– Кэйн Уэст, «So Appalled»! – прокричал Эйстейн из подсобки.

Она встала и взяла свою куртку.

– И это сейчас, когда я был почти уже твой?! Выключи, будь так добр.

– Ты уходишь?

– Это хорошая музыка, Харри! Дай ему время. Мы не должны быть консервативными.

– Нет. Я убираюсь отсюда, хлопая дверью.

– Почему? Я не слышал тысячи альбомов прошлого столетия, и мне жизни не хватит, чтобы их все прослушать.

– Ого!

Харри сглотнул. Как же это прекрасно: моменты отдыха от тяжелых мыслей, обмен легкими бессмысленными репликами с противником, которого ты знаешь вдоль и поперек, этакий дружеский пинг-понг.

– И оставляю тебя сидеть с видом печального лоха.

– Соберись, брат. – Эйстейн вошел в зал, широко улыбаясь беззубым ртом. Последний передний зуб он потерял в одном баре в Праге: клык просто-напросто выпал. И хотя, обнаружив дыру во рту в туалете аэропорта, Эйстейн сразу позвонил в бар и ему потом прислали по почте коричнево-желтый зуб, приделать его обратно не получилось. Однако приятеля это не особо заботило.

– Не хочу тебя огорчать, но я выгляжу им и без твоего участия.

– Это классика, которую будут слушать старички-хипхоперы, Харри. Тут есть не только форма, но и содержание. А это очень важно.

Она накинула куртку.

Харри рассматривал карту памяти на свет. Он медленно кивал.

– Тебе кто-нибудь нужен?

– А ведь ты прав, Эйстейн.

– Всем кто-нибудь нужен.

– Ну еще бы.

– Кто-нибудь, кто придаст твоей жизни смысл?

– «Братья Блюз».

– Моя ошибка именно в том, что я зациклился на форме, то есть на том, как осуществлялось убийство. И упустил то, о чем сам всегда талдычил студентам в Полицейской академии: почему? Мотив. Содержание.

– Иди ты на фиг!

Дверь позади них открылась.

Сердито топая, Бет вышла из паба. Никто из клиентов даже взгляда не оторвал от своей выпивки.

– О черт, – тихо произнес Эйстейн.

Я сидел за столиком с видом печального лоха.

Харри взглянул в зеркало за спиной друга. К ним легкой походкой, потряхивая головой, приближался маленький мужчина. Черная гладкая челка, усмешка на губах. Такого рода усмешку можно увидеть у гольфистов и футболистов, только что отправивших мяч высоко на трибуны: она была призвана сообщить окружающим, что это настолько не лезет ни в какие ворота, что даже смешно.

Что ж, по крайней мере, я был печальным лохом, у которого оставалось два наполовину полных бокала бурбона. Нет худа без добра. Я перелил содержимое бокала Бет в свой, сделал щедрый глоток и, вытащив из кармана бумажку, нацарапал на ней адрес.

– Холе! – Высокий, страшно дружелюбный голос.

– Рингдал! – Голос низкий и совсем даже не дружелюбный.

Пришло время нанести визит. Наполнить счастьем вечер другого человека.

Харри увидел, как Эйстейн поежился, словно температура в баре опустилась ниже нуля.

* * *

– И что же, позволь узнать, ты делаешь в моем баре, Холе? – В карманах синей спортивной куртки Рингдала, которую он снял и повесил на крючок с обратной стороны двери в подсобку, звякнули ключи и монеты. Рингдал напоминал Харри какого-то музыканта, вот только он не мог вспомнить, кого именно.

Во время карточной игры всегда наступает момент, когда ты видишь карты противников так, словно они прозрачные. Ты знаешь, что у них есть на руках. Можешь просчитать их шансы. Их последующие ходы. Все становится настолько очевидным, словно кто-то написал, как партия будет развиваться в дальнейшем, флуоресцентным маркером прямо в воздухе.

– Ну… – сказал Харри. – Допустим: «Проверяю, как распоряжаются наследством» – это удовлетворительный ответ?

