– Это неблизко… – успел вставить Ход, но остался неуслышанным.

Сильный хлопок внизу: вышибло окно. Снизу поднялась ледяная волна, пока – только воздуха, но свечи задуло сразу. Осталось два фонарика – почти темнота. Вой и грохот стали ближе, громче. Кто-то заплакал, кто-то заговорил. Она поднялась на несколько ступенек выше, сжимая в руке открытку, которую больше не могла разглядеть.

– Проверьте, не может ли что-либо проникнуть сюда ОТТУДА… – продолжал экс-монарх, – и выставьте охранение… Возьмите с собой еще человека – того же Бирна, например. Хватит этому бездельнику дрыхнуть…

В больнице свет продолжал гореть ещё несколько часов, и в холле четвёртого этажа, где сгрудились пациенты и врачи, было хоть и тесно, но не темно. Работали все приборы, кроме тех, что в реанимации, которая находилась на первом, что всегда было очень удобно, а в ту ночь вдруг стало по известным причинам неудобно. Аги рассказывала Фёдору, куда они поедут будущим летом.

Казалось, Государь уже годы и годы правит здесь, в местах, в которых сроду не бывал.

– В этом селе, – говорила Аги, – все живут ради искусства. Там все – художники. И у всех татуировки. Каждый делает татуировку другому.

– Отважному Мастеру повелеваю, – продолжил он, с ходу прилепив Лики титул, так и оставшийся за ним пожизненно, – повелеваю на короткое время проникнуть в простирающееся снаружи пространство и ясными и недвусмысленными словами изложить высочайшему уху резюме своих похождений – по возвращении, буде такое состоится…

– Такую, как сам хочет, или такую, как хочет тот, кому делают?

Мастер уже привычно преклонил колени…

– По-разному, то так, то эдак. Ты бы как хотел?

* * *

– Я бы хотел, чтобы как художник хочет. Потому что у меня нет фантазии.

– Ну вот и все. – Джейн тряхнула волосами и поднялась с кресла. – Простите, что отняла у вас столько времени на свои… излияния. И за то, что огорчила вас – если то, что я рассказала вам, вас огорчило…

Аги хотела было возразить, что у Фёдора очень даже есть фантазия, что он и сам может быть художником, но вовремя сообразила, что не стоит внушать ребёнку веру в себя, когда время так близко. Вместо этого Аги поспешила сообщить ему, что в августе жители деревни художников выкладывают целые картины из яблок, слив и груш, создают портреты из кабачков и свёклы (тут Аги снова едва удержалась от дидактического направления «а какие овощи ты знаешь» – Фёдор был не силён в агропромышленности).

Огорченный Федеральный Следователь выглядел задумчивым.

Она говорила:

– Почему вы считаете, что ваша должность должна так шокировать меня? Вы ведь достаточно прозрачно намекнули на то, что и мое «личное дело» для вас не секрет, – Кай кивнул на игрушечный домик. – То, что мы с вами – коллеги, не было для меня секретом задолго до того, как вы сделали свой намек… Другое дело – что ваше руководство не оценит вашей… твоей откровенности, Джейн. Или вы совершили нечто, совершенно непрофессиональное, или же… Или же это просто гениальный психологический ход… Леди Эльсбет не увлекается Достоевским?

– Ну, граффити, которые я делаю, ты видел, но это в городе, а там поля, и там можно целые огромные круги и квадраты на земле создавать, высевая разные растения, так что только с самолёта можно разглядеть. Ну и конечно, дома и колодцы в этой деревне все раскрашены в такие цвета, что тебе и не снилось, а из капусты складывают пирамиды и строят башни.

Торопясь, Аги выкладывала Фёдору всё новые подробности, под плач детей в холле, вой и рёв снаружи, который усиливался, и не считая секунд и минут, которые пока продолжали идти вперёд.

– Женщины – неплохие психологи и без всякого Достоевского. Оцените только, как симметрично они подобрали меня в пару к вам. Вам не кажется, что в чем-то наши судьбы отражаются друг в друге? Это – выдумка Халимат. Она не так проста, как вам могло показаться… – Джейн запнулась.

