи еженедельно, но безобидно ругают «елизаветинские порядки», появляются ретивые сторонники Марии, подосланные сэром Фрэнсисом. Они стыдят Баббингтона за бездействие и призывают его вызволить «свою государыню из темницы». Через несколько месяцев «обработки» дворяне составляют заговор. Мария Стюарт получает письмо, в котором Баббингтон сообщает, что шестеро преданных ей людей убьют Елизавету, в то время как он с небольшим отрядом освободит ее из тюрьмы. Королева отвечает. Что именно — доподлинно неизвестно. Часть исследователей полагает, что Мария, опасаясь провокации, так и не дала прямого одобрения этим планам. Зная возможности «технической службы» Уолсингема и ее шефа — Фелиппеса, можно предположить, что люди Уолсингема попросту подделали «преступную» фразу: «Пусть тех шестерых дворян пошлют на это дело и позаботятся, чтобы… меня отсюда вызволили… еще до того, как весть о случившемся дойдет до моего стража». И это решает все.

Заговорщики были немедля арестованы и очень быстро казнены. Таким образом, они не смогли выступить свидетелями на процессе Марии Стюарт, которая защищалась отчаянно, но суд и не собирался внимать ее доводам. Уолсингем, безусловно, понимал, что с точки зрения нравственности свершается несправедливость, — может быть, поэтому он не пришел на оглашение смертного приговора, сказавшись больным. Но политическая целесообразность этой смерти была очевидна. И пылкий почитатель Макиавелли сэр Фрэнсис был крепко убежден, что это важнее мук совести.

Эпилог

Казнь Марии Стюарт сильно ослабила враждебный Елизавете католический лагерь. Комплоты уступили место военным приготовлениям, которые Филипп II уже некоторое время вел, а теперь ускорил. Но и здесь разведка Уолсингема оказалась на высоте. Под влиянием его шпионов генуэзские банкиры отказались выдать испанцам займы на завоевательный поход. Английский агент Джон Гибс успешно дезинформировал неприятеля о глубине Темзы. Разведчик Энтони Станден, завербовав тосканского посла в Мадриде, сумел раздобыть копию отчета о состоянии флота, который подавался испанскому королю. И Великая армада бесславно погибла от бурь и флотоводческого мастерства Фрэнсиса Дрейка, а Уолсингем посчитал задачу своей жизни выполненной. Вскоре он умер. Когда об этом доложили Филиппу II, сказав, что в Англии очень опечалены, король ответил: «Зато нас это не может не радовать». Но радоваться, по сути, было нечему — ведь морями правила уже не Испания, а сильная, могучая, неуязвимая для врагов протестантская Британия, созданная не без участия сэра Уолсингема.

Как убили лорда Дарнли. Генри Стюарт

(1545–1567)



10 февраля 1567 года в Керк-о-Филде под Эдинбургом взлетел на воздух мрачный полуразрушенный дом. Прибежавшие на место трагедии люди на шли неподалеку от развалин труп молодого человека, которым оказался король-консорт Шотландии Генри Стюарт, лорд Дарнли. На шее его виднелись следы удушения: видимо, юноша, заподозрив неладное, покинул здание до взрыва, и убийцы настигли его в саду. Молва немедля приписала это злодеяние жене убитого — королеве Марии Стюарт. Но справедливо ли? Были ли у Марии причины желать смерти супругу? О да! Еще два года назад она мечтала о нем со всей исступленностью женщины, которую мало любили. Ее первый муж, король Франции Франциск II, умер в скором времени после свадьбы. После его кончины свекровь решительно выслала своенравную невестку на родину, казавшуюся Марии мрачной и унылой по сравнению с веселым Парижем. И скука ее прекратилась лишь в тот момент, когда рядом оказался ее кузен лорд Дарнли, красавец девятнадцати лет от роду, так крепко сидевший в седле и так пылко объяснявшийся ей в любви. Приближенные хотели, чтобы она вновь вышла замуж, и она вышла: но не за паладина Елизаветы Английской Роберта Дадли, которого пыталась пропихнуть в короли-консорты проанглийски настроенная знать во главе с братом Марии графом Мореем, а за мужчину, которого любила.

Картонный король

Но Дарнли предал ее. Стоило ему получить королевский титул, как его предупредительность канула в Лету. Этот юноша, все достоинства которого заключались в его смазливости, принялся командовать лордами и министрами, чем восстановил против себя всех, включая жену, на которую осмелился прилюдно кричать. Вскоре послы перестали именовать его «величеством», секретарь королевы Давид Риччо прекратил показывать ему государственные бумаги, а сама супруга при первых признаках беременности отказала ему в исполнении супружеского долга. «Картонный король» (как охарактеризовал Дарнли Стефан Цвейг) остался не у дел и кипел от бессильной злобы. Этим-то и воспользовались враги Марии — радикальные протестанты во главе с графом Мортоном.

В ту эпоху Европу раздирали религиозные конфликты между католиками и протестантами. Мария в этом смысле вела очень осторожную политику: она утвердила протестантизм в качестве официальной религии Шотландии, но сама осталась католичкой и не запретила католические богослужения при дворе. Фанатиков из противоположного лагеря это приводило в негодование. Заручившись поддержкой недалекого Дарнли, они жестоко убили друга и секретаря королевы итальянца-католика Давида Риччо. Генрих мстительно пожелал, чтобы ужасное злодеяние свершилось на глазах беременной жены. Но когда его подельники, хватая несчастного Риччо, сослались на короля-консорта, тот лишь промямлил что-то невразумительное… И Мария, истерично выкрикивая мужу в лицо проклятья, поклялась отомстить ему.

Персона нон грата

На следующий день она перехитрила Генри. Притворилась слабой и покорной. А потом с помощью верных друзей пленила убийц Риччо, а трусливого Дарнли заставила официально заявить о своей непричастности к заговору. Так ее супруг оказался в роли двойного предателя. Дарнли стал настолько отвратителен королеве, что она удалилась в замок Аллоа, где предалась праздным развлечениям. Однажды муж попытался нанести ей визит, но короля-консорта даже не пустили на порог. В то время Мария вновь влюбилась. Ее новым избранником стал Джеймс Хепберн, граф Босуэлл. Некрасивый, но бесстрашный и сильный, он резко контрастировал с ее ничтожным мужем. Дарнли, повсеместно ставший персоной нон грата, сначала решил уехать в Англию, потом (под давлением Марии, пытавшейся избежать скандала) скрылся в Глазго у своего отца графа Леннокса.

Но когда Дарнли заболел оспой, Мария неожиданно появилась в его доме: узнав о его болезни, она приехала предложить ему примирение. Королева легко уговорила супруга вернуться в Эдинбург: там его место короля-консорта и к тому же там ему обеспечат лучший уход. В предместье столицы Крек-о-Филде для мужа королевы был подготовлен старый дом, где Генри должен был пожить некоторое время. В этом особняке 10 февраля и прогремел взрыв, а спустя несколько минут кто-то задушил пытавшегося бежать лорда Дарнли.

Очевидное…

В политическом смысле слабовольный Дарнли был уже абсолютно не опасен Марии. Месть — пожалуй, но она уже вдоволь насладилась и ею.

Генри Стюарт был опозорен и выставлен на посмешище. Скорее, дело в другом: постылый муж банально препятствовал осуществлению ее женского счастья, а развестись она не могла: тогда ее сын от Генри Яков был бы признан бастардом и лишился бы прав на королевский трон. Не случайно же всего через две недели после смерти мужа королева вышла замуж в третий раз — за Босуэлла.

Джеймс Хепберн — другой претендент на роль убийцы Дарнли. Неизвестно, насколько сильно любил он королеву, хотя, бесспорно, был ей предан. Но бесспорно и то, что амбициозный аристократ мечтал о короне, которая красовалась на голове глупца и негодяя. Подчинив влюбленную Марию своей могучей воле, Босуэлл, вполне вероятно, вынудил ее заманить доверчивого мужа в ловушку.

И вероятное…

Это первое, что приходит на ум. Мотивы, очевидные для нас, были очевидны и для современников Марии Стюарт.

