– Но мой дедушка умер, и пожениться они не успели.

– Ах! – вырвалось у Рейн-Мари, словно она испытала физическую боль. – Для баронессы это наверняка стало большим горем.

– Да. Она ничего не говорила детям, а теперь уже было слишком поздно. После его смерти ее состояние стало резко ухудшаться. Отчасти физически, отчасти умственно. Мысли у нее путались. Она вызвала нотариуса, собиралась изменить свое завещание так, как они говорили об этом с бароном. Оставить все, если она выиграет дело в венском суде, равно поделенным между двумя семьями.

– Но нотариус отказался, – сказал Бенедикт.

– Он увидел, в каком она находится состоянии, – сказала Кейти, – и отказался – по его словам, не мог со спокойной совестью позволить ей изменить прежнее завещание. Он счел, что она не в здравом уме. Он знал ее семейную историю, судебные иски и решил, что на нее оказали давление. Он думал, что баронесса, которой всю жизнь не давала покоя эта история, никогда по доброй воле не согласилась бы поделиться с Киндеротами.

– Барон и баронесса именно этого и опасались со стороны своих семей, – сказала Рейн-Мари.

– Да, – сказала Кейти, – ее страхи подтвердились. Если нотариус решил, что она повредилась умом, то уж семья-то наверняка так станет думать. Но один пункт он позволил ей изменить.

– Пункт о душеприказчиках? – спросила Мирна. – Тогда-то она и включила нас в завещание?

– Да.

– Но почему? – спросил Арман.

– Чтобы вы могли исполнить не только ее завещание, но и ее истинное желание. Она знала: ее дети никогда на это не пойдут. Уж слишком долгая история у старой вражды. Но с новыми душеприказчиками ничего такого не будет. Нотариус, конечно, поступил правильно. В голове у нее все путалось. Но одно оставалось ясным. Составленный ею вместе с бароном план разделить состояние необходимо провести в жизнь. У нее это стало идеей фикс. Одержимостью. Не получить деньги, а покончить с ожесточением. Они поняли, какой вред нанесли детям, передав им вражду. Истинным наследством должно было стать освобождение от вражды.

– Но если она считала это таким уж важным, то почему собственной рукой не написала завещание и не подписала его? Разве оно не будет иметь законную силу? – спросила Рейн-Мари.

– Собственноручно составленное завещание, – сказал Арман. – Если оно написано от руки и подписано свидетелями, то в Квебеке оно имеет законную силу, верно. Но у нее уже побывал нотариус и решил, что она не в здравом уме.

– Именно, – сказала Кейти. Когда она кивала, как сейчас, весь ее тефтельный свитер подпрыгивал, что вызывало разные чувства – изумление, тревогу и тошноту. Нечто среднее между перформансом и обедом.

Анри сел, из пасти у него потекла слюна.

Арман молча, одной рукой дал псу команду «лежать», чему Анри и подчинился, хотя и неохотно.

– Значит, баронесса могла сделать одно: изменить список душеприказчиков.

– Да. Она вывела троих своих детей и назначила вас.

– Но вопрос остается, – сказала Мирна. – Почему нас? Мы ее даже не знали.

– Именно. Вот поэтому она вас и назвала. Нам нужны были люди, которые ничего не знали об истории двух семей.

– Нам? – спросил Гамаш.

– Я имела в виду ее.

– Понятно, – сказал Арман. – Вот, значит, по какой причине она поменяла душеприказчиков, но почему именно нас она выбрала? Мадам Ландерс и меня?

– Баронесса узнала, что глава Sûreté переехал в деревню неподалеку. Она в некоторой мере была снобом, и ей понравилась мысль о том, что кто-то столь известный будет исполнять ее завещание. И еще она надеялась, что вы не позволите ее семье своевольничать. Откровенно говоря, ее следующим пожеланием была королева, а за ней – папа римский. Но, узнав про вас, – Кейти повернулась к Мирне, – она тут же согласилась, что вы будете идеальны.

– Старший офицер полиции и уважаемый психотерапевт, – сказала Мирна, кивая. – Что ж, в этом есть смысл.