Потом отошла к окну, сгорбилась.

– А кто там на окне сидит? – спросил Фёдор. – Это медсестра?

– И как же мы будем… теперь? – вдруг, совершенно не в лад сказанному ранее, спросила она.

– Никто не сидит, – ответила Аги быстро, не отвлекаясь. – Никого там нет. Совсем никого. Ну так вот, слушай дальше.

Почти всхлип на мгновение почудился Каю в этом растерянном – самой себе – вопросе.

Между прочим, окон в холле больницы и вовсе не было, только пластиковые двери с матовым стеклом. Из-за особенностей аварийного энергоснабжения свет здесь погас медленно, как в театрах перед началом представления. Но и когда он погас, Аги не заткнулась, а придвинулась поближе к Фёдору и, продолжая рассказывать, закрыла глаза – оба, и тот, который видел всё, и тот, который продолжал ничего не видеть по мере того, как она, продолжая рассказывать, его закрыла.

– Мое отношение к вам… к тебе не изменилось, – эти слова дались ему с каким-то странным трудом. Он положил руку на плечи Джейн.

Та осторожно освободилась от этого полуобъятия.

– Мне пора. Думаю, лучше всего нам ограничиться теперь чисто деловыми контактами. И так ваш друг отпускает иронические шуточки в наш адрес…

17. Начало

– Не стоит обращать внимания на его чудачества. А сейчас он – чуть ли не в трауре. Только что был в госпитале у Мариам…

– Чурбанов и Чуров, – хмыкнула медсестра. – Вот это совпадение. Мало того, что одноклассники, так ещё и фамилии похожие.

– Моя коллега вроде бы успешно выкарабкалась из комы…

Мама Чурова озиралась, перебирая в руках документы и ужасаясь надписям на дверях: «контакт по кори».

– Сейчас она в глубокой депрессии. Какая-то чертовщина в анализах. Моррису она ничего не говорит, и он извелся вконец – подозревает самое худшее… Чуть не забыл – Мариам через моего друга передает, что очень хочет видеть вас, – Кай незаметно для себя снова перешел на «вы». – «Нетелефонный разговор», как говорили во времена изобретателей Белла и Попова.

– Надеюсь, у него не корь?

Кай помолчал, потирая нос тыльной стороной ладони.

– И, по-моему, не стоит делать трагедию из того, что мы с вами одного поля ягоды, Джейн. Вы бы еще в монастырь надумали удалиться по такому случаю…

– Надейтесь, – хохотнула медсестра, и они закатили Чурова в тёмную, тёплую тесноту.

– Вы ничего не понимаете, – казалось, девушка была в отчаянии от того, что Кай не хочет или не может ее понять. – Я избегаю вас именно потому, что вы мне… – она на миг задержалась, подбирая подходящее слово, – вы мне симпатичны, – с усилием закончила Джейн явно трудную для нее тираду. – И именно поэтому я думаю, что нам не стоит слишком часто быть вдвоем.

– Но почему? – Кай действительно ничего не мог понять. – Неужели ханжество ваших правительниц настолько велико, что наши встречи могут неблагоприятно отразиться на вашей судьбе?

Чурова передёрнуло от хруста пружин и холода новой постели – и тут же продрало ознобом ещё раз от шерстяного тепла: мама накрыла его одеялом. Она сидела рядом, налитая чернотой, тощая, вся в шоке, а ее пушистые волосы были как раскалённые проволочки, освещённые лампой из больничного коридора.

– Не на моей, милый Кай, – на вашей.

– Не думаю, что Триумвират станет портить отношения с Метрополией, наказывая меня за совращение своей сотрудницы, хоть и весьма ценной, – шутливо заметил Кай. – Да и наказать-то сложновато. Разве что в угол поставить или сладкого лишить?

Сосед по койке жутко, надрывно кашлял во сне под одеялом.