В таких случаях ты обычно ошибаешься.

– Единственный удовлетворительный ответ: «Я уже ухожу».

Если ты хотя бы на мгновение допустишь мысль, что кто-то из соперников у тебя в руках, посчитаешь, что тебе известно, чем закончится игра, какие ходы тебе надлежит сделать и где следует сблефовать, то у тебя большие неприятности.

Потому что именно в это мгновение все рухнет.

Харри засунул карту памяти в карман и слез с барной табуретки.

Я был очень доволен тем, что смог установить связь между Маркусом и Рут. Думал, что понял, в чем дело. Рут жила здесь с самого детства. Она знала меня, знала Арнхилл. А еще она знала Джулию и Бена. Было вполне возможно допустить, что она каким-то образом заполучила адрес моей электронной почты и мой телефонный номер, начав слать мне сообщения. Все это было возможно. Но зачем ей все это понадобилось?

– Кажется, ты не настолько пострадал, как я надеялся, Рингдал.

Теперь же у меня появилось другое объяснение. Практически столь же бессмысленное. Я понятия не имел, что за карты на руках у другого игрока. Впрочем, я хотя бы знал, с кем играю.

Рингдал засучил рукава рубашки.

Сделав шаг вперед, я позвонил в дверь, а затем вновь отступил назад.

– Ты о чем?

Какое-то мгновение ничего не происходило. Затянутые занавесками окна гостиной были темны. Однако я не сомневался, что она дома. И я оказался прав. Через несколько секунд сквозь стекла входной двери полился свет.

– Ну, чтобы заслужить пожизненное отлучение, я должен был как минимум сломать тебе носовую перегородку. Хотя, возможно, у тебя ее нет?

Внутри показался размытый силуэт. Кто-то кашлянул, шмыгнул носом, и до меня донесся звук ключа в замке. Дверь приоткрылась.

Рингдал рассмеялся так, будто действительно считал ответ Харри смешным.

– Мистер Торн.

– Тебе удалось попасть в меня первым ударом, Холе, потому что я был к нему не готов. Немного крови из носа, но должен тебя разочаровать: удар оказался не такой силы, чтобы сломать кость. А потом ты бил в воздух. И вон в ту стену. – Рингдал наполнил стакан водой из-под крана за стойкой.

Похоже, мой визит ее не удивил. Впрочем, у нее была целая жизнь на то, чтобы довести свои внешние спокойствие и холодность до совершенства. Чем еще было заниматься ей все эти годы? Не представляю.

«Ну разве не парадокс: трезвенник заправляет баром? – подумал Харри. – Хотя чего только в жизни не бывает».

Я вежливо улыбнулся:

– Ты очень старался, Холе. Но куда тебе против меня, тем более в нетрезвом виде? Я ведь как-никак чемпион Норвегии по дзюдо.

– Здравствуйте, мисс Грейсон.

– Ах вот как? Теперь ясно, почему ты выбираешь такие отстойные пластинки, – сказал Харри.

– В смысле?

26

– Ты когда-нибудь слышал о дзюдоисте, который разбирается в музыке?

Рингдал вздохнул, Эйстейн закатил глаза, и Харри понял, что закинул мяч на трибуну.



1992



– Уже ухожу, – сказал он, поднялся и направился к двери.

– Кости!!!

– Холе?

Лицо Хёрста озарилось таким блаженством, словно кто-то только что сдернул с него штаны и начал делать ему минет.

Харри остановился и обернулся.

Через мгновение я понял, почему у меня возникло чувство дежавю. Выражение экстаза на лице. Свет шахтерского фонаря. Сомнений не было. Это напомнило мне сцену из фильма «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега», когда нацисты уставились на ковчег… даже не предполагая, что из него вот-вот вырвутся демоны и начнут расплавлять их лица, обнажая черепа.

– Прими мои соболезнования. – Рингдал левой рукой поднял стакан воды, будто произнося тост. – Ракель была чудесным человеком. Жаль, что она не успела продолжить.