– Вы психотерапевт? – сказала Кейти. – Нет, мадам Зардо явно сказала баронессе, что вы уборщица. Поэтому она и согласилась на вас. Человек, который ее поймет.

Мирна сердито сощурилась: попробуйте мне кто-нибудь засмеяться.

Арман единственный не улыбался.

– А кто подсказал баронессе сменить душеприказчиков? – спросил он.

– Я уже говорила, нотариус не согласился менять ее первое завещание…

– Да, это я уже слышал. Но кто-нибудь здесь знает, что можно сменить душеприказчиков?

Он оглядел присутствующих, все они до одного отрицательно покачали головой. Включая и Бенедикта. Который резко сжал пальцы в кулак, после чего перестал двигать головой.

– Позвольте мне спросить еще раз, – сказал Арман. – Как пожилой женщине, предположительно с начинающейся деменцией, могло прийти в голову даже хотя бы просто спросить о душеприказчиках?

После паузы Кейти ответила:

– Это моя идея. Я нашла такую возможность и предложила ей. Баронесса согласилась, что попробовать стоит.

– А выбор душеприказчиков?

– Это она сама решила.

Эти слова повисли в воздухе, обретая запах лжи. Арман позволил паузе затянуться, наконец заговорил:

– Включая и Бенедикта?

Рейн-Мари внимательно наблюдала. Не за Кейти – за Арманом. Она следила, как он с чуть ли не пугающей вежливостью выбивал подпорки из рассказа, пока тот не рухнул.

– Это была моя идея, – призналась Кейти. – Вообще-то, баронесса хотела назначить меня, но я сказала, что ничего не получится. Как только узнают, что девичья фамилия моей матери Киндерот, ее семья обвинит меня во влиянии на баронессу.

Жан Ги вскинул брови, но предпочел не высказывать ту мысль, которая у всех в комнате была на уме.

– Ну и тогда мы решили назначить душеприказчиком вместо меня моего бойфренда, – сказала Кейти. – Я за него могла поручиться: он честный, добрый и будет поступать как надо.

«И делать то, что она ему говорит», – подумал Жан Ги.

– Но вы ушли от него, – заметила Рейн-Мари. – Так нам Бенедикт сказал.

– Так мы решили заранее, – ответила девушка. – Чтобы никаких связей не обнаружилось. Даже нотариус не знал.

– Значит, на самом деле вы не порвали отношения, – сказал Бенедикту Жан Ги. – Ты только вид делал. Еще одна ложь.

Слой за слоем. Ложь за ложью. Чтобы прикрыть гнойную истину. До которой они еще не добрались.

– Неужели вы думали, что мы не обнаружим? – спросил Арман.

– Я не думала, что кто-то будет вообще задавать вопросы, – ответила Кейти.

– Мы не думали, что делаем что-то плохое, – сказал Бенедикт.

Арман посмотрел на него:

– Одно из универсальных правил состоит вот в чем: если тебе приходится лгать, значит ты делаешь что-то плохое.

– Вы сказали мне, вам нравится моя шапка, сэр, – сказал Бенедикт, глядя на Гамаша. – Вы мне солгали?

Вопрос и безошибочно узнаваемый вызов в голосе некоторое время оставались без ответа – Гамаш отвечал на взгляд молодого человека, оценивая его заново.

– Я высказал свое мнение, – ответил Гамаш. – Не факт. Если вы лжете в том, что касается фактов, значит что-то не так. А вы двое просто погрязли во лжи. Неужели вас так уж удивляет, когда мы сомневаемся в ваших словах?

– Чтобы помогать пожилой женщине, требуется немало сил, – сказала Мирна.

Гамаш, не сводивший глаз с Бенедикта, согласился, хотя слово, которое пришло ему в голову, было не «сил», а «предварительного обдумывания».

