27. 11 марта

День, когда я стала невидимкой

Время. В конце концов все и всегда упирается во время. Молодежь мечтает поскорее позврослеть, старики хотят помолодеть. Где-то посередине, на полпути, стою я, точно двуликий Янус, лицом одновременно к тем и этим. Янус, бог дверей и прощаний, переходов и новых начал.

Самое смешное, что я никогда не боялась постареть. Молодость не настолько меня баловала, чтобы я всерьез печалилась из-за ее утраты. Женщины, скрывающие свой возраст, всегда казались мне пустышками, которые верят в то, чего нет; а потом я, черт побери, стала одной из них, верно? Мне пришлось это сделать, чтобы устроиться на работу. Иначе никак. Считается, что мои ровесницы уже вышли в тираж. Вы знаете об этом? Печально, но факт: с возрастом у женщин, таких же точно женщин, как я, появляются мужские болезни – инфаркты, инсульты, рак желудка. А вот у мужчин женских болезней не бывает. Мы превратились в мужчин, чтобы выжить в мире, который те создали под себя, они же не утруждали себя тем, чтобы учиться быть нами, – да и, пожалуй, никогда не удосужатся.

Это сила, а не слабость. Теперь-то я понимаю. Поживешь с мое – и многое становится понятным.

Встретили ли меня громом аплодисментов, когда я, одержав победу над Джеффри Полфрименом, пришла на работу? Да, встретили. Потому что, если уж на то пошло, я заслужила эти аплодисменты. Я добилась успеха, несмотря на то что мне без малого пятьдесят; более того, я добилась успеха именно потому, что у меня за плечами почти пятьдесят лет жизни, горького опыта, упорного труда, семейных перипетий, в болезни и здравии. Сымитировать их невозможно.

По счастливому стечению обстоятельств наш президент в тот день оказался на работе, и ему рассказали о моем триумфе на севере. “Как по мне, пусть Кейт остается хоть до тех пор, пока ей не стукнет стольник, если и впредь она будет проворачивать такие дела. Посмотрите на меня, – проворчал Харви, – я, черт подери, хозяин всей этой шараги и все равно по четыре раза за ночь встаю поссать”.

Что было дальше? Ах да, мой юбилей. Чуть не забыла. Мы с Салли договорились днем погулять с собаками. Провести день моего рождения спокойно. Без суеты. Мне хотелось, чтобы все прошло как можно менее болезненно. Обычная прогулка, вечером ужин с детьми. Эмили составила меню из моих любимых блюд, купила продукты. Бен пообещал принести конфеты – расквитаться отчасти за свои игорные долги.



11:35

Сегодня вид с вершины нашего холма особенно великолепен. Природа встрепенулась, как младенец в утробе, все растения и животные словно откуда-то узнали, что опять настала их пора. Цветет боярышник; куда ни глянь, повсюду живые изгороди, точно букеты невесты-весны.

– Нет, это терн. – Салли наклоняется, чтобы отлепить колючку от носа Коко. – Первым всегда цветет терн, а уж за ним боярышник.

– Что бы я без тебя делала, Дэвид Аттенборо?

– Я еще много в чем могу оказаться полезной.

Салли берет меня за руку, и мы впервые спускаемся по широкой скошенной дорожке посередине холма. Мы знакомы всего полгода, но Салли стала для меня одним из тех незаменимых людей, которые перехватывают эстафету у матери, когда силы той убывают, и становятся для тебя второй семьей. Я благодарю Салли за имейл. Признаюсь, что в жизни не получала письма полезнее, и все-таки не могу последовать зову сердца, как она предлагает.

– После всего, что случилось, Сал, я просто не могу. Да и Джек куда-то пропал.

– Посмотрим, – отвечает она. – Ой, Кейт, замри, не шевелись. Стой тихо.

Футах в двадцати от нас из травянистых кочек выпрыгивает птичка и вертикально взмывает в небо. Такого не может быть, но все равно кажется, будто ее поднимает ввысь исключительно сила песни, нежнее и благозвучнее которой я не слыхала отродясь. Если бы самый прекрасный аромат на свете вдруг запел, у него оказался бы такой голос.

– Ты случайно не знаешь, кто это, Кейт? – тихо спрашивает Салли.

Как ни странно, кажется, знаю.

– Это же вроде жаворонок?

Оцепенев от восторга, мы смотрим, как птичка кружит и парит, поймав восходящий поток в экстазе певучих нот.

– Это знак, – говорит Салли. – Я видела жаворонка всего раз в жизни, когда умер папа. Он поет для тебя, Кейт.

– Никакой это не знак, – возражаю я, но сердце сжимается.

(“Это вовсе не знак, черт побери. Я тебе говорю”, – заявляет мне Рой. Тебя, между прочим, вообще никто не спрашивал. Ты всего лишь глупый старый архивариус. Так что помолчи, пожалуйста. “Это не значит, что против нас все силы вселенной. Это просто дурацкий кусок пластмассы, а не ветхозаветный бог, который решил нам запретить заняться любовью”. Большое спасибо, Рой, я прекрасно помню, что это сказал Джек.)