Джейн печально, скорее даже обреченно покачала головой, расплескав по плечам свои великолепные густые волосы.

– А что, это правда Чурбанов? – подал голос Чуров.

– Вы опять меня не понимаете. Речь идет о ВАШЕМ начальстве.

– Он самый, – подтвердила медсестра.

– О моем?! – Кай был искренне изумлен. – Вы что, серьезно полагаете, что моему руководству больше делать нечего, кроме как следить за личной жизнью своих сотрудников?

Кай не стал уточнять, какое руководство – из Управления или Налоговой Службы он имел в виду, справедливо полагая, что сказанное в равной мере относится к обоим.

– Что-то не знаю такого, – сказала мама Чурова.

Джейн подняла голову и в упор посмотрела на Следователя.

Задира и приколист Чурбанов пришёл в чуровский класс недавно, в середине года. Из предыдущей школы его выперли. В конце января все начали болеть, собственно, Чурбанов и занёс заразу, как впоследствии – всякую новую моду, и вот уже три недели все с трудом обходились без Чурбанова, вроде как его даже положили в больницу, и Чуров ещё подумал со смесью восхищения, боязни и зависти: м-м, ну вот, с некоторыми случаются всякие ужасные и интересные вещи, а со мной никогда.

– Это не пустые опасения, Кай. Когда-то давным-давно и очень далеко отсюда один человек уже поплатился жизнью за то, что любил меня. Видно, это расценили как слишком большую нелояльность к руководству разведслужбы Метрополии. Он, кстати, тоже, как вы, работал не торговцем подержанными автомобилями, а в более серьезной фирме.

– Вы имеете в виду Майкла Донахью? – с трудом сглотнув вдруг застрявшую в горле слюну, деревянным голосом спросил Кай. Ему вдруг подумалось, что у Джейн за время ее карьеры разведчицы могло быть гораздо больше близких знакомых, чем он предположил вначале.

– Что?!! – теперь настала очередь Джейн изумляться. – Вы знаете о нем?

Чуров вообще завидовал Чурбанову: какой-то я недоделанный, толстый и тормозной. Вот, например, когда штаны надеваю, я дурацкий. Ботинки тоже дурацкие, да и шапка. Причёска… ну, нормальная причёска, обыкновенная, но волосы торчат, и лицо какое-то кислое, капустное и скучное. Чуров не знал, что со стороны выглядел много лучше, чем ему казалось. Одноклассники нормально относились к Чурову Учителя так и вообще любили. «Знаешь, кто мне из пятого \"Б\" больше всех нравится?» – трудовик физруку. «Да нет вопросов! И мне! Ванька Чуров. Он ну прям такой, он, ну, настоящий». А чего такое – настоящий? Если такое и есть настоящее, чтобы штаны сваливались всё время и жопа чесалась, то на фиг, лучше уж ненастоящим, как Чурбанов, быть.

– Да, в определенной мере. И, кстати, при чем тут начальство Майкла? Его же ликвидировали ваши коллеги, так сказать, сестры по вере.

Медсестра прикатила ещё одну капельницу. Чуров любовался, полуоткрыв глаза, на квадратное розовое окно. Сбоку на стене вроде тоже был квадрат, но если повернуть голову, то он исчезал. Наверху, на высоте штатива, в хрустальном флаконе высилась сияющая жидкость, и по прозрачной гибкой трубочке шуршали тоненькие тягучие капли стекла, вливаясь в Чурова.

– Что вы такое говорите, какие коллеги? Это была авария – корабль разбился при посадке.

* * *

– Ну да, авария, но подстроенная.

На завтрак Чурбанову принесли яйцо и кашу, и он, необычайно смирный, выскоблил тарелку до дна, а яйцо облупил и съел на глазах у Чурова. Чуров смотрел на завтрак Чурбанова как на кино. Чурбанов при яйце казался удивительно обыкновенным и печальным. Его никто не навещал. Чуров наблюдал, как Чурбанов выскабливает тарелку, облизывает ложку и ставит все приборы в специальный отсек, откуда, открыв другую дверцу (из коридора), их забрала медсестра. Чурову в тот день еды не полагалось.