– Я не просто ей помогала, – сказала Кейти. – Я видела, что принесла эта вражда моей матери, моей тетке, моим бабушке и деду. Мне. Всю жизнь проводить в мыслях о том, что ты могла бы и должна бы жить лучше? Думать, что нас обошли Баумгартнеры. Ждать какого-то судебного решения с другого континента? Которое сделает нас счастливыми. Это было ужасно. – Она положила руку на живот, словно ей стало нехорошо; Бенедикт накрыл ладонью ее колено. – Я согласна с бароном и баронессой, – продолжила она. – Вражда должна закончиться.

– А заодно и обеспечить получение наследства независимо от решения суда в Вене? – спросил Арман.

В этом вопросе ее мужа, обратила внимание Рейн-Мари, чувствовалось значительно меньше вежливости, чем в предыдущих. Но в конечном счете ведь эти люди сегодня оказались здесь не на вечеринке.

– Мы оба знаем, месье, что никакого наследства нет, – сказала Кейти. – Ведь сколько времени прошло. Да одни судебные издержки могли съесть все, я уж не говорю о том, что нацисты сделали с собственностью, принадлежавшей евреям. Ничего, кроме ненависти, я бы не унаследовала. А мне ненависть не нужна. Ни мне, ни моей семье.

Арман посмотрел на молодую женщину, недоумевая: неужели у нее и в самом деле иммунитет к семейной чуме? Ползучей болезни ненависти. Этому вьюнку в саду.

Бенедикт гладил руку Кейти, это был жест поддержки и любви.

– Но всего ваши слова не объясняют, – сказал Арман. – Мы, как душеприказчики, должны исполнять положения завещания. А не делать то, что нам кажется справедливым.

– Поэтому она написала письмо, – сказала Кейти.

– Какое письмо? – спросил Арман.

– Баронесса написала письмо для передачи ее старшему сыну после оглашения завещания. В письме она объясняет все.

– Почему письмо написано для него, а не для нас? – спросила Мирна.

– Она не хотела, чтобы ее дети узнали об этом от чужих людей, – сказала Кейти. – И она думала, он поймет.

– Поймет раздел состояния? – спросил Жан Ги.

– Поймет, что вражду нужно прекратить.

– Почему она думала, что Энтони поймет лучше других? – спросила Мирна.

– Это как-то связано с картиной, – сказала Кейти. – Портретом сумасшедшей старухи, которая ничуть не сумасшедшая или что-то в таком роде. Другие явно ненавидели эту картину, а он оставил себе. Я на самом деле не очень понимала, что она имеет в виду. К тому времени она уже начала заговариваться. Я думаю, она уже не делала различий между картиной и собой. Но по какой-то причине картина была важна для нее. И для него, я думаю. Как бы то ни было, она решила, что письмо должен получить ее старший сын.

– И он его получил? – спросила Мирна.

Арман и Жан Ги переглянулись.

– Мы ничего такого в его бумагах не нашли, – сказал Бовуар.

Гамаш встал.

– Будьте добры, пойдемте со мной, – сказал он Жану Ги и Мирне.

Они прошли в его кабинет, и, когда дверь закрылась, он снял телефонную трубку и набрал номер.

Глава тридцать четвертая

– Вы знаете, который час? – раздался голос Люсьена.

Гамаш посмотрел на часы.

– Десять минут девятого, – сказал он.

– Вечера.

– Oui. Извините, что звоню в неурочное время. Со мной Мирна Ландерс и старший инспектор Бовуар. Я вывел вас на громкую связь. У нас к вам несколько вопросов.

– А подождать это не может?

– Неужели вы думаете, мы стали бы вам звонить, если бы могло? – спросил Жан Ги.

– Оставляла ли мадам Баумгартнер письмо для передачи своему сыну Энтони? – поинтересовался Гамаш.

Фоновый звук работающего телевизора смолк.

– Да, оставляла. Я нашел его в папке отца, прикрепленной к завещанию.

– Почему вы не сказали нам о письме?

– А почему я должен был вам это говорить? Ваша задача – обеспечить исполнение завещания. Письмо к этому никакого отношения не имеет.

– И все же вы могли сказать о существовании такого письма, – заметила Мирна.

– И после смерти Баумгартнера? – спросил Бовуар. – Когда стало ясно, что произошло убийство? Вы не сочли нужным даже тогда упомянуть о письме?