Ленни и Коко мчатся к выходу на парковку, но Салли вдруг признается, что ее ноги не держат, ей срочно нужно перекусить, так что мы разворачиваемся и идем в кафе. Я открываю дверь и вижу сперва Эмили. (Эмили!) Потом Дебру. (Деб!) Потом Джули. (Джули!) Потом Бена, который, разумеется, снимает нас на телефон. А потом – я не верю своим глазам! – Кэнди Страттон с улыбкой шире Бруклинского моста.

Меня обступают со всех сторон, точно поп-звезду. Обнимают, целуют.

– С днем рождения, мам.

– Спасибо, милая, ой, надо же, и ты здесь! Глазам не верю! Господи, какой приятный сюрприз. И вы все собрались, чтобы меня поздравить!

Кэнди стоит в сторонке, дожидаясь своей очереди, и вот наконец мы оказываемся лицом к лицу и улыбаемся друг другу.

– А ты, Страттон, какого еще черта здесь делаешь?

– Не могла же я пропустить день, когда ты стала старше меня, Редди. Ни за что на свете. Что это на тебе такое соблазнительное?

– Это называется “флиска”.

– Дорогая, я тебя очень люблю, ты же знаешь, но если ты будешь рядиться в овечьи шкуры, никакого секса тебе в жизни не видать.

Хозяева кафе испекли торт, подали розовое шампанское – все организовала Салли. Я задуваю свечи – слава богу, их всего пять, очень деликатно, спасибо, – мне спели “С днем рожденья тебя”. Потом Эмили вместе с Беном сказали тост, в котором признали, что мама у них все-таки клевая, хоть и из прошлого.

– Мама отличная мама. – У Бена срывается голос, и я понимаю, что в эту минуту он думает и о Ричарде. Слишком долго мы были для них единым целым, папамамой, и научиться любить нас по отдельности им будет нелегко. Мы им всегда поможем, но на все нужно время.

Дома, пока дети показывают Кэнди и Джули комнаты, Салли протягивает мне большой коричневый конверт.

– Что это? Только не очередной сюрприз.

– А ты прочитай открытку, – отвечает Салли, – и сама все поймешь.

На передней стороне открытки картина. Гора во Франции, Мон-Сен-Виктуар, изображенная насыщенными синими, лиловым и зелеными мазками. Сезанн, хотя при взгляде на нее я вспоминаю Матисса, которого видела во дворце Владимира Великовского. Те же роскошные оттенки. На открытке написано знакомым почерком:

Когда-нибудь старушкою седойОткроешь книгу, сядешь у огня, —Мои стихи! – и вспомнишь про меня,И вспыхнет взгляд твой, нежный и живой.Ты прелестью своей в сердцах мужскихРождала бури, свет и темноту.Но кто заметил странницы мечтуИ скорбный лик, открывшийся на миг?[100]

Внизу Джек приписал:



Пока мы ждем, когда ты станешь старушкою седой, вот билет на самолет. Можно переоформить на любую дату и время, передний ряд. Салли прислала мне твои паспортные данные. Милейшая женщина, кстати. Приятного тебе дня рождения с детьми. До встречи в Провансе. Приезжай в любое время. Я буду ждать тебя. Прилетай скорей.

ХХ

Дж.



– Не могу я поехать к нему. Это невозможно. Дети, собака.

– Об этом мы позаботимся, – тут же заявляет Салли. – Я познакомилась с твоим Джеком. Мне показалось, он хороший человек. Жаль только, беден.

– Но сейчас неподходящий момент.

– Если не сейчас, то когда? Ладно, где у тебя столовые приборы?



После ужина, пока Эмили, Бен и Кэнди смотрят “Игру престолов”, мы с Джули по скайпу разговариваем с мамой. Та в приподнятом настроении.

– Поверить не могу, что прошло уже полвека с того дня, как у меня появилась ты, родная.

– Не напоминай.

– Для меня ты всегда будешь ребенком.

Потом мы с Джули накидываем пальто и выходим с бокалами в сад, чтобы Джули могла покурить.

– Я так рада, что ты здесь, – признаюсь я.

– А где еще мне быть? Как время летит! Казалось бы, совсем недавно мы клали зубы под подушку для зубной феи. А через считаные годы, глядишь, уже будем класть их в стакан на тумбочке.

– Ничего не скажешь, радостная мысль. Кстати, как дела у Стива?

Она улыбается:

– Ой, отлично, лучше всех, твой друг из Америки все решил.

– Какой еще друг из Америки?

– Джек. Сказал нашему Стивену, что в лондонском Сити полным-полно игроков, надо просто научиться грамотно оценивать шансы. И сам его всему научил. Пообещал, что если Стивен возьмется за ум, то он его кое-кому порекомендует. А Стивен-то у нас башковитый, весь в тетю Кэт, вот Джек его и пристроил младшим трейдером. С тех пор как появился Джек, эти акулы-коллекторы к нам и носа не кажут, слава богу.

Я теряю дар речи.

– Ох, он мне вставит пистон за то, что тебе сказала. Он запретил тебе об этом говорить. Я поклялась молчать. Какой же он все-таки милый, правда? И маме очень понравился.