И сразу возникает вопрос: а не было ли других лиц, которые хотели бы бросить тень на королеву и ее фаворита? Такие лица были. В первую очередь единокровный брат королевы Джеймс Стюарт, граф Морей — незаконный сын короля Иакова V, искренний сторонник сближения с Англией, еще в молодости принявший протестантизм. В первые годы правления Марии Морей пользовался доверием сестры, однако между ними встал… Дарнли. Джеймс Стюарт уговаривал Марию взять в мужья предложенного Елизаветой Роберта Дадли, а когда понял, что увещевания бесполезны, поднял против Марии мятеж, но проиграл и вынужден был бежать в Англию. На родину Морей вернулся после убийства Риччо: Мария простила брата, его авторитет нужен был ей, чтобы найти общий язык с шотландскими протестантами… Но место, которое Морей прочил себе, вдруг занял граф Босуэлл…

Добросовестный биограф Марии Стефан Цвейг назвал Джеймса Стюарта «великим дипломатом и тактиком». Не направлялись ли последующие события его умелой рукой? После брака Марии и ее фаворита против королевы восстало все шотландское дворянство, а популярность правительницы в народе упала до нуля (чернь наградила ее титулом «королевы-шлюхи»). 24 июня 1567 года мятежные бароны вынудили ее отречься в пользу годовалого Иакова, а регентом при малолетнем короле стал именно Морей. Впоследствии коварный граф возглавил силы, выступившие против войск непокорной королевы, и разбил противника в битве при Лангсайде… Впереди у Марии было изгнание, а у Морея — власть и почести, воздаваемые регенту.

К слову сказать, со своими обязанностями новоявленный правитель Шотландии справился довольно успешно. Ему удалось на некоторое время затушить пожар междоусобной войны, за что в народе Морей получил прозвище «Доброго регента». Однако судьба выкинула очередной кульбит, и жизнь хитрого политика в 1570 году прервал удар кинжала, нанесенный сторонником опальной королевы… Быть может, так судьба отомстила ему за умело срежиссированное убийство лорда Дарнли? Кто знает…

Но если следовать принципу древних и искать, кому это выгодно, то имя графа Морея должно стоять в списке подозреваемых одним из первых…

Махараджа с четвертью. Джай Сингх

 (1688–1743)





Европеец эпохи хай-тек сочтет штат Раджастхан землей «в жанре фэнтези»: в причудливом течении местной жизни видятся мотивы саги о Конане Роберта Говарда и «Трудно быть богом» братьев Стругацких. Здесь веселятся на зловещем празднике в честь кобр, венчаются ночью под чтение мантр и чтут эпических героев вроде основателя Джайпура Саваи Джай Сингха. Традиционное общество живет в размеренном ритме и вовсе не собирается капитулировать перед глобализацией…



До 1949 года эта местность называлась Раджпутаной — «Землей потомков князей», когда-то здесь располагалось около двадцати индийских феодальных княжеств. Однако современные жители штата вовсе не кичатся этим историческим фактом. Им куда приятней увязывать прошлое своей родины с такими понятиями, как воинская слава, героизм, мужество. Начиная с VII века, когда в Индостан впервые вторглись воинственные мусульмане, и практически до колонизации его Англией в XIX веке жители Раджастхана вели ожесточенную борьбу против иноверцев-захватчиков под знаменем индуизма. Их невиданная доблесть устрашала, но вместе с тем и восхищала противников: к примеру, Абду-ур-Рахим, поэт и военачальник легендарного падишаха династии Великих Моголов Акбара, даже воспел в стихах подвиг меварского князя Раны Пратап Сингха, который почетному миру с врагами предпочел побег в джунгли и партизанскую войну. У входа в Дели моголы установили памятник двум храбрым братьям-раджпутам, до конца защищавшим осаждаемый город. Но, вероятно, наибольшее психологическое воздействие на агрессоров оказывало не раз ими виденное исполнение обряда джаухар («сокровище»): массовое самосожжение раджпутских женщин, не желавших сдаваться на милость победителю. Так, например, произошло в 1303 году, когда делийский султан Алауддин Хильджи возжелал жену меварского князя и, захватив его в плен, поставил условием освобождения появление красавицы-раджпутки в султанском гареме. Правда, меварцы, совершив неожиданный набег, отбили своего правителя, но это только разъярило их врага, направившего свои войска к крепости Читтор (или Читгоргарх), где укрылись беглец и его супруга с горсткой преданных бойцов. Видя, что поражение неминуемо, князь Мевара вывел своих подданных на самоубийственную битву, а женщины и дети предали себя огню.

Война для раджпутов была синонимом слова «жизнь». Мальчики с раннего детства готовились к будущим битвам: их обучение включало верховую езду, метание копья — обычно его запускали в буйвола или кучу глины, стрельбу из лука, игру в шахматы для развития стратегического мышления и многое другое.

Впрочем, был в истории Раджпутаны и Индии в целом недолгий период, когда на местных землях воцарилось относительное спокойствие. В конце XVI века Акбар, глава империи Великих Моголов, провозглашенной в 1526 году тюрком Бабуром, решил отойти от военных методов и пустить в ход дипломатию.

Акбар взял дальновидный курс на политическое равноправие народов империи. В первую очередь он отменил джизию — подушную подать с иноверцев, которая взималась со всех немусульман. Одарив мятежных подданных рядом привилегий, он был благосклонен ко многим местным правителям и, более того, начал поощрять браки мусульман с индуистами. К примеру, его родственница стала женой весьма влиятельного раджпутского князя Ман Сингха. Мудрая политика Акбара привела к тому, что в 1615 году его сын Джахангир добился официального подчинения Раджпутаны власти Великих Моголов. Впрочем, мир длился недолго. Наследники Акбара начали отступать от его принципов, да и взаимная ненависть религиозных противников была настолько непримиримой, что пламя вражды разгоралось от малейшей искры недоверия. Не раз еще воинственные раджпуты вступали в кровопролитные схватки с гордыми тюрками и с соседями-маратхами, как позже с новыми колонизаторами из Британии. Гуляя по скромным городам или селам современного Раджастхана, вслушайтесь в их многозначительную тишину: а вдруг сквозь толщу лет на миг донесется из прошлого скрежещущий лязг сабель или терпкий запах пожарищ, напоминающий о тех суровых временах.

Герой мира

И все же Раджпутана жила не только войной, но и миром. Именно здесь сложилась личность одного из самых харизматичных и светлых индийских героев Нового времени — махарана (именно так в Раджпутане называли махараджей) Джай Сингха, политика, ученого и философа, князя государства Амбер и основателя города Джайпур, нынешней столицы Раджастхана. Впрочем, он мог бы войти в историю благодаря одному-единственному диалогу с всесильным императором Аурангзебом, в котором выказал ум и такт, ожидаемые от искушенного дипломата, но никак не от тринадцатилетнего мальчика.

В 1699 году юный Джай Сингх взошел на трон безвременно ушедшего отца. Государственный протокол предписывал ему покинуть родные стены и направиться в Дели, дабы представиться и засвидетельствовать свое почтение государю. Думается, Джай Сингх направлялся в столицу не без внутреннего трепета, ибо, с точки зрения императора, его предки были опасными бунтарями, так что ждать от Аурангзеба милости не приходилось. Опасения (если они были) оправдались. Едва в зале дворца для приемов прозвучало имя Джай Сингха, как правитель, сойдя с трона, сам подскочил к нему и грозно схватил за плечи. «Твой отец и дед были предателями. Скажи, как можешь ты ждать от меня какой-либо милости?» — промолвил он. Глаза его полыхали гневом. Но молодой махарана, казалось, совсем не испугался и спокойно ответил: «Во время свадебной церемонии жених держит одну руку невесты в своей руке и дает обещание заботиться о ней всю свою жизнь. Император держал меня обеими руками. О чем я могу еще просить, чего еще могу я желать?» Придворные замерли, в ужасе ожидая, что ответит Аурангзеб на такую дерзость. Тот же усмехнулся и от пустил юного остряка. «А ты мудрее, чем твои предшественники, — сказал он. — И даже, пожалуй, мудрее, чем многие другие люди. Отныне прибавь к своему имени титул саваи. Пусть все знают, что думает о тебе император Аурангзеб». «Саваи» на языке хинди означает «с четвертью». Так Джай Сингх стал «махараджей с четвертью». то есть на четверть «выше» и «лучше» всех прочих. Надо сказать, что этот эпизод заложил основы для взаимопонимания и сотрудничества императора и неординарного вассала. Многие из последующих славных деяний Джай Сингха были совершены с ведома и при поддержке Аурангзеба и его наследников.