– На него обрушился дом, – сказал Люсьен. – Письмо его не убивало.

– Откуда вы знаете? – спросил Гамаш. – Вы его читали?

– Нет.

– Говорите правду, мэтр Мерсье, – посоветовал Гамаш.

– Я его не читал. Зачем мне знать, что там написано?

В этих словах хотя бы слышался какой-то отзвук правды.

Если письмо было не о нем, а оно явно таким не было, то Люсьена Мерсье оно не интересовало.

– Когда вы отдали ему письмо? – спросил Бовуар.

– Сразу после оглашения завещания. Когда вы все ушли.

– Вы оставались вдвоем с ним?

– Нет, кажется, Кэролайн и Гуго Баумгартнер тоже оставались.

– Вообще-то, Кэролайн ушла вместе с нами, – сказала Мирна.

– Он прочел письмо в вашем присутствии? – спросил Арман.

– Нет. Я просто передал ему письмо и ушел. Понятия не имею, когда он его прочел и прочел ли вообще. А почему это имеет значение?

– Имеет, потому что ее сына убили, – сказал Бовуар. – И вы отдали ему письмо всего за несколько часов до его смерти. Письмо, которое, возможно, обусловило его звонок кому-то. Встречу. Письмо могло бы объяснить, почему он отправился в дом на ферму и с кем там встретился. У вас есть какие-нибудь соображения на сей счет?

– Нет, никаких.

– Вы знаете, что содержалось в письме, мэтр Мерсье? – спросил Гамаш. Спросил еще раз.

– Нет.

Трое человек в кабинете переглянулись. Они сильно сомневались, что словам нотариуса можно доверять.

Хотя, зачем ему лгать, им тоже было непонятно.



– Люсьен Мерсье, нотариус, подтвердил, что, когда оглашение завещания закончилось и мы ушли, он передал Энтони Баумгартнеру письмо от матери, – сказал Арман, когда они вернулись в гостиную.

– А он знает, что в нем было написано? – спросила Рейн-Мари.

– Говорит – нет, не знает, – ответил Жан Ги, садясь на прежнее место.

– Значит, содержания письма никто не знает? – спросила Рейн-Мари.

– Я думаю, один из нас знает.

Арман взглянул на Кейти.

Та посмотрела на Бенедикта, который кивнул ей.

– Вы правы, – сказала она. – Я присутствовала, когда она писала письмо. В нем она рассказывала о своей встрече с бароном. О том, что она выслушала «другую сторону». Увидела: он вовсе никакой не алчный монстр, просто старый человек, продолжающий еще более старую борьбу. Она написала что-то о горизонте. Не знаю, что она имела в виду. Но там определенно было сказано: если Энтони любит ее, а она знала, что любит, то выполнит ее последнюю просьбу. Если они выиграют дело, то он разделит наследство с Киндеротами.

– Прекрасное письмо, – произнесла Рейн-Мари.

– И очень четкое, – заметил Арман, не сводивший глаз с Кейти.

– Интересно, прочел ли он его? – сказала Мирна. – И что почувствовал.

– И сообщил ли брату и сестре, – добавил Жан Ги. – Мотив вполне основательный. Без Энтони и письма все наследство принадлежало им. А с ним пришлось бы делиться. Убийства совершаются и за двадцать долларов. А тут речь идет о миллионах.

– Которых нет в природе, – заметила Мирна.

– Но откуда мы знаем? – спросил Жан Ги. – Откуда они знают? Мы не знаем, и они не знают. По крайней мере, до судебного решения. И на самом деле не имеет значения, есть они в природе или нет, важно, что они верят и надеются – миллионы есть.

Мирна кивнула. Люди способны верить во что угодно. А надежда – вещь еще более всеобъемлющая и мощная.

Рейн-Мари слушала разговор, но следила за Арманом: ее муж встал, подбросил в камин еще одно полено, пошуровал кочергой, отчего вверх по трубе устремились искорки. Потом он повернулся, все еще с кочергой в руке:

– И кто написал письмо?

– Баронесса, – сказала Кейти. – Я уже говорила.