– Мама познакомилась с Джеком?

– Да. Он сказал, что выплатит долг Стивена, но тот должен с каждой зарплаты отдавать ему энную сумму. Слава богу, он все решил.

– Как он вас нашел?

– Обзвонил всех Редди в городе. Дескать, давно мечтал побывать в Йоркшире. Ему интересно “увидеть место, которое ее сформировало”, так он сказал. “Место, которое ее сформировало”. Как же он чудно говорит! Он твой любовник?

– О боже, нет.

– Я бы на твоем месте не зевала, дорогая, – Джули гаденько смеется, – все-таки тебе уже полтинник. Вряд ли к тебе выстроится очередь из богатых красавчиков.

– Спасибо, сестренка. Буду иметь в виду. Еще вина?



После того как все легли, я выпускаю Ленни в сад пописать перед сном. Полная луна заливает окрестности светом, по нему мечется чернильная собачья тень. Я глубоко вдыхаю. Ну вот мне и пятьдесят, думаю я. Поводов для страха нет, поводов для радости масса, ведь оказалось, что это вовсе не непреодолимый Рубикон, которого так боялась Женщина-катастрофа. Я никак не оправлюсь от изумления после того, что мне рассказала Джули. Какой Джек все-таки добрый: приехал аж из Америки, помог Стивену, да еще и рассказывать запретил. Джули сказала, он взял с нее слово молчать. И все равно сердце шепчет, что он сделал это для меня.



Через несколько недель после дня моего рождения, когда дети остались ночевать каждый у своих друзей, а Ленни отправился на райские каникулы к Коко и Салли, я достала из коричневого конверта билет на самолет и забронировала рейс в Марсель. Написала Джеку, что приеду на выходные.



Джек – Кейт

Что же ты так долго?



В самолете я наслаждаюсь роскошью свободного времени и думаю. Впервые я наедине с собой, своими мыслями и, разумеется, Роем, который помогает мне вспоминать все крутые повороты жизни за полгода после белфи.

Брак мой рухнул, но дух каким-то чудом уцелел. Вспоминаю вечеринку-сюрприз в кафе, почти все мои любимые собрались в одном месте, как же радостно было встретить Кэнди ИРЛ, а не онлайн. Пища для души. Эмили и Бен на праздничном ужине (лазанья, картофель фри, салат, мороженое, мятный шоколад), такие взрослые, такие довольные, что в кои-то веки они готовили для меня, а не наоборот. Глядя на Эмили, обворожительную в красном шелковом платье (между прочим, мадам, это мое платье!), я думала: “Я, наверное, еще не скоро оправлюсь от того, что она сотворила над собой. Мы, матери, навеки повязаны с теми, кого произвели на свет”. Я чувствую боль Эмили всем телом, которое дало ей начало, и буду чувствовать всегда, пока это тело не покинет землю; но дети крепче нас. Эм уже оправляется от пережитого, потихоньку выбирает университет, задумывается о будущем. Люк очень помогает. После того как он появился на сцене, селфи в одночасье прекратились. Когда видишь свое отражение в глазах влюбленного парня, понимаешь, что ты желанна и достойна любви, – с этим чувством ничто не сравнится. Когда тебя любят, любят по-настоящему, мнение всех прочих о тебе не имеет никакого значения.

Эмили с Беном регулярно общаются с Ричардом и потихоньку преодолевают инстинктивное отвращение к Джоэли. В конце концов, она носит их братика и сестренку. Надеюсь, я была Ричу хорошей женой, но я шла по жизни, как во сне, впав в супружеский сомнамбулизм, который не так уж редок среди женатых пар. Делаешь, что должен, стараясь занимать как можно меньше места в собственной жизни, чтобы всем остальным было где разместиться.

Не несчастна – не то же самое, что счастлива. (Спасибо, что напомнил, Рой. Кто это сказал, Салли?)

А, нет, Кэнди. Ну конечно, кто же еще. Типичная Кэнд, вечно требует, в своем американском стиле, чтобы я разрешила себе быть счастливой. Ради всего святого, я англичанка. Я извиняюсь, когда меня толкают. И я искренне полагала, что на моем веку достаточно хотя бы не быть несчастной.

Я оттолкнула Джека, поскольку видела в нем угрозу моей жизни, тогда как он – мой лучший шанс на счастье. Я вспоминаю тот день с ним в отеле, все, что мне нужно в мужчине, плюс сэндвичи с огурцом. И работа. Дела наконец-то пошли на лад. На днях встречалась с президентом, он сообщил, что Троя выгнали, после того как он обосрался с Полфрименом, Джея-Би переводят на другую должность, и не согласилась бы я на время возглавить фонд, пока они оценивают ситуацию? Я ответила, что охотно вернусь на старую должность, но только не на время. (Между прочим, та отчаявшаяся женщина, глядевшаяся в бочку никчемности, приняла бы такое предложение, но только не эта птица феникс, не этот оживший призрак.) Президент обещал подумать. Знаете, мне кажется, ко мне прежней уже нет возврата. К той, которая думала, будто для нее все кончено.