Чем-то Саваи, этот замечательный персонаж индийской истории, напоминает своего современника — русского царя Петра I. Конечно, его преобразования не были столь масштабными, он не прославился как полководец и, пожалуй, обладал куда более мягкой душой, чем «архитектор Российской империи». И все же в глубоком понимании новаций, уважении к науке, стремлении собрать вокруг себя как можно больше специалистов вне зависимости от их национальности и вероисповедания просматривается определенное сходство двух государей. Знаток математики, страстный любитель астрономии, Джай Сингх задумал и воплотил в жизнь фантастический для Индии тех лет план: построил пять обсерваторий — в Джайпуре, Дели, Бенаресе, Удджайне и Матхуре. Джайпурская обсерватория впоследствии была внесена в Книгу рекордов Гиннесса как обладательница самых больших в мире солнечных часов и уникальных астрономических инструментов.

Другая позиция, сближающая Джай Сингха с Петром Алексеевичем, — возведение новой столицы. В 1727 году махарана решает покинуть Амбер и отдает приказ в течение нескольких лет возвести для себя новую резиденцию Джайпур («Город победы»). С одной стороны, автором ее проекта считается архитектор Видьядхар Бхаттачария, но из других источников известно, что и сам Саваи приложил руку к плану будущего города. Как и Петербург, Джайпур должна была отличать регулярная планировка. Так на бумаге появился огромный прямоугольник, разбитый на кварталы, с тремя основными магистралями, которые, всегда под прямым углом, пересекают множество улочек. Идею воплотили в жизнь практически точно по плану. Современников Джайпур удивлял разнообразными оригинальными нововведениями, придуманными под руководством Сингха: к примеру, поразительно широкими для Индии улицами в 35–37 метров и впервые появившимися в стране тротуарами. Существует современная легенда о том, что к приезду английского принца Альберта (впоследствии короля Эдуарда VII) в конце XIX века джайпурские здания были спешно перекрашены в розовый цвет — традиционный цвет гостеприимства в Индии. В реальности же «розовым городом» Джайпур стал из-за того, что создавался из розового песчаника, — и в этом еще одно градостроительное ноу-хау великого «махараджи с четвертью».

Динамичный музей

Оказавшись в Раджастхане, не ограничивайте себя осмотром объектов, указанных в туристических буклетах. Наблюдайте за людьми — раджастханцы, усердные хранители традиций, сами по себе являются живыми достопримечательностями. Их поведение и быт — уникальный динамичный этнографический музей, за вход в который не надо платить ровным счетом ничего. Если вы вдруг услышите со всех сторон барабанный бой, вполне вероятно, что в одном из близлежащих домов родился мальчик, — таким образом соседи выражают радость по поводу рождения сына у своих знакомых. Увы, появление на свет девочки с местной точки зрения такой громкой реакции не заслуживает. Если повезет, вы можете стать свидетелем развода в мусульманской семье: чтобы расстаться с супругой исповедующему ислам мужу, как и много лет назад, достаточно лишь трижды прилюдно отказаться от жены — и никаких утомительных формальностей. У индуистов этот процесс протекает куда сложнее, а в некоторых кастах развод вообще запрещен. Еще вам никогда не доведется увидеть, чтобы кто-то из местных жителей не то что оскорбил беременную женщину, но даже подошел к ней с унылым, кислым лицом. Строгие каноны поведения предписывают всем широко улыбаться будущей роженице и говорить ей комплименты.

Если вас пригласят на какой-либо праздник, ни в коем случае не отказывайтесь: это верный шанс понять душу местного народа. К примеру, свадьба в Раджастхане — пронзительно прекрасный ритуал, хотя гораздо более долгий и хлопотный, чем в России. Если все делается по классической схеме, то пара молодоженов определяется… их родителями, причем до того, как будущим супругам исполнится семь лет. В этом им помогают близкий к семье брахман и сваты. В случае если претенденты устраивают обе семьи, родители жениха посылают первые непритязательные дары: немного денег, набедренную повязку и кокосовый орех.

А вот родители невесты, если они принадлежат к высшим или средним кастам, обязаны озаботиться приданым. Бывали случаи, когда семья мужа, не получив обещанного, отрекалась от новоявленной жены прямо за праздничным столом, обрекая ее на несмываемый позор. Поэтому нет большего ужаса для раджастханской невесты, чем отсутствие приданого.

Все аборигены обожают свадебные празднества. По еще одной давней традиции, каждому, кто получил официальное приглашение на церемонию бракосочетания, на работе предоставляют десять дней отдыха. А красота венчального ритуала такова, что приводит в восхищение всех гостей церемонии. Происходит он ночью. Перед разведенным огнем стоят жених и невеста, а рядом — брахманы, поющие мантры и льющие в огонь топленое масло. По их указаниям пара несколько раз обходит вокруг священного огня, после чего церемония заканчивается и начинаются многодневные и шумные торжества.

Поприсутствовать на одном из народных праздников Раджастхана — редкая удача. Лично мне среди всех прочих оказался наиболее интересен таинственный Нагпанчми, который выпадает на конец августа — начало сентября. Нагом (вспомним знакомую с детства сказку Киплинга о Рикки-Тикки-Тави) в Индии называют змею, которая считается здесь страшным, но священным животным, приближенным к богу Шиве (согласно религиозным канонам, змеи обвивают его тело), и к тому же символом плодородия. В день Нагпанчми раджастханцы покрывают настенные изображения кобр, которые есть в каждом населенном пункте, красным порошком — атавизм, восходящий к кровавым жертвоприношениям змеям. Люди приносят к змеиным норам тарелочки с молоком и молятся за тех, кто погиб от укуса Нага. А еще в день праздника по городам и весям Раджастхана бродят знаменитые заклинатели змей с деревянными дудочками, игрой на которых они заставляют зловещих созданий извиваться и двигаться так, словно те заправские танцовщицы из «Мулен Руж». А ты стоишь в стороне и думаешь: «Да, это действительно мир фэнтези».

Я тебя никогда не забуду… Япония. Николай Резанов (1764–1807 гг.). Василий Головнин(1776–1831 гг.)

До того как командор Николай Резанов оказался в Сан-Франциско и пленил сердце юной Кончиты де Аргуэльо, он побывал в Японии. И там ничье сердце пленить ему не удалось. Дипломатическая миссия, возложенная на него императором Александром I, была провалена полностью и безоговорочно.



Данный очерк отчасти является приквелом легендарной рок-оперы Алексея Рыбникова «Юнона и Авось».

Этот эпизод, как и многие другие, отражающие контакты русского и японского народов, находится за рамками 150 лет официальных дипломатических отношений между двумя государствами. Однако мы не должны забывать, что успеху адмирала Путятина, подписавшего с японским правительством трактат о торговле и границах в 1855 году, предшествовал полуторавековой период попыток империи Романовых растопить лед недоверия, которое ее восточный сосед питал к европейским государствам. В истории тех лет сплелись примеры грубого политического дилетантизма и удивительной прозорливости, непомерного тщеславия и абсолютного самоотвержения, готовности предать соотечественника и пожертвовать всем ради незнакомого иноземца. Вспомним, как это было.

Если бы не революция…

В России столь многое начинается с Петра Великого, что вряд ли кто-то удивится, узнав: именно этот русский император первым задумался о налаживании контактов с Японией. В 1705 году он пригласил в Санкт-Петербург японца Дэмбея, потерпевшего кораблекрушение у берегов Камчатки. Дэмбей, осыпанный милостями, заинтересовал государя подробными рассказами о покинутой родине. Рассчитывая завязать с Японией торговые отношения, Петр основал школу японского языка, единственным преподавателем которой стал его любезный гость. Таким образом, изучение японской филологии на берегах Невы насчитывает вот уже триста лет.