Но тефтели на ее свитере подрагивали.

И Гамаш знал: это дрожит ее сердце. Оно колотилось с таким неистовством, что тефтели не могли оставаться неподвижными. Но смотреть на него она продолжала явно спокойным взглядом. Явно холодным.

«Она не лишена мужества», – подумал Гамаш. Но еще он подумал: жаль, что ей в жизни не обойтись без мужества. А ведь сколько его требуется, чтобы смотреть ему в глаза и врать.

– Пожилая женщина, умирающая умственно и физически, берет ручку и пишет письмо? – спросил он. – И так четко выражает свою мысль?

В голосе его не слышалось ни резкости, ни обвинительной нотки – напротив, только сообразность. Мягкость. Он еще раз приглашал ее выйти из тьмы на свет.

– Да. Я смотрела.

Бенедикт взял ее руку, сжал.

– Кейти, – произнес он одно только слово. Только «Кейти» – и больше ничего.

Кейти.

Она опустила глаза в пол. Посмотрела на собаку, которая тоже смотрела на нее и истекала слюной.

– Она диктовала, но писала за нее я.

– Merci, – сказал Арман; он положил кочергу и сел на прежнее место. – Вы, конечно, понимаете, что это значит.

– Что даже если вы найдете письмо, то оно написано моей рукой. Никаких доказательств, что это ее слова, нет.

– Oui, – сказал Арман.

Не сказал он (хотя ему и, как он подозревал, Бовуару это было ясно), что не существует никаких доказательств и в отношении всего остального, сказанного ею. Все ее слова могли оказаться нагромождением лжи.

Примирение. Желание заключить брак. Решение разделить наследство.

Все могло быть ложью.

Все, кто мог подтвердить ее слова, умерли. Барон. Баронесса. А теперь еще и Энтони Баумгартнер.

И еще одно стало ему ясно: Бенедикт вовсе не выступал в роли пассивного, покорного мальчика, каким казался. Мальчика, которого одевала, создавала, которым манипулировала Кейти Берк.

Он одним словом заставлял ее говорить правду. И Гамаш подозревал: Бенедикт делал это вовсе не из собственной веры в правду, просто он видел: дальше ложь не работает.

– В письме присутствовало и еще кое-что, – сказала Кейти.

– Позволь, я им скажу, – проговорил Бенедикт.

Он посмотрел на Гамаша:

– Баронесса хотела, чтобы дом снесли.

– Почему?

– Она хотела, чтобы они начали с чистого листа. Освободились от прошлого и зажили новой жизнью. Она знала: они никогда этого не смогут, пока стоит дом. Там она их вырастила. Там она рассказывала им все свои истории про наследство. Она хотела, чтобы дома не стало.

– И вы поэтому поехали туда? – спросил Арман.

– Да, – ответил Бенедикт. – Хотел приехать ночью, когда никаких Баумгартнеров там точно не будет. Чтобы посмотреть, насколько трудно будет снести его. Я знаю, вы говорили, сэр, что уже обрекли его на снос, но если бы дело затянулось или снос вообще бы не состоялся? Я чувствовал себя обязанным исполнить волю покойной.

– Я попросила его, – сказала Кейти.

– Я нашел опорную балку в кухне, шарахнул по ней несколько раз кувалдой. Чтобы испытать.

– И балка не выдержала испытания? – спросила Мирна.

– Ну да. Дом обрушился. Этого я не хотел.

Кейти крепко сжимала его руку, а он смотрел то на Мирну, то на Жана Ги, то на Армана.

– Вы приехали и спасли меня, – сказал Бенедикт. – Спасибо.

– Спасибо, – повторила за ним и Кейти.

Рейн-Мари видела молодого человека.

Жан Ги видел облако бетонной пыли, штукатурки, снега. Слышал грохот.

И крик. Вопль. Собственный. Когда он вырывался из рук державших его спасателей.

Мирна видела огромные балки и доски, падающие вокруг. Она чувствовала, как рядом с ней летят обломки, ощущала переполняющий ее ужас и невозможность поверить в то, что она вот-вот умрет. И еще чувствовала пальцы Билли Уильямса, сжимающие ее руку.