– Что продолжить?

Я думал, что я никогда не смогу почувствовать большего страха. И, как обычно, ошибался.

– О, неужели Ракель тебе не рассказывала? Продолжить работать в «Ревности». Она ведь тоже была акционером. Я предложил ей остаться председателем правления после твоего ухода. Ладно, Харри, забудем о разногласиях. Тебе здесь рады, и я обещаю слушаться Эйстейна в отношении выбора музыки. Я заметил, что посетителей в баре стало меньше, и это, разумеется, может быть вызвано в том числе и ослаблением… – он подыскивал слово, – э-э-э… музыкальной политики.

– Кости! – повторили остальные подобно мрачному эху.

Харри кивнул и открыл дверь.

Они глядели на вставленные в камни кости. При ближайшем рассмотрении некоторые из них казались более желтыми. Наверное, они были более давними. А еще я обратил внимание на их маленький размер. Часть из них, несомненно, была сломана или разрезана для того, чтобы сложить из них символы и фигуры, но другие оставались целыми. Они были тонкими, даже хрупкими.

Он стоял на тротуаре и оглядывался по сторонам.

Вытянув руку, Хёрст коснулся одной из костей, сделав это на удивление осторожно. Затем он запустил пальцы в углубление и вытащил ее. Она поддалась гораздо легче, чем я ожидал. На землю посыпались пыль и мелкие осколки камня. Хёрст уткнулся взглядом в кость. Рука, подумал я. Маленькая рука.

Грюнерлёкка. Скрип скейтборда под ногами мужика лет скорее сорока, чем тридцати, в кедах «Конверс» и фланелевой рубашке, купленной, как показалось Харри, в дизайнерском магазине или в хипстерской лавочке, где, как объяснила Хельга, девушка Олега, продается same shit, same wrapping[33], но только с трюфелями фри, что позволяет утроить цену и все равно оставаться в тренде.

– Господи Иисусе! Твою мать! – заорал Флетч. – Вы это видели?

Осло. Молодой человек с импозантной неухоженной бородкой пророка, свисающей как слюнявчик над галстуком на безупречном костюме, в расстегнутом пальто от «Бёрберри». Кто он – финансист? Его образ – ирония? Или просто смятение?

Мы все обернулись. Флетч держал в руке один из желтоватых камней. Вот только это был не камень. Это был череп. Маленький. Он легко умещался в его руке. Череп явно принадлежал не взрослому человеку. Это был детский череп. Почти все эти разобранные скелеты были детскими.

Норвегия. Пара в обтягивающих спортивных костюмах труси́т, держа в руках лыжи и палки, в поисках последних островков снега, который еще не растаял в окрестностях столицы. Лыжная мазь за тысячу крон, энергетический напиток и протеиновый батончик в сумочке, что висит на заднице.

– Думаю, нам нужно уходить, – произнес я, однако мой голос звучал слабо и словно бы доносился откуда-то издалека.

Харри достал телефон и набрал номер Бьёрна.

– Да, Харри?

– Шутишь? – отозвался Хёрст. – Это место просто сногсшибательно. И оно наше.

– Я нашел карту памяти от фотоловушки.

Молчание.

Именно тогда я по-настоящему понял, в каком мы оказались дерьме. Места вроде этого не могут кому-то принадлежать. Ими нельзя владеть. Это они могут завладеть тобой.

Оскалившись, Флетч швырнул черепом в Мэри.

– Бьёрн, ты меня слышишь?

– Козел! – простонала Мэри. Она пригнулась, и череп врезался в землю, расколовшись ровно напополам. – Урод!

Она уже не выглядела настолько классно. Возможно, дело было в том впечатлении, которое на нее произвел вид всех этих костей, или, быть может, виной всему был выпитый ею сидр, однако лицо Мэри стало бледно-серым.

– Да, мне просто надо было отойти в сторонку, а то здесь слишком шумно. Это же с ума можно сойти. И что видно на записи?