Однако при жизни основателя Петербурга отправить в Японию посольство не успели, а его преемникам эта задача не казалась настолько важной. К замыслам Петра вернулась лишь Екатерина II, которая в 1872 году благосклонно приняла еще одного кораблекрушенца — купца Дайкокуя Кодаю. По приказу иркутского губернатора к берегам Японии отправилась дипломатическая миссия под руководством Адама Лаксмана, которая должна была возвратить неудачливого торговца на отчие земли и, главное, повести переговоры о дружбе.

Япония, страшившаяся подчинения могущественным иноземцам, вот уже несколько веков изолировалась от Европы. Впрочем, эта политика предусматривала одно серьезное исключение. Монополию на торговлю со Страной восходящего солнца захватила Голландия, в военном отношении для японцев не опасная и готовая ревниво оберегать свое исключительное положение с помощью изощренных политических интриг. Миролюбивое посольство Лаксмана голландцы изобразили перед японским правительством как разведывательный визит хищного соседа, уже готовящего свои войска к завоевательному походу. В условиях недоверия русские посланники все же сумели добиться определенных положительных результатов. Ими было получено разрешение на посещение порта Нагасаки одним российским судном для переговоров о торговле. Однако Великая Французская революция переключила все внимание Екатерины II на дела неспокойной Европы, и развития русско-японские связи в ее правление не получили.

Командор на сцене

В «дней Александровых прекрасное начало» Япония вновь привлекла взоры России. Молодой энергичный император Александр I одобрял идеи своих просвещенных подданных об организации первого российского кругосветного плавания. Весьма важное с научной точки зрения, оно имело свою политическую и экономическую подоплеку. Главными задачами путешествия царь назвал инспектирование Русской Америки и установление торговых сношений с Японией. Именно в этот момент «на сцене» появляется человек-легенда — командор Николай Петрович Резанов, прославленный герой оперы «Юнона и Авось».

К 1803 году Резанов — уже весомая фигура на политическом олимпе России. Блестяще образованный, свободно владеющий пятью европейскими языками, сказочно богатый да еще красивый настолько, что последний фаворит Екатерины Платон Зубов в свое время спешно удалил его с глаз любвеобильной императрицы аж в Иркутск, Николай Петрович выгодно выделялся среди столичной элиты. Женитьба на дочери основателя первых русских поселений в Америке Григория Шелихова принесла ему баснословный капитал, позволила стать крупнейшим акционером Русско-Американской компании и ее уполномоченным корреспондентом в Санкт-Петербурге. Будучи успешным предпринимателем, Резанов состоял и на государственной службе в Правительствующем сенате, где проявил себя талантливым администратором. К нему благоволили министр коммерции Н. П. Румянцев и министр юстиции Г. Р. Державин. Казалось бы, по совокупности достоинств он весьма подходил на роль руководителя задуманного посольства. Император возвел Николая Петровича в звание камергера и назначил главой миссии, имеющим статус полномочного посланника России в Японии (эту честь Резанов принял первым, ибо Лаксман формально был послан не государыней, а властями Иркутска). Необходимо, однако, развеять легенду о Резанове как об ультраромантическом герое. О реальном Николае Петровиче, по сути, верно сказал путешественник В. М. Головнин: «Г. Резанов… был человек скорый, горячий, затейливый писака, говорун, имевший голову более способную созидать воздушные замки, чем обдумывать и исполнять основательные предначертания». А к этому стоит прибавить, что командор отличался последовательным прагматизмом и немалыми амбициями. Увы, в путешествии к берегам Японии проявились не только лучшие, но и худшие его качества.

Как поссорились Иван Федорович с Николаем Петровичем

Как известно, для кругосветного плавания в Англии были закуплены два шлюпа — «Нева» и «Надежда», первый из которых оснащался на средства РАК, а второй взяла на содержание казна. Общее командование морской частью экспедиции поручили капитан-лейтенанту Ивану Федоровичу Крузенштерну, опытному мореходу и любимцу матросов, который несколько лет назад (как, впрочем, и Резанов) вносил в правительство проект такого путешествия. В его подчинении находился шкипер «Невы» Юрий Федорович Лисянский. Первоначальные императорские инструкции не проводили четкой границы между полномочиями Резанова и Крузенштерна. Лишь незадолго до отплытия камергеру была келейно вручена царская бумага, удостоверяющая его полное первенство в руководстве предприятием. Однако по каким-то причинам Резанов официально не представился и вообще ничего не сказал об этом ни морякам, ни включенным в экспедицию ученым, ни членам дипломатической миссии. Добавим к этому, что такое назначение юридически противоречило Морскому уставу Петра I, согласно которому вся полнота власти на корабле (вплоть до заключения браков!) принадлежит капитану. «Крузенштерн был признан всей Европой как зачинатель всей этой экспедиции и ее предводитель, — писал участник экспедиции лейтенант Е. Е. Левенштерн, — он оставил свою жену и ребенка и счастливую жизнь ради славы, чтобы создать себе имя и быть полезным своей семье. <…> И мы покинули Россию в твердом убеждении, что Резанов находится у нас на борту в качестве пассажира». О том же свидетельствует, например, ученый-натуралист Г. И. Лангсдорф, присоединившийся к экспедиции в Копенгагене: «…Я так искренне упрашивал камергера Резанова, который отправлялся с экспедицией в качестве посла в Японию, принять меня участником рейса, что наконец, поскольку мое ходатайство было поддержано превосходным капитаном фон Крузенштерном, собственно руководителем экспедиции, я имел счастье обнаружить, что мне эта честь предоставлена».

Однако со временем Резанов стал заявлять свои права на главенствующую роль. Более того, его замыслы и распоряжения начали вступать в очевидное противоречие с интересами команды. Так, у него появилась идея оставить «Надежду» на Камчатке, в распоряжении руководителя российских колоний в Америке, а всех офицеров и матросов (за исключением двух) списать на берег. Что такое добираться своим ходом от Петропавловска до Петербурга, моряки хорошо понимали, и эта перспектива их отнюдь не радовала.

На острове Нукагива наступила кульминация конфликта. Крузенштерн ввиду истощения запасов продовольствия запретил членам экспедиции вести торг с аборигенами и менять ценившееся ими железо на безделушки. Резанов, имея поручение от государя собрать коллекцию артефактов для Академии наук, приказ проигнорировал. Эти действия, квалифицированные Крузенштерном как самоуправство, были пресечены. В ответ посол обвинил капитана в ребячестве, причем сделал это на шканцах — в месте, особо почитаемом моряками.

Крузенштерн вспылил. «…Капитан ездил на “Неву” и вскоре возвратился, крича: “Вот я его проучу”, — описывал дальнейшие события Резанов. — Спустя несколько времени прибыли с “Невы” капитан-лейтенант Лисянский и мичман Берг, созвали экипаж, объявили, что я самозванец, и многие делали мне оскорбления, которые при изнуренных уже силах моих повергли меня без чувств. Вдруг положено вытащить меня на шканцы к суду».

Дипломат был обвинен в самозванстве и перед лицом всей команды принужден (на десятый месяц плавания!) публично продемонстрировать бумагу, дававшую ему руководящие полномочия. Увидев царскую подпись, капитаны и матросы сдержались, но ненависть их к надменному баричу никуда не делась. Еще более усилилась она, когда по прибытии в Петропавловск Резанов попытался объявить Ивана Федоровича бунтовщиком и заковать его в кандалы. Лишь разумное вмешательство петропавловского губернатора П. И. Кошелева, казалось, примирило двух антиподов.

Вернувшись на корабль, капитан и посланник продолжали общение исключительно через переписку. Резанов заперся в своей каюте и не покидал ее до того, как корабли подошли к Нагасакской гавани. К этому времени Николай Петрович уже не был тем сиятельным вельможей, который покидал Петербург. Ныне он представлял собой усталого, одинокого, изнуренного и морально, и физически человека. Увы, ему не хватило дипломатической гибкости, чтобы урегулировать конфликт с соотечественниками. Уже одно это заставляет задуматься о том, правильно ли император выбрал посланника для важнейших переговоров с Японией.