Арман посмотрел на Бенедикта, который сидел перед веселыми языками, пляшущими в камине, вспомнил молодое тело, прижавшееся к нему в попытке защитить от рушащегося дома Баумгартнеров и всего мира, падающего на них.

Потом он увидел лицо Бенедикта в крови, в пыли. А за ним – руку, торчащую из обломков.

Руку Энтони Баумгартнера.



Амелию начала пробирать почти неуправляемая дрожь.

Они уже ходили здесь не один час. Она понимала, что происходит. Их намеренно выматывают. Водят по мерзлым улицам, чтобы лишить воли, способности к сопротивлению.

Ноги у нее насквозь промокли, а Марк рядом с ней плакал. Умолял. Она не знала о чем. Просто умолял.

Может быть, о том, чтобы все это остановилось. Чтобы они остановились.

Но Амелия не могла такого допустить. Хотя она и видела, что ею манипулируют, она должна была дойти до конца.

Глава тридцать пятая

«Убийство, по существу, дело нехитрое», – подумал Бовуар, когда они с тестем шли в кухню.

Мотивы, даже методы исполнения могли казаться сложными, но только до того момента, пока ты не распутывал клубок. А нынешнее дело уже близилось к концу.

Арман закрыл дверь в кухню.

– Что ты думаешь?

– Я думаю, все это враки. Я думаю, никакой дружбы между бароном и баронессой не было, я уж не говорю о любви. История Кейти Берк – курам на смех. Похожа на сказку.

– Большинство сказок довольно темные, – сказал Арман, доставая из холодильника тарт татен[47] и протягивая Жану Ги. – Ты ведь читал сказки Оноре? «Румпельштильцхен»? Начинается ложью, кончается смертью.

– Буду опасаться всяких эльфов, – сказал Жан Ги.

– Злых карликов, – сказал Арман. Он включил чайник в розетку и повернулся – Жан Ги разрезал яблочный пирог.

Пришли они сюда якобы за десертом, но Рейн-Мари, пришедшая, чтобы помочь им, увидела выражение на лице мужа и поспешила ретироваться.

– Я думаю, она беременна, – сказал Арман. – Я о Кейти говорю.

– С чего ты взял? Эльф нашептал?

– Злой карлик. И нет – никто не нашептал. Я сужу по тому, как она положила руку на живот, когда говорила об окончании семейной вражды. А потом он прикоснулся к ней очень нежно. Ты так прикасался к Анни, когда она носила Оноре. Он ее любит.

– Они любят друг друга, – сказал Жан Ги, облизывая пальцы и думая. – Если она беременна, то мотив становится еще сильнее.

– Но мотив чего? – спросил Арман. – Желания положить конец вражде или еще больше разжечь ее? В первом случае они счастливы, но в бедности, в другом – у них состояние, но за него приходится платить. Чего они хотят для своего ребенка? Денег или мира?

– Денег, – ответил Жан Ги. – Всегда денег. Мир – он для людей с банковским счетом. Посмотри на них. Он так называемый плотник, а на самом деле дворник. А она… кто она? Девица, которая хочет стать дизайнером? Она никогда не заработает ни цента, если только не начнет делать клоунские костюмы. И он тоже. А теперь они ждут ребенка? Нет, их единственная надежда, последняя надежда – на решение суда в Вене.

– Она сказала, что не верит в существование денег.

– А что ей еще говорить? Конечно, может быть, ее здравый смысл подсказывает ей, что никакого состояния нет. Но ее воспитывали на довольно темной сказке. Сказке об огромном богатстве, которое ее ждет. Кто о таком не мечтает? Нет, ты меня не убедишь, что Кейти Берк в глубине души не верит, что состояние все-таки есть. И оно принадлежит им.

«Заблуждение и безумие», – подумал Жан Ги. Как в большинстве сказок.

– Поверь мне, – сказал он, – эта парочка увязла в своих выдумках по самые уши.

Арман рассказал ему о том, что случилось в машине Бенедикта.