– Людьми Внешней Разведки Федерации. Я же знаю, что эсминец выполнял спецзадание, и в команде были только профессионалы спецслужбы. Наших девочек туда бы и за километр не подпустили. Ни одна из агенток Химеры при всем желании не смогла бы проникнуть на секретную базу Космофлота! Воистину, Кай, ваша неприязнь к жительницам Химеры уже достигла максимума, и вы готовы обвинить бедных женщин во всех грехах вплоть до убийства.

Потом в их бокс, и так тесный и душный, вкатили ещё одну койку и оставили в проходе аккурат между Чурбановым и Чуровым, так что теперь места в боксе не было совсем. На койке лежал пацан лет пяти, белобрысый и тощий. Вместе с ним вселилась бабушка. Она долго кряхтела, подстилая себе газетку под койкой внука. Чурбанов, оценив обстановку, предложил бабке сыграть в подкидного. Бабка от картишек отказалась, но предложила Чурбанову развлечь внука, пока она сбегает в магазин:

Кай недоуменно уставился на свою собеседницу. Ему как-то не приходила в голову мысль, что Джейн могла так и не узнать о роли «птичек» в гибели ее жениха.

– В больницу его всё время кладут, потому что порок сердца. Поэтому чуть только чихнет, его сразу в больницу. Вот я с ним и лежу везде, а мне-то еды не полагается!

– Вы что, не читали воспоминания Анны Альбертс? Ну, эту… «Чайку по имени…», по поводу которой у вас было так много шума?

Порывшись в недрах своего грязного и драного пуховика, Чурбанов извлёк на свет карты. Карты у Чурбанова были засаленные, пахли куревом (валялись под подкладкой, вперемешку с табаком, который высыпался туда из окурков, подбираемых Чурбановым; у Чурбанова карманы вечно были набиты окурками, жвачками и леденцами). С картами он подсел к мелкому и спросил:

Джейн недоуменно покачала головой:

– Тебя как зовут? Хочешь, в дурачка научу?

– Когда вышла эта книга, я работала на Аделаиде. И потом… Мне не хотелось брать эту книгу в руки. Я и так слишком хорошо знаю, как Материальная Республика пыталась отколоть Харур от союза с Федерацией и что из этого вышло.

– Федя. А я и так умею, – пропищал мелкий. – Я во всё умею играть: и в подкидного, и в переводного.

– Какого черта вас занесло на Аделаиду, в тот ужасный мир? – Кай подумал, что биография Джейн, пожалуй, сгодится на материал для двух-трех романов.

– Круто! – сказал Чурбанов и процитировал из рекламы: «Какой ты умный, это что-то!» – Тогда я тебя научу в покер, – он оглянулся в поисках третьего, но бабушка ушла за едой в магазин. – Чуров, не спишь? Будешь с нами в покер?

Та пожала плечами:

– Я не умею.

– Матерям вдруг позарез понадобился материал по тамошним мутантам, и я добывала сведения о генетическом оружии. А потом, когда я вернулась, здесь уже заканчивалась кампания по разоблачению книги Анны, и последний пепел от сожженных мемуаров был прилюдно развеян над Священными Горами. Конечно, если бы я захотела, то умудрилась бы достать экземплярчик из спецхрана, но… я не захотела. Тогда было еще слишком больно бередить незажившую рану. И потом… Понимаешь… Понимаете, Следователь, есть что-то мерзкое, гнусное – торговать вразнос своими воспоминаниями о том, как провалила дело, которое тебе поручила Родина… делать бизнес на чем-то таком, что стало частью тебя самой. Пусть даже автором движут наиблагороднейшие побуждения… Что-то есть в этом… нечеловеческое…

– Не умеешь, научим.

– А сейчас? – Кай пытливо взглянул ей в лицо. – Вы остались при своем?