А Хёрст уже рыскал по пещере, продолжая вытаскивать из стен кости с помощью лома и каждый раз издавая при этом довольный возглас. По сути дела, куражась.

– К сожалению, не много. Поэтому я хотел спросить, можешь ли ты помочь мне ее проанализировать. Изображение темное, но у вас ведь есть способы вытащить из картинки больше, чем удалось мне. Там видны силуэты, производящие разные действия вроде открытия дверей и так далее. Специалист по трехмерным технологиям наверняка сможет дать примерное описание примет. – Харри потер шею. Где-то чесалось, вот только он не понимал, где именно.

Флетч набрал еще черепов и начал пинать их по пещере, как футбольные мячи. Мой живот сжало от ужаса. Но я ничего не сделал. Я просто стоял и смотрел. Как обычно.

– Могу попробовать, – ответил Бьёрн. – Надо задействовать стороннего эксперта, ведь если не ошибаюсь, ты намерен пока хранить все в тайне, да?

– Сюда! – заорал Хёрст, потрясая ломом.

– Да, поскольку хочу, чтобы у меня была возможность беспрепятственно и дальше идти по этому следу.

Флетч схватил еще один череп, запустив пальцы ему в глазницы, словно в шар для боулинга, и швырнул его Хёрсту. Хёрст взмахнул ломом. Металл с треском врезался в кость, и череп разлетелся на части. Мой желудок словно перевернулся.

– Ты сделал копии видео?

Я взглянул на Криса в поисках поддержки, однако он отупело стоял на месте, опустив руки. Его глаза ничего не выражали. Казалось, что теперь, когда мы были здесь и увидели то, что он нашел, вызванная этим психологическая травма вогнала его в кататонический ступор.

– Нет, все на карте памяти.

Наконец мой голос достиг их ушей:

– Хорошо, оставь ее в конверте в «Шрёдере», а я попозже забегу и заберу.

– Да вашу ж мать! Это же кости мертвых детей!

– Спасибо, Бьёрн. – Харри отсоединился, а потом набрал букву «Р» – «Ракель». Еще в его телефонной книге имелись «О» – Олег, «Э» – Эйстейн, «К» – Катрина, «Б» – Бьёрн и «С» – Столе Эуне. Вот и все.

– И что? – Флетч повернулся ко мне. – Не думаю, что они побегут жаловаться.

Но этого было достаточно, хотя Ракель и говорила Столе, что Харри открыт для новых знакомств. Но только в том случае, если буква еще не занята.

Хёрст лишь ухмыльнулся:

Он позвонил по рабочему телефону Ракели, не набирая добавочного номера, и, услышав голос телефонистки, произнес:

– Расслабься, Торни. Мы просто развлекаемся. К тому же кто нашел, тот берет себе, не так ли?

– Я хотел бы поговорить с Руаром Бором.

Он поднял с земли половину черепа.

– У нас тут записано, что сегодня его не будет в офисе.

– Как там звучит эта шекспировская хрень? «Быть или не быть»?

– А где он и когда вернется?

Подбросив череп в воздух, он врезал по нему ломом. Осколки костей разлетелись по пещере.

– У меня нет на этот счет никакой информации. Но могу дать вам номер его мобильного.

Я поморщился, однако что-то меня отвлекло. Мне показалось, что я услышал какой-то звук. Он исходил из стен. Звук был не то чтобы скребущим – скорее щелкающим, царапающим. Мне в голову пришла мысль о летучих мышах. Могут здесь быть летучие мыши? Или даже крысы? Они ведь любят темные тоннели, правда?

Харри записал номер и ввел его в графу поиска приложения справочной службы 1881. Компьютер выдал адрес (Бор жил между Сместадом и Хюсебю), а также номер его стационарного телефона. Харри посмотрел на часы. Половина второго. Он набрал цифры.

– Вы что-нибудь слышали?

– Да? – ответил женский голос после третьего гудка.

Хёрст нахмурился.