– Ты думаешь, он пытался устроить аварию? – спросил Жан Ги, потрясенный услышанным.

– Нет, я думаю, он почувствовал себя загнанным в угол и его обуяла ярость, когда я стал спрашивать про Кейти.

Они оба знали, что ярость коренится в страхе. А он является двигателем большинства убийств.

– Ты думаешь, они убили Энтони Баумгартнера? – спросил Арман.

– Да. Я думаю, в том письме было что-то, заставившее Баумгартнера броситься на ферму. Бенедикт встретил его там и убил.

– Зачем убивать? – спросил Арман. – Если в письме говорилось о разделе наследства, то зачем его убивать?

– Затем, что там ничего такого не говорилось. Кейти соврала. Мы понятия не имеем, что было в письме. Баронесса могла диктовать одно, а Кейти написала что-то другое. Например: после оглашения завещания Энтони должен отправиться на старую ферму один вечером. Он и отправился. Полагая, что таково было желание матери.

– Мы этого не знаем.

– Нет, я о другом. Мы понятия не имеем, что там было. Может, даже Кейти и правду говорит.

Впрочем, Бовуар ни секунды в это не верил.

– Мы знаем только одно: Баумгартнер прочел письмо, после чего поехал на ферму.

– Ты об этом говоришь как о причине и следствии, – сказал Гамаш. – Но он мог поехать туда и по какой-то другой причине.

– Верно.

– Занятно, что Кейти знала о портрете Рут. Узнать об этом она могла только от баронессы.

– Но это еще не означает, что об этом говорилось в письме.

– Нет, не означает, – сказал Гамаш. – Поэтому, если вкратце, у нас две версии. Первая: Кейти написала то, что ей продиктовала баронесса. И вторая: она написала что-то другое.

Бовуар кивнул.

– Похоже, это не приближает нас к истине.

Хотя часто в расследовании убийства с истиной случаются странные вещи. Могло возникнуть впечатление, что ты удаляешься от нее, теряешься в пыли, поднятой многочисленными противоречиями. Уликами. Ложью.

Но потом говорилось какое-то слово, попадалось что-то на глаза, и все казавшееся противоречивым вдруг становилось на свое место.

– Все время возникает эта чертова картина, – сказал Жан Ги. – О ней говорил даже Бернар Шаффер, которого я сегодня допрашивал.

Бовуар рассказал Гамашу о допросе.

– Значит, он присутствовал, когда Баумгартнер вешал ее в кабинете, – сказал Гамаш. – А потом запустил ему ноутбук.

– Предполагается, что именно для этого он туда и пришел, – сказал Бовуар. – Но потом его приход обернулся кое-чем другим.

– Шаффер сказал тебе, что Баумгартнер сочинял новый пароль? И что – сочинил?

– Если и сочинил, то ему хватило ума не сообщать об этом Шафферу.

– Как сказал тебе Шаффер, – сказал Гамаш.

– Верно. Мы его так еще и не разгадали, этот пароль. Мы, конечно, обыскали дом. Я даже заглянул за эту треклятую картину, но нашел там только номер копии.

Гамаш кивнул, потом его брови сошлись на переносице.

– Что ты там нашел?

– Это нумерованная копия. Они ставят на них номера, чтобы покупатели знали…

– Да-да, – сказал Гамаш. – Я знаю. У нас есть такие здесь, включая и одну копию от Клары.

Он подошел к стене у длинного соснового стола. Бовуар видел картину много раз, включая и оригинал в студии Клары, когда она написала его.

Теперь он с тестем стоял перед картиной.

Клара назвала свою работу «Три грации». Но написала не трех прекрасных женщин, обнаженных и переплетшихся телами в более чем эротическом соединении; она написала трех полностью одетых старух из деревни. Включая и женщину, Эмили, которая прежде владела домом, ставшим теперь домом Гамашей.

Они были сморщенные, дряблые, хрупкие. Они держались друг за друга. Не из страха или слабости. Напротив. Три женщины надрывали животы от хохота. Работа Клары излучала радость. Дружбу. Теплые отношения. Силу.