Япония и авось

Дипломатическая задача, стоявшая перед Николаем Петровичем Резановым, была очень тяжела. Обстоятельства вынуждали его оперативно вникать в особенности неизвестной чужеземной культуры, и надо отдать ему должное: он пытался это делать. Во время путешествия Резанов начал изучать японский язык и достиг в этом определенных успехов, позволивших ему даже составить русско-японский словарь. Крузенштерну он выдал весьма разумную инструкцию, суть которой выражена в следующей фразе: «Скромным и снисходительным обращением можно снискать ласку и любовь сего народа, и в такое самое время сие произведет в умах японцев приличное о достоинстве Российской империи впечатление».

Первая встреча с важными чиновниками из Нагасаки произошла на борту «Надежды». Резанов в торжественной обстановке пообещал им соблюдать все традиции Страны восходящего солнца, но — с оговоркой: если они не будут предосудительны для величия России. Критерии предосудительности Николай Петрович определял как европеец и потому был весьма удивлен унизительным раболепием голландцев по отношению к японцам. В отличие от них русский посланник взял гордый тон и начал добиваться протокольных уступок. Так, например, он отказался выйти на встречу с уполномоченными губернатора, заявив его посланникам: «Сделать это я не могу, ибо так велико мое звание, что если бы и самому губернатору решился я оказать такую честь, то только из единого уважения моего к нему, как уполномоченному высшей власти». По поводу многочисленных поклонов и приседаний, издревле выражавших почтение в Японии, посланник сказал так: «Я слишком почитаю японскую нацию, чтобы дружбу и работу с ней начинать с безделиц. А обычаи ваши нисколько для меня не удивительны. Но они у нас другие, и притом они также непоколебимо сохраняются». Резанов был столь упорен в отстаивании европейских взглядов на церемониал, что, кажется, порою противоречил собственным суждениям о «скромном и снисходительном обращении». «Вряд ли Резанов поедет в Йедо, уж слишком абсурдны его претензии, и в своей запальчивости он ведет себя очень неуважительно по отношению к гордым японцам», — записал в судовом журнале Крузенштерн (впрочем, его легко заподозрить в пристрастности).

Местные власти уважили некоторые требования Резанова. Сначала ему по болезни предоставили возможность гулять на берегу (правда, в специальном месте), а затем соорудили павильон для проживания. Однако когда посол вошел в свое жилище, на дверь тут же повесили замок, заключив Николая Петровича в почетный, но все-таки плен. Более полугода Резанов безуспешно пытался склонить японцев хотя бы принять щедрые дары своего государя. Ответ японского императора, привезенный из Эдо, был, однако, категоричен: «Могущественный государь посылает <…> посланника и множество драгоценных подарков. Приняв их, властитель японский должен был бы, по обычаям страны, отправить посольство к императору России с подарками, столь же ценными. Но существует формальное запрещение жителям и судам оставлять Японию. С другой стороны, Япония не так богата, чтобы ответить равноценными подарками. Таким образом, властитель японский не имеет возможности принять ни посланника, ни подарков. Япония не имеет больших потребностей, и поэтому иностранные произведения не могут быть ей полезны; излишняя же роскошь не должна быть поощряема…» Помимо этого, император дезавуировал разрешение, выданное Лаксману. В конце концов, измученный и взбешенный, Резанов покинул Нагасаки ни с чем.

Возлагать на Николая Петровича всю вину за провал этого первого официального российского посольства в Японию, разумеется, нельзя, хотя в каких-то аспектах он, возможно, и не проявил исключительных дипломатических дарований. При планировании миссии оказался мало востребован опыт Лаксмана: в первую очередь потому, что Голландия вновь смогла беспрепятственно интриговать против России, угощая японские власти различными небылицами. Но и без Нидерландов Япония в то время занимала жесткую изоляционную позицию, изменить которую одним посещением вряд ли было возможно. Историческая ошибка Резанова заключается в другом.

Японская неудача не давала ему покоя. И вот в 1806 году он самочинно отдает приказ лейтенанту Хвостову и мичману Давыдову, командующим знаменитыми кораблями «Юнона» и «Авось», уничтожить японские поселки на островах Итуруп и Сахалин. Цель — демонстрация силы, способной принудить Японию к торговле с Россией. «Находясь в Петропавловском порту <…> Резанов за столом сказал, что русская честь требует, чтоб отомстить варварам, — сообщает со слов очевидцев Ф. Ф. Булгарин. — В числе гостей были Хвостов и Давыдов. Дайте только позволение, возразил Хвостов, а я заставлю японцев раскаяться! В порыве гнева Резанов написал несколько строк, в виде позволения, и отдал Хвостову, который немедленно отправился с другом своим Давыдовым на свой бриг и велел собираться к походу». Исполнение этого приказа было жестоким. Убийства и грабежи, совершенные посланцами Резанова, вызвали возмущение царя, который отправил двух «героев» на тяжелую войну в Финляндию — смывать вину кровью. Однако главную ответственность за акцию несет сам командор Резанов. Ее последствия были губительны для японо-русских отношений на протяжении еще полувека. Известный русский путешественник Василий Михайлович Головнин прочувствовал это на себе.

Японский пленник

В 1811 году Головнин на шлюпе «Диана» вел гидрографические исследования северной части Тихого океана. Недостаток дров и продовольствия за ставил его с частью команды высадиться на острове Кунашир. Местные жители любезно встретили капитана и пригласили в крепость для переговоров.

Начальник крепости Насасэ Саэмон был поначалу корректен, но когда русские, не получив желаемого, вознамерились уйти, заговорил гневно и сурово, часто упоминая «Резаното» (Резанова) и «Никол Сандреча» (Николая Александровича Хвостова). Его слова побледневший переводчик из курильцев перевел одной фразой: «Если я выпущу кого-нибудь из русских, мне самому распорют брюхо». «Мы в ту же секунду бросились бежать из крепости, а японцы с чрезвычайным криком вскочили со своих мест… бросали нам под ноги весла и поленья…» — писал в своих записках Головнин. Все моряки, сошедшие на кунаширский берег, попали в японский плен. Видя это, оставшийся на «Диане» капитан-лейтенант Петр Иванович Рикорд сделал попытку вызволить товарищей, но по кораблю тут же был открыт пушечный огонь. Шлюп пришлось отвести на безопасное расстояние.

Головнин и другие матросы подозревались в шпионаже. Японцы совершенно серьезно ожидали нападения России и в качестве несомненного доказательства ее агрессивных планов продемонстрировали пленникам документ, объявляющий Сахалин русскими владениями. Подлинная бумага была подписана… Хвостовым, но в Японии не могли поверить, что офицер русской армии мог сделать такое серьезное международное заявление без указа царя. На допросах наших моряков много и сумбурно расспрашивали о родине. Японцев интересовало все: какое платье носит император, какие птицы водятся в окрестностях столицы, какую пищу едят русские… Услышав, что императорский дворец в России не окружен пушками, они подивились монаршей беспечности, отсутствие единого «стандарта» в прическах сочли глупостью. Но следует отметить: как ни тяжела была жизнь пленников, они понимали, что попали не к варварам, каковыми почитал японцев Резанов, — по их делу было учинено самое внимательное следствие. И это оставляло надежду на лучший исход.

Тем временем Рикорд продолжал попытки спасти Головнина. Заручившись письмом иркутского губернатора Н. И. Трескина, в котором осуждались действия Хвостова, он вновь отправился к Кунаширу. Из отрывочных сведений, доходивших до него, следовало, что все его товарищи мертвы. В отчаянии Рикорд приказал задержать японское судно «Кансэ-Мару» и привести его капитана на борт «Дианы». Так произошла его встреча с купцом Такадаем Кахэем — человеком миролюбивым и сторонником торговли с Россией.

Чего можно было ожидать от Рикорда? Мести, пиратства, разорения и потопления японского корабля. Однако капитан оказался прекрасным дипломатом — его уважительное обхождение с Кахэем проложило дорогу к вызволению его друзей. Матросов «Кансэ-Мару» Петр Иванович одарил всевозможными подарками, четырех из них отпустил, а еще четырех, самого Такадая и его спутницу забрал с собой на Камчатку с обещанием через год возвратить их на родину. При этом Рикорд сделал все, чтобы захваченный им купец не чувствовал себя пленником. «Ему представлялось, по законам земли своей, что его, так же как наших в Японии, будут содержать в строгом заключении. Но как велико было его удивление, когда он увидел себя помещенным не только в одном со мною доме, но и в одних покоях», — вспоминал Рикорд. От Такадая он узнал, что русские арестанты со шлюпа «Диана» живы и содержатся в городе Матсмае.