– Ладно, – Чуров сполз, подзавернувшись в одеяло, и они втроём водворились в месиве хлама на чурбановской койке, где-то между джинсами и заплесневелым огрызком.

Джейн кривовато усмехнулась и слегка вспыхнула:

Чурбанов наскоро объяснил правила, но это ему быстро надоело.

– Начинаем, – объявил он.

– Вы что, хотите обвинить меня в забывчивости? Не стоит стараться – Майкл навсегда останется у меня в сердце, разве что боль при воспоминании о нем стала другой – тупой и ноющей вместо обжигающей, как прежде. Теперь я гляжу на те события словно сквозь слой воды – все видно, но как-то размыто и отстраненно… А почему вы спросили это? Из любопытства?

– Вы полагаете, я настолько толстокож, что способен ради любопытства бередить ваши раны? Нет, просто я раскопал кое-что по тому давнему делу и сейчас раздумываю, стоит ли вываливать это грязное белье на вашу голову. Проще, а главное – привычнее, винить во всем жестоких и бездушных мужчин, чем внезапно удостовериться, что твои лучшие подруги могли нанести удар исподтишка. Так, может быть, лучше прекратим этот разговор?

Они начали играть. Ангелочек Федя соображал как чёрт. Чуров плавился и вздрагивал, игра казалась ему сплошным сумбуром, он то показывал карты, то вообще терял нить сюжета, – стрит? опять, что ли? Чуров проигрывал, и тут под конец выяснилось, что играли на деньги. Денег у Чурова сроду не водилось.

Кай увидел, как вспыхнули злым огнем дотоле печальные глаза его собеседницы.

– Нет, мистер Санди, чего уж там, вываливайте ваши доказательства.

– Ладно, прощаю, – сказал Чурбанов. – Федя, ты супер-способный… Иди-ка к себе на кровать, а то описаешься тут у меня.

Кай молча положил перед Джейн потертый экземпляр «Чайки» и, чуть поколебавшись, добавил еще один козырь «сверху» – листок распечатки письма от «Лохматого Кунца», полученный им вчера по каналу подпространственной связи.

* * *

Чуров закрыл глаза и стал медленно проваливаться в дремоту. Сначала перед глазами плясало только яркое месиво из красно-жёлтых ниток. Потом стал вывязываться красный узор – повторяющийся, одинаковый, бестолковый: островерхие пики сменялись маленькими пузырьками, затем следовал ровный спад, снова пик и снова пузырёк. Как будто кто-то лил тонкой струёй клюквенное варенье, и получалась ровная тонкая красная дорожка – пик, спад, снова пик, пузырёк.

Громко хлопнула коридорная дверь, стихли на лестнице быстрые шаги Джейн, а Кай никак не мог собрать воедино разбегающиеся, как муравьи, мысли. Внезапно, яркой вспышкой его сознание осенила догадка о причине столь поспешного ухода мисс Гранж.

– Господи, она же ее укокошит! Как пить дать убьет. Что же я наделал?

Сверкала по трубочке серебристая жидкость со стеклянной высоты. Под койкой ярко-чёрные резиновые ботинки Чурбанова стояли носами друг к другу.

Торопясь и не попадая от волнения штекером компьютера в разъем телефона, он подсоединил к нему свой ноутбук и набрал нужный номер.

* * *

– Мисс Альбертс, вы меня не знаете, но ради Бога, послушайтесь моего совета: хотя бы на час покиньте свой спортзал. Кто я такой и почему? Я же говорю, что вы меня не знаете, но вспомните вашу книгу и то, что у некоторых людей остались обязательства по отношению к вам. А сейчас настало время платить по ним… Да убирайтесь же оттуда поскорее, если вы дорожите своей жизнью! – Кай с силой грохнул на рычаг телефонную трубку и только теперь осознал, что он наделал.

Чурбанов зашёлся кашлем, перекатился на другой бок и чётким жестом в зеленоватом полумраке палаты натянул на голову простыню. Он был весь мокрый. От матраса пахло сыростью, землёй. «Наверное, предыдущего больного похоронили», – подумал Чурбанов. Такие мысли приходили ему в голову без особых эмоций. «Лампа блядская из коридора, как бы её выключить».