– Номер копии, – сказал Жан Ги, снимая со стены большую картину, – написан на заднике.

– Вообще-то… – начал было Гамаш, но было уже поздно: Жан Ги снял картину и развернул ее.

Там и в самом деле было что-то написано. Но знакомым почерком Гамаша.

«Рейн-Мари, моей Грации[48]. С любовью навсегда, Арман».

Жан Ги зарделся и, быстро повесив картину назад, повернулся к Арману, который с улыбкой наблюдал за ним.

– Вообще-то, это не тайна, – сказал Арман. – И не пароль. Я тебе хотел другое показать.

Гамаш показал на картину. В нижнем правом углу находилась подпись Клары и цифры 7/12.

– Я видел это, – сказал Жан Ги. – Но я всегда думал, это дата окончания картины.

– Нет. Это номер копии. Седьмой из двенадцати.

– Всего было двенадцать копий?

– Это еще до того, как ее признали, – сказал Арман. – Она не думала, что и двенадцать-то продаст.

– Так что эта копия может стоить…

Но он замолчал и уставился на «Три грации». На цифры. И хмыкнул:

– Так… Что же за номер на заднике картины у Баумгартнера?

Гамаш вскинул брови, то же сделал и Жан Ги, который быстро пошел к телефону в кухне и набрал номер.

– Клутье? Картина в кабинете Баумгартнера. Да, сумасшедшая старуха. На заднике есть номер. Не могли бы вы подъехать туда и посмотреть? Даже больше – привезти картину. Нет, я не шучу. Нет, я не хочу, чтобы вы принесли ее в мой кабинет. Держите ее у своего стола. Хорошо, тогда поверните лицом к стене. Мне все равно. Перепишите номер и попробуйте ввести его как пароль. Я буду на месте через час.

Бовуар повесил трубку и повернулся к Гамашу:

– Скоро будем знать. Не представляю, что мы найдем на этом компьютере, но я готов по-прежнему поспорить: наша парочка, – он мотнул головой в сторону гостиной, – погрязла в этом деле по самые свои дурацкие прически. Я думаю, Энтони Баумгартнер был человеком алчным. Злокозненным. Криминальным. Не думаю, что у него было намерение делиться наследством.

– И ты думаешь, поэтому его и убили?

– Да. А ты?

Гамаш посмотрел на закрытую дверь, и Жан Ги, хорошо знавший тестя, мог проникнуть в его мысли.

– Послушай, шеф, я знаю, ты не хочешь, чтобы Бенедикт оказался убийцей. Он тебе нравится. Мне он тоже нравится. Он спас твою жизнь. Но…

– Ты думаешь, я поэтому не верю, что Бенедикт убийца? – спросил Арман. – Потому что он повел себя по-человечески?

– Очень даже по-человечески, – сказал Бовуар.

– Да, но мы арестовывали много убийц с человеческими лицами, так что нас на мякине не проведешь. Я не вижу в этом доказательства. Да, они лгали, но если бы все, кто нам лгал, были убийцами, то на улицах у нас началась бы бойня.

– Ты не хочешь в это верить.

– Предъяви мне доказательство, и я поверю.

– Ты говорил об отделении фактов от всего вранья в этом деле. Что ж, вот тебе факт. Когда Бенедикт был в доме, Баумгартнер тоже находился в доме. У него были возможность и мотив. Я готов спорить, что под всеми этими обломками мы найдем кувалду или другое оружие, которым он там пользовался. И тогда их история обрушится, как здание. И погребет их.

Эти двое привыкли к жарким спорам по делам, которые расследовали. Они привыкли к опровержению версий, оспариванию свидетельств. Ничего нового в этом не было. Хотя теперь Арман слышал некоторую нервозность и знал ее причины.

Отказывался ли он видеть вещи, очевидные Бовуару? Было ли ему все так уж ясно, если бы он до сих пор не чувствовал дрожащего тела Бенедикта на своем, не слышал его плача? Рыданий молодого человека в страхе перед смертью, но инстинктивно защищающего другого. Совершенно чужого ему.

Неужели такой человек мог несколькими часами ранее забрать чью-то жизнь?