На следующий год Рикорд и его японский друг вернулись к берегам Страны восходящего солнца. Через посредничество Такадая губернатор острова Эдзо (Хоккайдо) получил, наконец, объяснительное письмо Трескина, что позволило начать переговоры об освобождении наших моряков. Вскоре такая договоренность была достигнута.

Японцы с огромным интересом расспрашивали о России и первым из русских знаменитостей полюбили Михаила Илларионовича Кутузова, который, по их мнению, «все сделал прямо по-японски, ибо их правило войны предписывает заманивать неприятеля как можно далее внутрь земли, собирая между тем со всех сторон людей, и потом окружить их». Перед расставанием Головнину и его спутникам поднесли такое послание: «Все вы долго находились здесь, но теперь <…> сами возвращаетесь в свое отечество; время вашего отбытия уже прошло, но по долговременному нашему здесь пребыванию мы к вам привыкли и расставаться нам с вами жалко. <…> о собственной вашей радости при сем не упоминайте, мы сами оную чувствуем и с нашей стороны сему счастливому событию радуемся. Берегите себя в пути, о чем и мы молим бога. Теперь, желая с вами проститься, написали мы сие».

Удивительно, но пленение русского капитана принесло в русско-японские связи куда больше теплоты, чем обе предыдущие дипломатические миссии. Отношения между нашими государствами формально были установлены Путятиным в середине XIX века, но дружба России и Японии началась раньше. В ее честь в 1996 году в японском городе Госики установили памятник Такадаю и Головнину. Не забудем об этих людях. Они тоже были дипломатами.

Плевак мы хотели. Федор Плевако

(1842–1909)

Адвокатов было много, он — один. Для его коллег-современников обыватели и простонародье придумали вереницу уничижительных прозвищ: «нанятая совесть», «куцая команда», «двукаты» и «брехунцы». Достоевский изливал на них желчь со страниц «Дневника писателя», Салтыков-Щедрин злословил адвокатуру «помойной ямой». Но усомниться в его порядочности было немыслимо. Во второй половине XIX века любой москвич уверил бы вас, что в Белокаменной есть три достопримечательности: Царь-колокол, Царь-пушка и он — Федор Никифорович Плевако, присяжный поверенный.



Корифей адвокатской профессии появился на свет 13 апреля 1842 года в захолустном городке Троицке под Оренбургом. Каким ветром в эту глушь занесло его отца — бедного, но все-таки дворянина из Малороссии, — известно одному богу: советские исследования туманно намекали на ссылку за участие в революционном подполье, но эта версия шита белыми нитками.

Фединого родителя, служившего на таможне, звали не Никифором, как можно предположить, а Василием, и фамилия его была Плевак — букву «о» на конце прибавил его знаменитый сын для благозвучности. Как-то, посещая провинциальных помещиков, он приметил в их доме служанку Катю — то ли киргизку, то ли калмычку, то ли башкирку — и за десять руб лей приобрел ее у хозяев в вечную собственность. Формально оставаясь бобылем, Василий прижил от женщины четверых детей — из них выжило двое. Рожденный вне брака будущий судебный защитник получил отчество не от родного отца, а от крестного старшего брата — Никифора.

Несложно догадаться, как величали местные «доброжелатели» невенчанную Катю и ее детей. И это привело к драме, которая прямо просится в одну из книг тезки Федора Никифоровича по фамилии Достоевский. Едва разрешившись от бремени, робкая Катя в отчаянии выбежала из дома — спасти малыша от доли «ублюдка», утопить новорожденного в реке. По счастью, мимо проходил бездетный казак, который упросил женщину отдать ребенка ему. И неизвестно, был бы у москвичей свой «златоуст», не встреть того казака возвращавшийся со службы Василий. Плевак все понял, схватил ребенка и вернул домой.

Федя, от которого эти события не скрывали, ни разу в жизни не посмел упрекнуть мать за ту минутную слабость. Чувствуя вину перед подрастающим сыном, Катя любила его исступленно, самозабвенно, искупительно. И мальчик, видя ее страдание, отвечал ей чувством не менее нежным и глубоким. Некогда оправдав, воскресив прощением собственную мать, не мог адвокат Плевако с другими мерками подходить к своим подзащитным.

Credоспособный

Девять лет спустя Василий перевез семью в Первопрестольную, где сыновей Федю и Дормидонта удалось пристроить в престижное Коммерческое училище на Остоженке. Поначалу педагоги были довольны усердием юных Плевак, особенно — во время приезда в учебное заведение принца Ольденбургского, который отличил Федора среди прочих учеников и прислал ему в подарок конфеты. Но спустя полгода после визита члена царской семьи мальчиков… исключили из училища как незаконнорожденных. Среднее образование Феде пришлось заканчивать в 1-й московской гимназии. А поступление Плевака на юридический факультет Московского университета совпало со смертью отца и брата, сделав его единственным кормильцем матери и себя. Вместо того чтобы исправно посещать лекции, взмыленный парнишка носился по Белокаменной и собирал городские новости для газетной хроники.

Эти злосчастья, однако, натолкнулись на черту характера Плевака, которая с момента его переезда в Москву начала стремительно усугубляться, — а именно на истовое религиозное чувство. Поддерживаемый монолитной верой в Благого и Всепрощающего, Плевак стойко сносил все удары судьбы, причем его религиозность подчас приводила к случаям почти курьезным. Один из них был связан с экзаменом по римскому праву, к которому Плевак был не готов: «Матушка лежит больная, — вспоминал сам Федор Никифорович. — Поцеловала она меня, заплакала: “Не бойся, Федечка! Надейся на Бога! Не оставит он нас, сирот”. Пошел я на экзамен. Зашел к Иверской Божьей Матери. Ей, заступнице, горе свое выплакал. Не за себя молил, за матушку больную. Замолился, опоздал. Вхожу, началось уже. Увидел меня Никита Иванович, как пробираюсь вдоль стены: “А поди-ка, братец, сюда!” Подошел ни жив ни мертв. “Почему это, — Никита Иванович говорит, — ты такой скорбный? По лицу, братец, видать, что ничего не знаешь. Тяни билет”. Потянул, дух замер… Знаю! Режу! “Отчего же у тебя, братец, вид такой скорбный, будто ты ничего не знаешь?” — “Матушка, — говорю я, — у меня больна”. — “Матушка больна? Поспешай!” И выставил мне четыре с плюсом… Так мы с матушкой и выскочили».

Учение Христа о милосердии и прощении грешников попало на благодатную почву доброй детской души. Ребенком, еще в Троицке, Федя страшно переживал за своих некрещеных друзей-татарчат, которым предстояло попасть в ад, и однажды подговорил их трижды нырнуть в речку. «Ничего не подозревая, — пересказывал со слов патрона его ученик и друг Василий Маклаков, — они это исполнили, он же в это время быстро произносил — во имя Отца и Сына и Святого Духа, а по окончании игры поздравил их с крещением». А попав в Москву, Плевак стал частым богомольцем в многочисленных московских храмах и пытливым читателем церковной литературы. И нет ничего удивительного в том, что своим учителем красноречия адвокат впоследствии называл святого Иоанна Златоуста, а лучшим приготовлением к речи была для него молитва.

Калмыцкий шаман

Плевако закончил обучение в 1864 году — как раз тогда, когда Александр II ввел в действие новые судебные уставы, сделавшие российский суд открытым, всесословным и состязательным. По выпуску Федора ожидала участь канцелярской крысы в Московском окружном суде, но его председатель Елисей Люминарский каким-то чудом углядел в юном делопроизводителе талант и рекомендовал его в помощники адвокату Доброхотову. Прозорливость жреца Фемиды тем более удивительна, что внешность Плевако отнюдь не наталкивала на мысль о грядущем успехе в публичной профессии. По отзыву известного прокурора Анатолия Кони, его «скуластое, угловатое лицо калмыцкого типа с широко расставленными глазами, с непослушными прядями длинных темных волос могло бы назваться безобразным», «его движения были неровны и подчас неловки; неладно сидел на нем адвокатский фрак, а пришепетывающий голос шел, казалось, вразрез с его призванием оратора». И тем не менее современникам запомнилось, что некрасивое лицо Плевако «освещала внутренняя красота, сквозившая то в общем одушевленном выражении, то в доброй, львиной улыбке, то в огне и блеске говорящих глаз». А главная его сила, полагал писатель В. В. Вересаев, «заключалась в интонациях, в неодолимой, прямо колдовской заразительности чувства, которым он умел зажечь слушателя». Вскоре по Москве распространились слухи, что мать Плевако была калмыцкой шаманкой и обучила сына воздействовать на людей с помощью гипноза.