Перед его глазами до мельчайших подробностей всплыла та кошмарная сцена в Лабиринте… или все-таки на Люцифере – теперь это было уже не так важно. Гораздо важнее для него было то, что опять из-за его вывернутого наизнанку чудовищно раздутого чувства справедливости он снова подставил женщину, которую любит. История повторяется, причем на самых идиотских моментах. Господи! Что он наделал! Ведь Чайка – тертый калач, из исполнителей. Она же может запросто укокошить Джейн. Какого черта он ее предупредил?

Врач заглянул в палату. Чуров лежал, прикрыв глаза. Чурбанов плевался жёваной бумагой в стенку, пытаясь попасть в пятно облупившейся краски.

– А где бабушка? – спросил врач у Феди.

Кай рванулся к двери, потом на мгновение замер, вернулся к столу, выдвинул ящик, потом задвинул его назад – нет, табельное оружие брать с собой не годилось: в городе – патрули, чрезвычайное положение… «Видеокамера», так и не пригодившаяся ему в Лабиринте, была в этом смысле неважной заменой – съемки на улицах были запрещены рескриптом ее превосходительства фрейлейн Глюк впредь до особого распоряжения, и мужчина без чадры, оснащенный приспособлением вроде этого, просто должен был незамедлительно очутиться «где следует». Плюнув с досады, Кай сунул в карман типовую «хлопушку» – оформленный под электрокарандаш мини-разрядник на десять выстрелов и сломя голову выскочил из номера.

– Пошла за едой, – пропищал юный картёжник.

* * *

– Ясно… А с тобой, – врач подсел к Чурбанову, – я должен поговорить. Я знаю, что ты ждёшь четверга. Но прости. Пока не получается. Рентген не очень, надо менять антибиотик.

Девушки в расшитых всеми цветами радуги кимоно, отчаянно крича, налетали друг на друга, лупили кулаками и ногами, валили на пол, добивая пятками. Это напоминало петушиные бои. Вот вам и курятник. Только вместо кур озверевшие цыплята.

– Чи-во-о? – Чурбанов не поверил ушам.

Федеральный Следователь ухватил за рукав пробегавшую мимо девчушку лет двенадцати:

– Где ваш сенсей?

– Ничиво. Придётся ещё полежать, вот чиво.

– К ней пришла посетительница, и они пошли в тренерскую комнату, – девушка указала в глубь помещения.

– Нет! Я не собираюсь тут торчать! И сколько?!

Кай бросился по коридору. По дороге он больно ударился коленкой о перевернутую вверх ногами тумбочку, и сердце заныло от недоброго предчувствия. Покосившееся треснутое снизу зеркало, разбитая напольная ваза и опрокинутый цветочный горшок недвусмысленно обозначали путь, по которому только что прошли, мило, надо полагать, беседуя, две бывшие коллеги-разведчицы. Кай вытащил из кармана разрядник и осторожно приблизился к последней полуоткрытой двери. Больше всего пугало то, что звуков боя не было слышно. Неужели он опоздал? Кай рывком дернул ручку на себя и остолбенело замер на пороге.

– Ну… Неделю как минимум. Скорее, две. Ну, прости, но пойми, мы не можем тебя выписать так. И мать не подпишет согласие, ты ещё не вылечился.

Джейн и Анна, в потрепанной и местами порванной одежде, сидели, обнявшись, на диване и тихо рыдали.

– Да при чём тут мать?! Я так уйду.

* * *

– Сдохнуть хочешь?

– И все же я на вашем месте выспался бы… – с глубоким унынием в голосе посоветовал Тод. – Куда вы рветесь-то? Вот Учитель рвался, рвался да так и сгинул – там… ВОВНЕ…

– Гос-с-споди, как ему удалось? – поинтересовался Дирк, заглядывая в подсвеченную услужливым факелом Бирна стальную нору.