– Простите, я ошибся номером. – Харри положил трубку и направился к трамвайной остановке возле парка Биркелюнден. Он почесал предплечье. Нет, чесалось не там. Только в вагоне метро по дороге в Сместад Харри пришел к выводу, что чесотка, без сомнения, сидела у него в голове. И вызвана она была, скорее всего, тем, что сообщил ему Рингдал – то ли по простоте душевной, то ли желая побольнее его ранить. Харри пришел к выводу, что, возможно, недооценивал дзюдоистов.

– Нет.



– Уверен? Мне показалось, что я что-то слышал. Возможно, шорох летучих мышей или крыс.

Женщина, открывшая дверь желтой виллы, излучала бодрость и оптимизм, типичные для дам от тридцати до пятидесяти из высших слоев общества, проживающих здесь, на западной окраине города. Пытались ли они соответствовать идеалу, или же у них на самом деле энергия била через край, сказать с точностью невозможно, но Харри подозревал, что было что-то статусное в том, как такие дамы, чаще всего в общественных местах, громким голосом непринужденно раздавали команды двум детям, легавой и супругу.

– Крысы! – Мэри резко повернула голову. – О боже! – Она метнулась в дальний угол, где ее громко вырвало.

– Пиа Бор?

– Блин, – сказал Флетч. – Знал ведь, что не нужно было ее брать.

– Чем я могу вам помочь? – Никакого желания помогать в голосе нет, скорее уж некоторая холодность и отстраненность, но вопрос задан с любезной улыбкой. Она была невысокого роста, без косметики, а морщины указывали, что ей ближе к пятидесяти, чем к сорока. Но фигура у женщины была стройная, как у подростка. Занимается спортом и проводит много времени на свежем воздухе, предположил Харри.

Лицо Хёрста напряглось. Я не был уверен, на кого из них он собирался наорать – на Флетча или на Мэри. Однако в этот момент царапающий звук послышался вновь. И в этот раз он был более отчетливым. Со ступеней над нами посыпались камешки.

– Полиция. – Он вынул удостоверение.

Все, кроме продолжавшей блевать в углу Мэри, резко развернулись. В пещере стоял тяжелый запах рвоты и потных тел. И все же мне показалось, что воздух стал прохладнее. Даже холоднее. Однако это не был обычный холод. Он был странным. Ползучим, внезапно подумал я. Подобно теням у дальней стены пещеры, он не был статичным. Этот холод двигался, как живое существо.

– Ну конечно, вы же – Харри Холе, – сказала она, не глядя на документ. – Я видела вашу фотку в газетах. Вы муж Ракели Фёуке, которую недавно убили. Мои соболезнования.

– Спасибо.

Мы направили фонари в направлении шума. Их лучи осветили уходившие во тьму неровные ступени.

– Вы заскочили поболтать с Руаром, я права? Но его нет дома.

«Как странно она выражается: „фотка“, „заскочили поболтать“», – подумал Харри.

– Эй! – крикнул Хёрст. – Есть кто там?

– А когда ваш супруг вернется?

– Вероятно, вечером. Я попрошу его связаться с вами, если вы оставите свой номер.

Тишина. Со ступеней вновь посыпались камешки.

– Мм… А могу ли я поговорить с вами, фру Бор?

– Лучше спускайся, а то я поднимусь и…

– Со мной? Но зачем?

Его голос затих. На стене возникла тень. Длинная и тонкая, она сжимала в своих продолговатых пальцах что-то, похожее на младенца.

– Это не займет много времени. Я просто хотел бы кое-что узнать. – Харри пробежал взглядом по подставке для обуви за ее спиной. – Вы позволите мне войти?

Мы все замолчали. Даже Мэри перестала стонать. И опять появился тот странный звук. Щелкающий, царапающий. Он приближался. Тень обогнула угол, и у меня на голове волосы встали дыбом. Хёрст замахнулся ломом. Постепенно тень стала сжиматься, и на ее месте возникла осязаемая фигура в серой толстовке, розовых пижамных штанах и кроссовках. В одной руке она держала фонарик, а в другой – пластмассовую куклу.