(“Только не для тебя, Кейт. У тебя все еще впереди”. Рой, это ведь Салли сказала, правда?)



Тот день, когда мы первый раз с ней пообщались. Не пойди я на собрание женского клуба, не познакомилась бы с Салли, без которой теперь не могу обходиться. И то письмо об Антонио, великой любви, которой она лишилась, – вот почему я, пожалуй, сейчас сижу в самолете. Может, у нас с Джеком что-нибудь да получится? Он в основном в США, мне же нужно довести детей до окончания школы и университета; будем встречаться, дети постепенно привыкнут к нему. Самолет снижается, а я так ничего и не придумала. Впрочем, если мне приходится всех спасать, почему бы не начать с себя. Что же тут сложного?

Я думала, что Джек встретит меня в аэропорту, но меня ждет водитель с плакатом, на котором написано мое имя. Мы едем на север, к Эксу, потом сворачиваем на восток, где из поросшей зеленым кустарником земли поднимаются холмы. Массивный известняковый хребет – я узнаю гору с моей деньрожденной открытки – не покидает нас ни на минуту. Здесь гораздо теплее, чем дома, практически английское лето.

“Спасибо, Рой, я помню. Район Прованса с собственным микроклиматом, где можно зимой сидеть на улице в футболке. Джек рассказывал о нем за ужином в день знакомства.)

И правда.

Мы подъезжаем к старому облупленному железному забору, за которым виднеется дом с обвалившейся черепичной крышей. Кажется, это называется mas[101]. Джека по-прежнему не видать. За оградой сад. Боже мой, вы только посмотрите. Сколько же этому месту лет? И кто его хозяин? Обветренные каменные стены увиты плющом. Пыльные скелеты давнишней лаванды. Настоящее персиковое дерево. (Первые тринадцать лет жизни я и не подозревала, что персики растут на деревьях. Они росли в консервных банках.) В памяти невольно всплывает тревожный образ: трехлетняя Эмили болеет ветрянкой, и мы с ней смотрим диснеевскую “Красавицу и чудовище” по четырнадцать раз на дню – в лучшем случае. И теперь боюсь, что меня встретит не галантный американский джентльмен с солидным портфолио и добрыми глазами, но злобное мохнатое чудовище с копытами и торчащими из пасти клыками. Что ж, хорошенького понемножку. Окна в трещинах, края кирпичей крошатся: этим домом нужно заняться. Вот бы его купили и с любовью возродили. Все-таки я иначе представляла себе романтические выходные.

Открытая дверь ведет в прохладную кухню. Я снимаю туфли, ощущаю ступнями потертый неровный пол. К банке из-под варенья, из которой торчит лаванда, прислонен конверт. Вдыхаю. Адресовано Кейт Редди. Внутри открытка с надписью: “С прошедшим пятидесятым днем рождения, подлинная винтажная жемчужина с богатым потенциалом, нуждающаяся в деликатном обновлении”. Очень смешно, ничего не скажешь.

– Привет.

Я бросаюсь к нему, покрываю лицо поцелуями и на этот раз точно знаю, чего хочу. Я никогда никого и ничего не хотела сильнее. И уже не захочу.

Он явно удивлен этой новой моей уверенностью, но не сопротивляется.

– С прошедшим полтора месяца и два дня назад днем рождения.

– Спасибо. – Длинная пауза, я оглядываюсь по сторонам. – Дом очаровательный, хотя, конечно, развалюха.

– Согласен.

– Я ожидала увидеть говорящий чайник.

– “Вы наш гость”[102].

– Значит, ты все-таки смотришь детские мультики. Я так и знала.

– Это мой маленький секрет.

– Ничего страшного. Знал бы ты мои секреты.

– Жду не дождусь.

– Джули мне все рассказала. О том, что ты сделал для Стивена.

– Я сделал это не для Стивена, а исключительно из эгоизма. У тебя теперь одной заботой меньше, а значит, ты сможешь больше времени посвятить мне.

– Как скажешь, но ты поступил благородно. Не знаю, как тебя и благодарить. – Я направляюсь к раковине у окна, точнее, около того места, которое можно было бы назвать окном, будь в раме стекла. Джек идет за мной, обхватывает меня сзади, и я откидываюсь на него; как же приятно, когда тебя обнимают.

– Та гора, она ведь с моей открытки?

– Vraiment[103].

Я поворачиваю кран, он дергается и трясется. Наконец из него с фырканьем выходит нечто похожее на воду, только ржавую. Я подставляю под струю ладони, запястья. Успокойся, Кейт. Сердце колотится.

– Только не пей, – предупреждает Джек, – в холодильнике есть вода в бутылках. И вино. Причем немало, хватит на пару сотен лет.

– Отлично. Сколько мы здесь пробудем? Или переберемся куда-то, где есть потолок? Между прочим, я готовилась к “Фор Сизонс” – каблуки, шелковые платья. Если бы ты меня предупредил, что мы будем жить в походных условиях, захватила бы флиску.

– Mais non, Madame[104], у нас тут всегда четырь сезонн. На улице весна – voila! – в оранжери лето, без кондисьонэр, все стоки забиты опавшими листьями, а в стылых спальнях зима кругли год.