Превращение Плевако во всероссийскую знаменитость обычно связывают с его удивительной способностью в один миг перевернуть все с ног на голову и представить дело в самом неожиданном ракурсе. К примеру, юрист Б. Утевский рассказывает, как однажды Плевако защищал крестьянина, обвиненного в изнасиловании проститутки. «Господа присяжные, — начал свою речь адвокат, — если вы присудите моего подзащитного к штрафу, то прошу из этой суммы вычесть стоимость стирки простынь, которые истица запачкала своими туфлями». Тут же монолог был прерван возмущенным криком истицы: «Врет он! Нешто я свинья постели пачкать? Туфли я сняла!» Больше говорить Плевако не потребовалось — его клиент был молниеносно оправдан.

В другой раз слушалось дело малограмотной торговки, закрывшей свой магазин позже положенного срока. Плевако хитро предложил прокурору и судье сверить часы: как выяснилось, у последнего они отставали на целых десять минут. «Подсудимая… женщина старая, в часах плохо разбирается, а мы с вами люди интеллигентные, — рассудил защитник. — А как у нас обстоят дела с часами? Когда на стенных часах — двадцать минут, у господина председателя — пятнадцать, а на часах господина прокурора — двадцать пять». Смущенный прокурор не нашелся, что на это сказать, а присяжные вынесли оправдательный вердикт.

Известный промышленник и меценат Савва Мамонтов как-то попытался сконфузить Федора Никифоровича, предложив адвокату на спор добиться оправдания подзащитного ровно за минуту. В тот день Плевако представлял интересы проворовавшегося приходского священника. Когда обвинитель закончил свой гневный спич, он поднялся и тихим голосом произнес: «Господа присяжные заседатели! Более двадцати лет мой подзащитный отпускал вам грехи ваши. Один раз отпустите вы ему, люди русские!» Мамонтову пришлось раскошелиться.

А анекдот про то, как Плевако оправдал старушку, укравшую медный чайник, пересказывали по всей России. Обвинитель, опасаясь именитого визави, сам перечислил все вероятные аргументы защиты: мол, обвиняемая — пожилая, бедная женщина и, конечно, заслуживает жалости, но право собственности священно, ведь без него Россия погибнет. «Много испытаний пришлось претерпеть России, — ответил на это Плевако. — Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь… старушка украла чайник ценой в тридцать копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от того она погибнет безвозвратно». Оправдательное решение присяжных растворилось в громе оваций.

Плевако всерьез

Между тем внимательное изучение документов выявляет неожиданный парадокс: в реальности участие Федора Никифоровича в процессе отнюдь не гарантировало успеха его подзащитным, а иногда даже прямо играло на руку обвинению. Да, в ораторских способностях он уступал немногим, но и однозначного превосходства над другими столпами адвокатуры не имел, а главное — в смысле юридической эрудированности смотрелся на их фоне весьма бледно. И тем не менее именно фамилия Плевако уже при его жизни стала нарицательным обозначением адвоката экстраординарных способностей. В чем же тут секрет?

Вполне возможно, в том, что именно Плевако как никто другой выражал в суде русские народные воззрения на правосудие. А они были настолько замысловаты, что чуть было не встали на пути введения в России института суда присяжных. Главным аргументом «contra» был странный на первый взгляд обычай крестьян считать преступников «несчастными» и жалеть их. Истоки этого суждения простонародья отчасти лежали в несовершенстве российской пенитенциарной системы, которая обрекала заключенных — даже невиновных, по многу лет дожидавшихся суда, — на страшные муки. Но был и другой мотив, который как раз в те годы четко зафиксировал в своих романах Достоевский: высшей карой преступнику является душевное страдание, а такое страдание достойно со-страдания, дающего шанс на духовное воскресение. И ревностный христианин адвокат Плевако, простивший свою несчастную мать, видел в этой особенности народа глубокую нравственную справедливость. Это вполне объясняет причины его успехов и фиаско.

Однажды Федор Никифорович вместе с адвокатом Шубинским защищал двух братьев-подрядчиков, обвиненных в подделке строительного материала. Сам он выступил неожиданно слабо. Его коллега же, напротив, произносил уверенную речь, доказывая, что его клиент не преступник, а «мученик идеи». Плевако, свидетельствует судебная корреспондентка Козлинина, «заслышав в этих словах фальшь и, видимо, совершенно упустив из виду интересы своего подзащитного, воскликнул: “О, если бы они были мученики, — не на тех бы струнах прозвучало наше слово — дрогнуло бы сердце у обвинителя и сомкнулись бы уста”». Этим неуместным правдолюбием Федор Никифорович «зарезал» клиента, которого присяжные без излишних прений признали виновным. Козлинина характеризовала Плевако как «глашатая мировых истин» и тут же добавляла: «…он увлекал за собою и других, но чтобы возникло это впечатление, необходима была надлежащая почва, нужна была наличность попранного человеческого права или человеческой личности, и в борьбе за них он являлся то грозным мстителем, то нежнейшим их охранителем <…> Там, где этого рода стимулов не было, где обвиняемый руководствовался исключительно желанием нажиться, там безветными и неодухотворенными являлись речи Ф. Н. Плевако…»

И вот тому доказательство: совсем иначе, чем в деле о подрядчиках, проявил себя Плевако на знаменитом процессе Прасковьи Качки — девятнадцатилетней девушки, убившей своего возлюбленного. Жертва, студент Бронислав Байрашевский, цинично посмеялся над доверчивой провинциалкой, доведя ее до отчаяния, если не сказать помешательства. В защиту Качки Плевако произнес громоподобную речь, по сей день считающуюся одной из вершин судебного ораторского искусства: «…Здесь не было расчета, умысла, а было то, что на душу, одаренную силой в один талант, насело горе, какого не выдержит и пятиталантная сила, и она задавлена им, задавлена не легко, не без борьбы. Я знаю, что преступление должно быть наказано и что злой должен быть уничтожен в своем зле силой карающего суда. Но присмотритесь к этой женщине и скажите мне, что она? Зараза, которую нужно уничтожить, или зараженная, которую надо пощадить? <…> Пусть воскреснет она, пусть зло, навеянное на нее извне, как пелена гробовая спадет с нее, пусть правда и ныне, как и прежде, живит и чудодействует! И она оживет. Сегодня для нее великий день. Бездомная скиталица, безродная, ибо разве родная ее мать, не подумавшая, живя целые годы где-то, спросить: а что-то поделывает моя бедная девочка, — безродная скиталица впервые нашла свою мать — родину, Русь, сидящую перед ней в образе представителей общественной совести. Раскройте ваши объятия, я отдаю ее к вам». Качка была не осуждена за убийство, а помещена в больницу для лечения. Спустя несколько лет писатель В. Г. Короленко случайно увидел ее в Нижнем Новгороде, и Прасковья показалась ему вполне исцелившейся. Федор Никифорович Плевако скончался 23 декабря 1908 года, оставшись в памяти людей самым знаменитым адвокатом российской истории. Его похороны проходили при огромном скоплении народа, скорбевшего об уходе своего надежного и сильного заступника. И в смерти своей Плевако остался мудрым и сострадательным «Митрополитом адвокатуры». На его надгробном памятнике были высечены слова: «Не с ненавистью, а с любовью судите», но этот завет Федора Никифоровича потонул в грохоте надвигающейся на Россию бури.