Он отметил замешательство хозяйки и успел увидеть то, что искал, на нижней полке подставки для обуви. Пара черных военных сапог советского производства.

– Твою мать… – Хёрст опустил лом.

– Это не совсем удобно, я как раз сейчас очень занята… извините.

– Да ты прикалываешься, – пробормотал Флетч.

– Ничего, я могу подождать.

Я уставился на Энни.

Пиа Бор быстро улыбнулась. Не красавица, но милая и симпатичная, заключил Харри. Возможно, из тех женщин, кого Эйстейн называет «тойотами»: выбирая машину в юном возрасте, ты не сразу остановишься на этой марке, но с годами поймешь, что именно она сохраняется лучше всех. Пиа посмотрела на часы:

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Мне надо забрать кое-что в аптеке. Поговорим по дороге, хорошо?

Она сняла с крючка куртку, вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь. Харри обратил внимание, что, хотя замок у Боров был того же типа, что и в доме Ракели, незащелкивающийся, Пиа Бор не достала ключей. Безопасный район. Здесь опасаться некого.

27

Они прошли мимо гаража, миновали ворота и зашагали по дороге, вдоль которой располагались виллы. Первые автомобили «тесла» с гудением возвращались домой после короткого рабочего дня.

Харри засунул в рот сигарету, но закуривать не стал.

Мы сидели вдвоем в задней комнате. В ней царил полумрак. Единственной мебелью в комнате были два массивных кожаных кресла, бюро и письменный стол. На полу лежал выцветший, но, вероятно, некогда дорогой ковер. Вдоль стен стояли забитые книгами высокие стеллажи; истрепанные корешки этих книг создавали ощущение уюта.

– Вы должны забрать снотворное?

Никогда не доверяйте мнению людей, чьи книги на стеллажах выглядят новыми или, что еще хуже, стоят параллельно стене. Такие люди – не читатели, а позеры. Они словно говорят: «Только посмотрите, какой у меня безупречный литературный вкус. Взгляните на все эти овеянные славой тома, которые я, вероятно, никогда не читал». Читатель растрепывает корешок, засаливает страницы, поглощает каждое слово и каждый нюанс. Значимость книги судить по виду ее обложки нельзя, а вот человека, которому она принадлежит, – можно.

– Что, простите?

– Стало быть, – произнесла мисс Грейсон, ставя чашку кофе на стол рядом со мной и садясь в кресло напротив с кружкой средства от простуды, – у вас есть ко мне вопросы.

Харри пожал плечами:

– Всего несколько.

– Средство от бессонницы. Вы сообщили нашему следователю, что ваш муж пробыл дома весь вечер и всю ночь на одиннадцатое марта. Чтобы знать это наверняка, вы должны были не спать бо́льшую часть ночи.

Она откинулась на спинку кресла.

– Я… Да, я иду за снотворным.

– Вероятно, первый из них – не являюсь ли я сумасшедшей старухой, у которой слишком много свободного времени?

– Хм… Мне тоже пришлось принимать транквилизаторы, после того как мы с Ракелью разъехались. Бессонница разъедает душу. Вам что выписали?

Взяв свою чашку, я отхлебнул кофе. В отличие от тех помоев, которые она заварила мне в прошлый раз в школе, этот был крепким и ароматным.

– Э-э-э… Имован и сомадрил. – Пиа ускорила шаг.

– Вопрос напрашивается сам собой.

Харри тоже зашагал быстрее. Он щелкал зажигалкой у сигареты, но огонь не появлялся.

– Полагаю, что так.

– Как и мне. Я принимал их два месяца. А вы?

– Это вы послали мне то электронное письмо?

– Что-то вроде того.

– Да.

Харри засунул зажигалку обратно в карман.

– Как вы меня нашли?

– Почему вы врете мне, Пиа?