– Блистательно. Кстати, кому все это принадлежит?

– Одной моей знакомой паре.

– Они, должно быть, рехнулись.

– В некотором смысле так и есть. Она до безумия любит ремонтировать старые дома. А может, просто безумна. Да, пожалуй, так и есть. Совершенно сумасшедшая. Мне рассказывали, что она ездит в гости к вдовам мертвых рокеров и катается у них на лошадях. А еще скрывает свой возраст и врет, будто сама пекла кексы, хотя купила их в магазине.

Я стряхиваю воду с рук и оборачиваюсь:

– Джек, только не это.

– Что – только не это?

– Пожалуйста, скажи мне, что ты не сделал того, о чем я думаю.

– А я ничего и не сделал. Пока. Хотел купить тебе шарфик, но на Рождество проезжал мимо, увидел этот дом и подумал, что мы с тобой, ты и я, вполне могли бы им заняться. Вместе над ним поработать. Неюная красавица с шикарной фигурой, немного внимания, заботы – и она вернется к жизни. Чем не проект. Вполне можно вложиться. Я спец небольшой, но вполне могу выполнять указания женщины, которая в этом шарит.

– Шутишь? Да у меня просто времени нет жить в этой чертовой французской развалине и заниматься ремонтом.

– Нет, если ты против, я могу позвонить агенту, сказать, что нам это неинтересно, и купить тебе шарфик.

Я оглядываюсь, подмечаю, что нужно сделать. Если заднюю часть дома открыть, вставить большие окна, вид на гору будет замечательный. Можно позвать Петра, он всем займется. Покрасим ставни в мой любимый сизый цвет. Вдруг из архива появляется Рой, несет мне что-то, о чем хочет напомнить. (Рой, не сейчас. Неужели ты не видишь, что я занята?) Однако он все равно вручает мне воспоминание – мудрый совет от моей дорогой подруги Салли: “Если бы можно было повернуть время вспять, я бы осмелилась выбрать жизнь и любовь, а не долг и условности. Разумеется, решать, как правильно поступить, тебе и только тебе, но я хочу, чтобы ты знала: если ты выберешь жизнь с Джеком, я тебя всецело поддержу”.

– Джек?

– Да, мэм?

– Я не позволю тебе одному за все заплатить. Поделим расходы пополам, пятьдесят на пятьдесят. Но только если меня повысят. Только если мне вернут мой фонд.

– То есть “да”.

– Нет, не “да”. Но и не “нет”.

– “Не нет” – это английский вариант “да”. Мне не привыкать. Кейт, дорогая, я хотел сделать тебе на день рождения общий подарок, для нас обоих.

– Очень предусмотрительно, мистер Абельхаммер. Дай угадаю, что же ты собирался мне подарить. Тандем? Качели на доске? Теннисный корт? Партию в снап?[105]

– Почему бы и не снап? В этом деле, кстати, тоже без ловкости рук не обойтись. Снова и снова подбирать карты под пару.

– Так что же это за сюрприз для нас обоих? А, Джек?

Он берет мои влажные руки в свои, наклоняется ближе, еще ближе, потом еще ближе и говорит:

– Время.

28. В конце концов

Год и четыре месяца спустя

Барбара умерла на исходе лета. Мы сидели в пиццерии, отмечали окончание экзаменов Эмили, когда мне позвонил Дональд и сообщил, что ее бабушки не стало. В последний раз, когда я навещала их в Йоркшире, он расстроился из-за того, что Барбаре пришлось участвовать в концерте в доме престарелых.

– Но ведь хорошо, что с ними там занимаются. – Я попыталась его успокоить.

– Барбара не хочет играть на тамбурине. – Дональд беспомощно указал на жену, которая поднимала и опускала инструмент, ничем не обнаруживая, что понимает, что делает, и что это занятие доставляет ей удовольствие. – Ты же знаешь, Кейт, милая, ей бы это совершенно не понравилось.

Он был прав. Этот идиотский тамбурин взбесил бы Барбару. Она бы сочла это ниже своего достоинства – той непреходящей утонченной элегантности, которой ее лишил жестокий Альцгеймер.

Я с бесконечной грустью наблюдала, как Эмили и Бен пытаются принять эту весть, свою первую безвозвратную потерю, и все же была рада, что моя свекровь ушла туда, где нет унижения и где ее не достанут люди, которые ни на что не годятся.

В утро похорон дети перелезли через забор на задах старинного фамильного дома, чтобы срезать цветов в саду Барбары. Перед домом появилась табличка “ПРОДАН”, однако новые хозяева еще не въехали. В конце концов, что может быть лучше, чем возложить у могилы, в которой она упокоилась, букет “епископа Лландаффа” с алыми головками на черных стеблях, собранный ее любимыми Эмили и Беном?

(Не курить возле “епископа Лландаффа”!) Я невольно улыбнулась, когда Рой мне это напомнил. Строгие требования Барбары распространялись даже на георгины.