Оранг Русия. Василий Малыгин

(1865–…)

Собеседникам из цивилизованного мира Василий Малыгин представлялся горным инженером. Туземцы считали его магом из-за умения воспламенять воду с помощью куска натрия. Голландцы подозревали в нем русского шпиона, целью которого было при соединить часть Нидерландской Ост-Индии к владениям Российской империи. Кем бы ни был этот человек на самом деле, одно известно достоверно: в 1894 году он вооружил коренное население острова Ломбок и поднял его на борьбу против колонизаторов.

Сведения о таинственном Василии ученые собирали по крупицам. По всей видимости, его настоящее имя было Василь Иванович Мамалыга, и родился он 20 мая 1865 года в бессарабском селе Пашканы в семье приходского священника. Как складывалась его жизнь до начала 90-х годов XIX века, сказать с уверенностью нельзя: на авансцене истории его фигура появилась лишь в 1891 году, когда специалист Нидерландской королевской нефтяной компании Василий Малыгин прибыл в азиатские колонии Голландии заниматься поиском нефтяных месторождений. Джентльмен по фамилии Крэгли, с которым Василий познакомился в пути, представил его местному радже Агунгу, которому обаятельный чужеземец явно понравился. И после этой встречи начали происходить странности.

Впервые о Малыгине отечественная пресса написала только в 1960 году. В статье «Огонька» он фигурирует как Парарыгин — именно так по дипломатическим соображениям называл его в своих воспоминаниях русский консул в Батавии Бакунин.

Враг у ворот

Русский инженер, совершая одну из рабочих поездок, вдруг пропал где-то в болотах. Поиски Малыгина ни к чему не привели. От него так долго не было никаких вестей, что голландцы уже сочли его погибшим, как вдруг генерал-губернатор Нидерландской Ост-Индии получил грозное послание, подписанное исчезнувшим инженером. В нем Василий дерзко осуждал колониальные порядки, установленные на индонезийских островах, и декларировал, что «никто не в силах отнять у народа Ломбока право на защиту…» По сути, это было объявление войны.

Все это время Малыгин (или Малиган, как называли его туземцы) был тайным гостем раджи, полностью подпавшего под влияние русского авантюриста. Новый советник надоумил Агунга сбросить оковы иноземного гнета и завоевать независимость. Пока голландцы мешкали, то убеждая себя, что письмо Малыгина — глупый розыгрыш, то требуя объяснений от русских дипломатов, правитель острова Ломбок изгнал из своих владений нидерландскую администрацию, приобрел несколько кораблей — основу будущего флота — и отправил своего друга и вдохновителя в Сингапур для закупки оружия и боеприпасов.

Оружие к бою

Малыгину удалось вовлечь в заговор английского эсквайра Джонатана Холмса, который согласился спонсировать «маленькую победоносную войну». Уже через несколько месяцев трюмы их корабля были наполнены внушительным арсеналом, который в умелых руках мог бы указать колонизаторам кратчайший путь на родину. Но в стане заговорщиков оказался предатель: когда судно Малыгина выходило из сингапурского порта, на борту появились голландские военные. Долгие и тягостные переговоры с ними закончились полупобедой Малыгина. С одной стороны, бо́льшая часть «полезных приобретений», сделанных им накануне, была конфискована. С другой — он сам и его единомышленники остались на свободе, представившись голландскому патрулю искателями жемчуга, и сохранили при этом несколько десятков ружей под предлогом необходимости защиты от пиратов. Однако из-за этой проволочки Василий потерял главное — время. Вернувшись в Ломбок, он увидел пепелище. Как выяснилось, Малыгин опоздал всего на неделю.

Восстание

Голландцы наконец поняли, что дело приобретает серьезный оборот. На Ломбоке высадился десант, легко взявший столицу острова Матарам. Не в силах пережить поражение, принц Маде совершил ритуальное самоубийство. Раджа Агунг встретил Малыгина в подавленном состоянии и молил об одном — отомстить… Но Василий считал, что у них все еще есть шансы на полную победу.

26 августа 1895 года отряд туземцев, ведомый русским горным инженером, дерзко напал на силы голландцев, стоявшие лагерем у крепости Чакрангера. В бою было уничтожено больше половины неприятеля, а в качестве трофеев захвачены не только ружья, но и пушки. Повстанцы заняли крепость и приготовились держать осаду.

Этот успех, казалось, воодушевил всех местных жителей. Все на острове от мала до велика поднялись на борьбу с голландскими войсками, вооружившись винтовками, захваченными отрядом Малыгина у врага. Ломбокцы стояли насмерть, фигура ненавистного Оранга Русии (человека из России) вселяла в захватчиков ужас, появляясь среди клубов дыма и языков пламени.

Чтобы подавить восстание, генерал-губернатор пошел на беспрецедентные меры — затопил Ломбок кровью. После пятичасовой осады Чакрангера была взята, большинство сопротивлявшихся убито, а сокровищница раджи разграблена. Лидера восстания захватили в плен.

Следствие по делу Малыгина длилось два года, в течение которых закованный в кандалы Василий изнывал от жары в каторжной тюрьме. В 1896 году, когда его перевели по состоянию здоровья в тюремный госпиталь, бывший нефтяник сделал попытку побега, но был пойман и все же предстал перед судом: его приговорили к двадцати годам каторжных работ.

Слово дипломатии

А что же в ответ на запросы голландцев, в которых сквозь сухие официальные строки явно просматривались раздражение и гнев, отвечало российское Министерство иностранных дел? Оно открещивалось от Малыгина всеми силами. Интересно, что двумя годами ранее, когда Малыгин только появился на Ломбоке, российский консул в Батавии Модест Бакунин не сообщил об этом в Петербург, хотя донесения такого рода входили в его обязанности. Точно так же и теперь, во время процесса над соотечественником дипломат практически никак не реагировал на происходящие события. Возможно, он ждал отмашки от начальства, которая не заставила себя ждать: вскоре Бакунину порекомендовали заступиться за соотечественника. Вероятно, не без его ходатайства спустя три года, когда в честь совершеннолетия принцессы Нидерландов была объявлена амнистия, Малыгина отпустили на свободу.

Под надзором Бакунина бунтарь был немедленно депортирован на родину с условием никогда не покидать ее пределов.

Чего он хотел?

Странности в поведении русских дипломатов породили подозрение, что Малыгин был царским шпионом, в миссию которого входило уговорить Агунга перейти под скипетр Романовых. Это, впрочем, сомнительно. Российский императорский дом уже имел возможность приобрести земли в Голландской Ост-Индии, когда в Петербург с таким предложением о присоединении к России острова Суматра обращался тамошний султан. Правителю было дипломатично отказано: во-первых, из-за невозможности контролировать столь отдаленные территории, во-вторых, из-за нежелания испортить отношения с Оранским правящим домом, который исторически рассматривался царями в качестве союзника.

А действия Малыгина, вполне возможно, объясняются другими мотивами. Среди его бумаг была найдена выписка о деяниях английского колониального предпринимателя Стамфорда Раффлза, который в 1820-х годах своими руками создал экономический феномен Сингапура. Не его ли достижение хотел повторить сын священника из Бессарабии на чудесном индонезийском острове Ломбок?

P. S.

Несколько лет Василий Малыгин прожил в родной Бессарабии, но в его голове, видимо, уже зрели новые планы. В 1901 году, нарушив условия своего освобождения, он устроился коком на судно в Одессе и отбыл на нем в Сингапур. Известно, что впоследствии Малыгин служил военным советником раджи княжества Селангор, и русским дипломатам еще не раз приходилось объяснять англичанам и голландцам, что Россия не имеет интересов на их территориях, и высказывать взгляд нашего правительства на г-на Малыгина. Впрочем, дальнейшую жизнь этого человека проследить сложно. Известно лишь, что его смерть была насильственной: Малыгин погиб то ли от рук наемных убийц, то ли от рук агентов иностранных разведок.

А в 1961 году в малайских газетах было опубликовано сообщение о смерти 90-летней Сити Джохан Малиган. В публикации ее называли женой того самого Малыгина-Малигана, который поднял восстание в Ломбоке. Эта женщина якобы помогала ему во время неудачного побега из каторжной тюрьмы. Не к ней ли устремился мятежник потом, меняя пейзажи родной Бессарабии на экзотику южноазиатских островов? Быть может, в его жизни нашлось место не только авантюрам, но и всепоглощающей любви, которая не захотела считаться с государственными запретами.