– По методу исключения. Я знала, что вы стали учителем. Я узнала, какая школа была вашим последним местом работы, и объяснила ее руководству, что вы собираетесь занять должность у нас, а я потеряла ваши контактные данные.

– Что, простите?

– Но ведь это было до того, как я прислал сюда свое резюме.

– Верно.

– Имован и сомадрил – это сильнодействующие препараты. Попьешь их два месяца – и ты на крючке. Начнешь пить их каждый вечер. Потому что они действуют, да так хорошо, что если вы приняли эти таблетки в ночь на одиннадцатое, то практически находились в коме и не могли знать абсолютно ничего о том, чем занимался ваш сосед по кровати. Но вы не показались мне человеком, сидящим на седативных препаратах, поскольку очень бодры, физически и ментально.

Пиа Бор убавила шаг.

Неожиданно мне в голову пришла еще одна мысль.

– Но вы, конечно, можете убедить меня в том, что я ошибаюсь, – сказал Харри. – Для этого достаточно показать мне рецепт.

– Школа упоминала, при каких обстоятельствах я уволился?

Пиа Бор остановилась. Она засунула руку в задний карман узких джинсов, вынула и развернула листок голубой бумаги.

– Видите? – произнесла она с нажимом, протянула Харри рецепт и ткнула в него. – Со-мад-рил.

– Несомненно.

– Вижу, – ответил Харри и схватил листок, прежде чем она успела отреагировать. – Как и то, что лекарство выписано вашему супругу, Руару Бору. Он, наверное, не рассказал вам, насколько сильнодействующими являются препараты, которые так ему необходимы. – Харри вернул ей рецепт. – Может быть, он еще что-то скрывает от вас, Пиа?

– Значит, вы знали, что я подделал предоставленное Гарри рекомендательное письмо.

– Я…

Ее глаза хитро блеснули.

– Ваш муж действительно был дома той ночью?

– Меня впечатлила ваша изобретательность.

Она сглотнула. Здоровый румянец исчез с ее щек, энергичная оживленность спала, и Пиа разом постарела лет на пять.

Я пытался прийти в норму, осознав, что все это время она играла со мной.

– Нет, – прошептала она. – Руара дома не было.

– А папка?



– Моя работа. Маркус лишь отнес ее. Я подумала, что это привлечет меньше внимания.

Вместо того чтобы пойти в аптеку, они спустились к пруду Сместаддаммен, уселись на скамейку на его восточном берегу и стали смотреть на маленький островок, места на котором хватило только одной-единственной серебристой иве.

– Но сообщение ведь было отправлено с телефона Маркуса?

– Весна, – сказала Пиа. – Все, что угодно, только не весна. Летом здесь полно зелени. Все растет со страшной силой. Жужжат насекомые. Плавают рыбки, скачут лягушки. Словом, жизнь бурлит. А когда на деревьях появляется листва и ветер начинает перебирать листья на той иве, они танцуют и шумят так сильно, что заглушают шум шоссе. – Она грустно улыбнулась. – А осень в Осло…

– Со старого телефона, которым он не пользовался. Однако затем его айфон разбили, и старый телефон ему понадобился вновь.

– Самая красивая осень в мире, – кивнул Харри, прикуривая.

– Зачем? Зачем все эти сложности? Вся это пантомима? Вы не думали просто мне позвонить? Да и почта, как я слышал, доставляет такую вещь, как письма.

– И даже зима лучше, чем весна, – продолжила Пиа. – Во всяком случае, раньше, когда шли дожди, держалась стабильно низкая температура и вода замерзала. Мы обычно брали с собой детей и шли сюда кататься на коньках. Они это просто обожали.

– Вы вернулись бы, если бы я просто позвонила?

– А сколько у вас детей?

– Двое. Девочка и мальчик. Двадцать восемь и двадцать пять лет. Юна – морской биолог, работает в Бергене, а Густав учится в США.

– Возможно.

– Вы рано стали родителями.

Она криво улыбнулась:

– Мы оба знаем, что это не так.