Заплаканная бедняжка Эм держит меня за руку; звучат последние слова заупокойной службы. По другую руку от меня сидит Бен, в последнее время он очень вытянулся, буквально до смешного, словно каждый день весна и он растет. Впрочем, сейчас лицо у него печальное и растерянное, как у малыша.

Хорошо еще, что у детей каникулы и нам не нужно срочно возвращаться. Меня отпустили из “ЭМ Ройал” на похороны, я строго-настрого наказала Элис не звонить и не писать мне сегодня, но ни минуты не сомневаюсь, что ровно в полночь меня засыплют сообщениями.

По другую сторону от могилы стоят Ричард и Джоэли с Иггдрасилем и Рататоск[106]. Догадываюсь, что вы скажете. Да, я пыталась его вразумить. “Древо жизни играет важную роль в мифологии, Кейт. К тому же мы оба любим ясени”. – “Ричард, подумай о том, каково им будет жить с такими именами”. Без толку. К моему вящему удовлетворению, Ричард выглядит так, словно не причесывался полгода, глаза скрылись в черных впадинах. У него наметилось небольшое, но явное брюшко. В общем, отец близнецов. Сам кашу заварил, сам пусть и расхлебывает. С другой стороны, после серии душераздирающих телефонных разговоров, позабыв о взаимных обидах, он попросил меня приехать вместе с детьми на похороны его матери.

– Я понимаю, что вел себя как последний мудак, – признался он, – не думай, что я этого не понимаю, и мне правда жаль. Ты даже не представляешь, как мне больно. С тех пор как не стало мамы, я осознал, что ты все равно мой родной человек, Кейт, и папа тебя очень любит. Все время твердит, что я полный дурак, раз связался с этой малолетней потаскушкой.

Мы дружно смеемся, и я протягиваю бывшему мужу оливковую ветвь, в которой он явно нуждается.

– Вот увидишь, Рич, Дональд обязательно полюбит Джоэли. Он обожает близнецов. Они такие милые.

Надо отдать Джоэли должное, она оказалась гораздо лучше, чем мы ожидали. Она сумела найти достойное применение своим эзотерическим талантам: ухаживала за Барбарой, поила растерянную старушку травяными настоями для укрепления памяти, делала ей массаж с ароматическими маслами, который как ничто другое успокаивал Барбару в последние месяцы жизни. Кто знает, вдруг запах масел был способен обойти иссохшие клетки мозга и добраться туда, где сохранилась какая-то важная часть Барбары? Надеюсь, что так. Джоэли по-прежнему кормит детей грудью, они спят в ее постели, и она заявила, что будет их кормить, пока они не пойдут в школу. В общем, я так понимаю, ближайшие четыре года секса Ричарду не видать.

Рядом с едва оперившейся второй семьей Ричарда стоят Барбарины подружки. Все в безупречных траурных одеждах и литургию знают наизусть – последние, кто по-настоящему учился в воскресной школе. Все промокают глаза кружевными платочками и вежливо прячут платочки в рукав. Всем было велено не приносить ничего к поминальному чаепитию, которое состоится у Питера и Шерил и для которого Шерил составила целую бухгалтерскую таблицу. И все наверняка ослушались приказа, я в этом даже не сомневаюсь. Все они вслед за моей свекровью отправятся в последний путь – лет через десять, максимум пятнадцать. Какой же будет наша страна, когда все эти замечательные, на удивление сильные женщины, пережившие войну, уйдут в мир иной? Тогда настанет черед моего поколения занять места в первом ряду, а наши дочери сядут за нами, а за ними – их дочери, не успеешь и глазом моргнуть. Внучки и – подумать только! – правнучки. Женщины “поколения сэндвича” продолжают жить и держаться ради будущих поколений. Вот что важно, правда? Любовь не умирает, она лишь принимает другие человеческие формы.

Прах к праху. В могилу летят горсти земли. Эмили, не выдержав, утыкается лицом мне в плечо. Последняя молитва – и вот вслед за печальной тучей, что проплывает над нами, мы разворачиваемся и идем к церкви по гравийной дорожке среди старых могил. Душу мою так переполняют чувства, что слов не нахожу, а ноги шатаются на неровной земле. Джек отлично меня знает, а потому, мудро сохраняя молчание, подает мне руку и позволяет к себе прислониться, после чего оборачивается и протягивает руку Эмили.



А о конце не может быть и речи. С концовками историй ведь как: только свяжешь две нити, как еще одна обязательно выбьется. Например, я была уверена, что после смерти Барбары Дональд вскоре последует за ней, а вместо этого он продал дом и перебрался в дом престарелых – небольшое, совершенно чудесное местечко, где разрешают держать домашних питомцев и заниматься садоводством. Дональд очень привязался к нервному колли по кличке Альф, которого забрал из приюта, этот пес заполнил собой пустоту, оставленную Джемом, и благодаря заботам старика перестал бояться всего и вся. Каждую неделю в дом престарелых приходили ученики соседней начальной школы, читали, рисовали со стариками. Дональд рассказывал детям, как во время войны служил в авиации, пока те мастерили эскадрилью тяжелых бомбардировщиков “Ланкастер” из купленных Дональдом конструкторов; дряхлый штурман отдает приказы, а проворные руки детей склеивают детали. Потом самолетики выставили в местной библиотеке вместе с воспоминаниями Дональда о пережитых в юности испытаниях. Он произвел сенсацию на местном телеканале, когда, проигнорировав снисходительный вопрос козла-диктора, ухватился за возможность раскритиковать сокращение личного состава вооруженных сил. “Цена мира – вечная бдительность, и забывать об этом нельзя”, – заявил Дональд. Он твердо намерен отпраздновать вековой юбилей, на который поклялся приехать в Лондон и отвести меня в “Савой Гриль” на ростбиф и – разумеется! – йоркширский пудинг.