– Ну чё сразу сдохнуть-то, – пробурчал Чурбанов.

– Собственно, отверстие это здесь уже было… – тяжело вздыхая, пояснил Тод, – в нем вкручено было вот это, – он факелом подсветил громоздящийся в темноте неподалеку цилиндр – ему по пояс – с тускло поблескивающими желобками нарезки по бокам. – Мастер соорудил это вот, – теперь пламя высветило контуры сооружения, напоминающего некий дикий гибрид конструкций из альбома Древних Мастеров и воплощенных мечтаний деревенского самоучки. – Главное было первые три-четыре оборота своротить, а потом – само, как говорится, пошло… А там дальше – мы маскировочную дверь соорудили, со своим замочком… Вы бы хоть посмотрели, как устроен замочек. Мастер, перед тем как соваться…

Всё рушилось. Ему хотелось орать. Ещё две недели. Бля!.. Он с ума здесь сойдёт. Чурбанов закрыл за собой дверь туалета, посмотрелся в зеркало, запустил пальцы за щёки и скорчил рожу. Две недели, и никуда отсюда не деться. И правда, проще сдохнуть.

Лики посмотрел. Потом взглянул на Дирка.

Вдруг Чурбанов подумал… Вернее, нельзя сказать, что прямо «подумал», слишком уж быстро это произошло. В общем, Чурбанов подошёл к наружной двери бокса. Во все боксы есть вход снаружи. А там пандус. И по идее эти двери открываются.

– Позаботься о Злюке, – тихо попросил он. Злюка сыто и преданно икнул.

– Не рискуй зря, – посоветовал Дирк и похлопал Лики по плечу.



– Как я завидую вам… – с горечью в голосе произнес Бирн. – Как тягостно мне в этой тюрьме, которую я обрел вместо свободы… Я с радостью пошел бы туда – ВОВНЕ, Мастер, но обязательства перед искусством заставляют меня остаться здесь, во Дворце Тайн, до тех пор, пока я не искуплю свой грех – грех формализма… Я должен создать изображение Высокородного, достойное его… Теперь, когда Судьба подарила мне такую возможность…



Чурбанов подёргал. Дверь немного подалась. Посыпалась краска. Лет пять не открывали.

«Чем были мы, тем и остались, – с тоской подумал Лики. – Муравьишками пред Стопой Величия… И даже в изгнание с собой своего монарха прихватили…»

Он вздохнул и нырнул в лаз…

– Ты чё, зачем? – подал голос Чуров.

Чурбанов не обращал внимания. Он дёргал дверь туда-сюда, рывками не размашистыми, но очень сильными. Наконец дверь со скрипом и хрустом распахнулась.

Следует сразу оговориться, что воспоминания участников Великого Побега часто расходятся самым радикальным образом. Из них наибольшее доверие внушает бесхитростный рассказ Мастера Лики, который неоднократно повторяется, варьируя в мелких деталях, в изложении тех, кто удостоился чести послушать его беседы вечером, за стаканчиком-другим дурной воды, – а рассказывал он эту историю всем, кому не лень было слушать. Иногда Мастер что-то добавлял, иногда – убавлял. Будем снисходительны к нему и постараемся сохранить нетронутым его безыскусный стиль.

От сквозняка тут же приоткрылась и дверь в предбанник. По палате пробежали блики, квадраты света. Запахло зимой, снегом. Снаружи мело. На галерейке снег был нетронутый, по колено. Чурбанов сделал шаг наружу, но руку оставил на косяке.

* * *

– Чурбан! Ты куда?

Лики чуть не рванулся назад, испугавшись огромной гулкой пустоты, разверзшейся вокруг. Пустота была наполнена мерцающим, пыльным сумраком, скрипами и скрежетами, приходящими откуда-то из бесконечности. «Мир без солнца? – подумал он. – Или просто ночь?» Набравшись мужества, Лики снова шагнул вперед.