– Когда появилась Юна, Руару было двадцать три, а мне двадцать один. Семьи военнослужащих, которые постоянно ездят по всей стране, перемещаются с места на место, обычно рано обзаводятся потомством. Чтобы жене было чем заняться, я думаю. У супруги офицера лишь два варианта. Первый: позволить себя одомашнить и вести существование коровы – стоять в стойле, рожать телят, давать молоко, жевать сено.

Ее слова прозвучали резко и были полны укора, словно я был ребенком, попавшимся на вранье.

– А второй?

– Развестись с мужем.

– Работая все эти годы с детьми, – продолжила она, – я многое узнала. Первое – никогда не спрашивай ни о чем напрямую. Ответом будет лишь ложь. Второе – всегда заставляй их думать, что это их идея. Третье – сделай что-то достаточно интересным, и они сами к тебе придут.

– Но вы выбрали первый?

– Вы забыли четвертое – никогда не позволяй им портить воздух рядом с открытым огнем.

– Вроде бы да.

Она слабо улыбнулась.

– Мм… А почему вы обманули полицию, когда вас спрашивали о той ночи?

– Сарказм всегда был вашим излюбленным защитным механизмом, даже в детстве.

– Чтобы нам не задавали лишних вопросов. Внимание полиции нам ни к чему. Только представьте, какой бы это был удар по репутации Руара, если бы его вызвали на допрос по делу об убийстве. Что бы сказали люди?

– Я удивлен, что вы помните меня мальчишкой.

– А для вас это так важно?

– Я помню всех своих учеников.

Она пожала плечами:

– Впечатляет. Я едва помню свой класс.

– А для кого это не важно? Особенно в таком районе, как наш.

– Стивен Хёрст – склонен к садизму, аморален, но умен. Опасная комбинация. Ник Флетчер – туповат и слишком озлоблен. Жаль, что его злость не находила другого выхода. Крис Мэннинг – блестящий ум, но слишком душевно ранимый. Он всегда казался потерянным и словно искавшим что-то, чего так никогда и не нашел. И вы – темная лошадка. Вы отражали удары словами. Вы единственный были Хёрсту почти что другом. Он нуждался в вас больше, чем вы могли себе представить.

– Так где ваш муж был в ту ночь?

Я сглотнул. В горле запершило.

– Вы забыли Мэри.

– Не знаю. Но точно не дома. Он не может спать.

– Ах да! Хорошенькая девчушка. И она была умнее, чем старалась выглядеть. Девчонка знала, как добиться своего. Даже тогда.

– Сомадрил не действует?

– Когда Руар вернулся домой из Ирака, было еще хуже, тогда ему от бессонницы прописали рогипнол. За две недели у него сформировалась зависимость, и начались провалы в памяти. И теперь муж отказывается от любых лекарств. Он надевает военную форму и заявляет, что ему необходимо произвести рекогносцировку, дежурить и охранять. Он говорит, что просто бродит, как во время ночного патрулирования, но делает это незаметно. Это ведь типично для людей с посттравматическим стрессовым расстройством – они все время испытывают страх. Потом он, как правило, возвращается домой, спит пару часов и идет на службу.

– Но мы уже не дети.

– И ему удается скрывать это на работе?

– Внутри мы все остаемся детьми. С теми же страхами и теми же радостями. Мы лишь становимся выше ростом и учимся лучше все скрывать.

– Мы видим то, что хотим видеть. А у Руара всегда хорошо получалось производить желаемое впечатление. Он умеет внушить людям доверие.

– И вы тоже?

– Как вы.

Пиа вздохнула:

– Я не хотела вас обманывать.

– Мой муж неплохой человек. Но он слишком многое пережил.

– Тогда чего именно вы хотели?

– Скажите, а он берет с собой оружие на эти ночные патрулирования?

– Убедить вас вернуться. И в этом я преуспела. – Мисс Грейсон закашлялась, прикрыв рот спрятанным в рукаве носовым платком. Откашлявшись, она сказала: – Полагаю, вы вышли на меня через Маркуса.