Новую жизнь начал не только Дональд. Матушка моя, после того как ей заменили тазобедренный сустав, не только встала на ноги, но и снова пошла танцевать. Вопреки моим строжайшим распоряжениям, купила новые черные лаковые туфли.

– Ее уже не изменить, – смеялась Джули, – мне даже кажется, что у мамы появился ухажер. Вот как такое может быть: у нее есть поклонник, а у меня нет?

С тех пор как Стивен устроился младшим трейдером в Сити и перебрался к нам с детьми в ожидании, пока накопит денег на аренду квартиры, сестра стала гораздо спокойнее и счастливее. Блестящий универсант на такой работенке получил бы нервный срыв, но мой племянник лишь пожал плечами и сказал, что в школе с ним училось такое же хулиганье, готовое вцепиться друг другу в глотку. “С той лишь разницей, тетя Кэт, что тут нужно делать ставку на то, подорожает продукт или нет”.

– К твоему сведению, Стивен, в Сити это называется не “сделать ставку”, а “открыть позицию”.

– Да и фиг с ним. Пятьдесят штук в год плюс премии. Круто, да?

Конечно, круто. На Пасху у Джули был день рождения, Стивен повез ее во Флориду, и Эмили вызвалась на время переехать к тетке.

– Там я смогу спокойно заниматься и заодно присматривать за бабушкой, правда же?

Впервые мой ребенок избавил меня от забот. Мне никак не верилось, что Эмили стала такой взрослой, но тем не менее.

Что же до ее брата, то мой безалаберный сынок недавно привел домой рыжеволосую богиню, которая откликается на имя Изабелла. У Бена – и вдруг девушка? Как такое вообще возможно? Когда Изабелла с ее безупречными манерами сидит у нас за столом на кухне и мило болтает о том о сем, я ловлю себя на мысли: интересно, знает ли она, что я до сих пор подстригаю ее парню ногти на ногах? Видели бы вы, как Бен на нее смотрит. Точь-в-точь как на меня, когда, проснувшись, вставал в колыбельке. (Мама годовалого малыша всегда кинозвезда, и критиков у нее нет и быть не может.) Я не ревную – по крайней мере, очень на это надеюсь, – но эта другая женщина в жизни моего мальчика принесла с собой предчувствие расставания. А я пока что не готова с ним расстаться.

Дела на работе лучше с каждым днем. Как только я призналась, что дожила до глубокой старости – нет-нет, в финансовой сфере, – все силы, которые уходили на то, чтобы скрывать свой возраст, стало можно направить в другое, более продуктивное русло. В конце концов меня назначили директором, так что придется оправдывать доверие. Я поклялась моей команде – моей команде! – что выведу фонд на прежний высокий уровень, который он занимал до моего увольнения. Мне удалось уговорить сэра Джеффри Полфримена основать в нашем с ним родном графстве небольшой банк, который под очень скромный процент выдавал бы кредиты семьям, оказавшимся в бедственном положении. Сэру Джеффри эта новая роль известного филантропа принесла немалое удовольствие, я же испытала еще большее удовольствие от того, что перекрыла кислород ублюдкам с микрокредитами, которые едва не пустили Стивена по миру.

Моя дорогая Элис осталась со мной и, наконец-то набравшись смелости, незадолго до дня своего рождения бросила Макса, который категорически не желает связывать себя какими-либо обязательствами.

– “Уловка-32”, – обмолвилась она как-то утром.

– Что?

– Помнишь, ты мне говорила, что к этому возрасту уже нужно подыскать потенциального отца для своих детей. Я дала себе год, чтобы его найти. Надеюсь, этого хватит.

Вскоре после этого к нам пришел набираться опыта Валтасар Бэринг, который по уши втрескался в Элис и предложил ей беззаботную жизнь супруги отпрыска рок-звезды. К счастью, умница Элис на подобное не польстилась, так что поиски продолжаются.

Я планировала постепенно приучать детей к мысли, что у мамы может появиться ухажер, – учитывая, сколько им всего пришлось пережить за последнее время. Джек то и дело прилетал из Штатов, время от времени мы выбирались на выходные в наш дом в Провансе, ели хлеб с паштетом со старых жестяных тарелок и жадно занимались любовью на кровати с балдахином, украшенным паутиной. Я все гадала, как лучше рассказать детям о Джеке, как вдруг однажды в субботу по пути в супермаркет Эмили заметила как ни в чем не бывало: “Клевый у тебя американец”.

От неожиданности я едва не врезала по тормозам, потом все же свернула на придорожную площадку.

– А ты откуда о нем знаешь? – спросила я, раскрыв тем самым карты.

– От Стивена. Он рассказал нам с Беном, что Джек его выручил и устроил на работу. Стивен говорит, он крутой.

– Да, пожалуй… – Как объяснить человеку, которого любишь, что значит для тебя другой человек, которого ты тоже любишь? Я так нервничала, что решила придерживаться фактов. – Мы с Джеком познакомились на работе, я по ошибке послала ему дурацкое письмо, которое написала Кэнди.

– Могло быть хуже, мам, – ответила Эмили, накрыв мою руку своей. – Ты могла по ошибке отправить ему фотку своей голой задницы.

Мы дружно рассмеялись. А потом я завела машину и мы поехали дальше.

Благодарности

Я всегда скептически относилась к продолжениям. Мне казалось, в романе “И как ей это удается?” я сказала все, что хотела, о том, каково это – совмещать работу с воспитанием детей. Но потом я стала старше. Для моей семьи начался новый этап жизни, как и для моего тела, и я поймала себя на мысли: “Интересно, как бы с этим справилась Кейт?” Я решила, что она поможет мне посмеяться над нелепостями середины жизни, потому и написала книгу.

Этого нипочем не случилось бы без Шэрон Дизенхаз Сельцер, мудрейшей, с потрясающим чувством юмора, ироничной Кэнди для моей вечно сомневающейся Кейт. Как и без невероятной моральной поддержки Луиса Суорбрика. Огромное спасибо моей команде финансовых советников, Миранде Ричардс, Пенни Ловелл и Саше Спид, которые позаботились о том, чтобы рабочие дела были в порядке, в особенности черный жеребец.

Мне невероятно повезло с агентом, Кэролайн Мичел, которой хватает оптимизма на нас обеих, даже если она продолжит настаивать на том, чтобы я писала романы. Спасибо моему замечательному редактору, Хоуп Деллон из издательства St. Martin’s Press, за неусыпную, но доброжелательную бдительность в управлении процессом. Я бесконечно благодарна ей, а также Кейт Элтон и Шарлотте Крэй из британского подразделения HarperCollins за бесценные предложения. И Саре Кинселле, самому прилежному и зоркому корректору.

Немного найдется романов, в которых описывается менопауза, при том что половине человечества придется ее пережить. Я, черт побери, рассказала правду с помощью доктора Луиз Ньюсон. Доктор Ньюсон, специалист по гормонозаместительной терапии, убеждена, что ни одна женщина не должна страдать от симптомов, которые так мучили Кейт. И я с ней согласна. Давайте же окончательно разрушим это табу.

Я благодарю первых своих читателей, Исенду Макстон-Грэм, Салли Ричардсон, Аманду Крейг, Ауэн Лоббетт, Кэтрин Ллойд, Хилари Розен, Софи Ханну, Аманду Де Лайл, Джиллиан Стерн, Анну Гарви, Клэр Вейн и Жанель Эндрю. Их похвалы и добрые советы очень меня поддержали. Спасибо Эмме Робартс за идею женского клуба, а также за годы мудрых советов и прогулок с собаками (да упокоится Биглз с миром). Отдельное спасибо Майклу Макстоун-Смиту, первому подопытному кролику среди мужчин, который прочел эту книгу и даже признался, что она ему понравилась. Глядишь, через пару годков придет в себя.

Первые отрывки о “женщине поколения сэндвич” публиковали в Daily Telegraph, и лучше помощницы, чем Фиона Хардкасл, нельзя и желать. Благодарю моих чудесных редакторов, Джейн Брутон, Викторию Харпер и Пола Клементса. Я очень ценю вашу поддержку.

Книга, в которой столько всего сказано о матерях и дочерях, многим обязана двум моим подругам, Ручи Синнатамби и Джейн Маккенн; пока я писала, у обеих умерли матери. Вечная память Селви Синнатамби и Джэнет Марш, они были замечательными мамами и бабушками. Их чудесные внучки, Шарлотта Питер и Хлоя Маккенн, – следующий слой сэндвича. Так что любовь никогда не умрет.

Больше всего я благодарна моей семье. Эви Роуз Лейн и Том Лейн с завидным терпением отвечают на глупые мамины вопросы, на какую кнопку нажимать и “что такое ЛОЛ”. Да, мои родные, я “из прошлого”, но будущее за вами. Я счастлива, что вы у меня есть.

Без Энтони Лейна не было бы не только этой книги, но и меня самой. Я благодарна ему за бесценные критические замечания, за еду на подносе и жевательных пупсов внутривенно, когда я с превеликими стараниями продвигалась к концу книги. Если каждый вечер засыпаешь рядом с мужчиной, который на ночь читает Вудхауза, рано или поздно этот дивный комический ритм непременно отложится в голове. Энтони почему-то нравится зачитывать мне вслух отрывок о писательнице. “Она, мымра, четверть часа рассказывала, как этот, простите, замысел пришел ей в голову. Покаяться бы, а то – замысел!”[107]

Прости, дорогой.



Эллисон Пирсон,

июнь 2017 года