Чурбанов минутку постоял так, наполовину в темноте, наполовину на свету, наполовину внутри, наполовину снаружи. Тёплая февральская ночь была прозрачной от фонарей и метели. Перед Чурбановым белел широкий двор. Напротив в маленьком флигеле горела настольная лампа в окне. Морг, – подумал Чурбанов с мрачной уверенностью. (Так оно и было.) За флигельком виднелось поле, из снега торчали былинки. За полем и забором по дороге ездили машины, автобусы.

Глаза его привыкли к сумраку, и Лики уже различал уходящую ввысь и теряющуюся во мраке стену скалы, к которой примыкала стальная крыша Дворца Тайн. «Дверь» глухо щелкнула за его спиной, но ему было все равно – теперь он был уверен, что справится с замком. Где-то позади слышалось басовитое гудение каких-то мощных механизмов, и Мастер решил выяснить, что это такое. Он обогнул вздымающийся вверх пилон, потом прошел по узкому проходу металлического желоба и очутился на ровной и гладкой площадке, огороженной высоким бетонным забором. За ним виднелось нагромождение чего-то, напоминающего сваленные в кучу, недоделанные, да так и окаменевшие чудовищной керамической гроздью горшки, изготовленные гончаром-гигантом – с княжеский замок размером каждый. Теперь гудело так, что у Лики заложило уши. Этот звук издавали около дюжины боевых геликоптеров весьма странного вида, медленно перемещающихся по летному полю. За свою жизнь Мастеру довелось видеть много разных летательных машин, хотя бы во время Третьей Войны, когда столицу бомбили воздушные корсары Лоста, но таких аппаратов он еще не встречал. Огромные – размером с «дальнобойный» бомбардировщик – вертолеты были вызывающе окрашены устрашающими желто-черными вертикальными полосами, над которыми возвышались две пары то ли узких крыльев, то ли широких винтов. Шесть мощных телескопических опор удивительно легко перемещали по полю тяжелые машины, а спереди, под отливающей цветным стеклом штурманской будкой, торчали почему-то загнутые, угрожающего вида турели пулеметов. Людей, однако, нигде не было видно. Одна машина неподвижно стояла неподалеку и, судя по всему, была покинута экипажем. На всякий случай пригибаясь пониже, Лики прошмыгнул за грудой странного вида контейнеров к стоящему вертолету. Чем черт не шутит, – может быть, Дирк сумеет управиться с этой штукой, и тогда у них появится шанс удрать из мрачной тюрьмы…

– Ты куда? – снова позвал Чуров.

Вблизи машина оказалась еще больше, чем он предполагал, – в нее запросто мог поместиться целый десантный взвод с полным вооружением, да еще и броневик в придачу. Только вот входные люки были так тщательно задраены, что Лики, как он ни старался, не мог их обнаружить. Что было значительно хуже – машина медленно и неуклюже шевелилась, словно стремясь поудобнее устроиться среди окружавших ее зарослей. Поверхность машины была усеяна торчащими наружу стержнями – то ли антеннами, то ли пулеметами – хотя нет, для пулеметов их было многовато, да и дульных отверстий по крайней мере снизу не было видно. А вот залезть наверх, цепляясь за них, было Лики вполне по силам – в чем он смог вскоре не без труда убедиться. Уже оказавшись там, наверху, Мастер неожиданно почувствовал сначала чуть заметное, а потом вполне ощутимое подрагивание фюзеляжа. Это могло означать только одно – разогрев двигателя! Чертыхаясь, Лики взглянул вниз, примериваясь, как ему получше спуститься обратно, как вдруг заработали крылья-лопасти и мощный поток воздуха намертво придавил его к поверхности вертолета. Лопасти двигались все быстрее и быстрее, пока не превратились в сияющий ореол, потом телескопические шасси приподняли брюхо машины над полем, и машина взмыла в воздух.

Чурбанов ещё с полминуты постоял неподвижно, потом шагнул назад и захлопнул дверь.

Геликоптер мчал его вдоль сумрачных скал, под жутким – без солнца – небом, но мчал к свету! Мастер и глазом моргнуть не успел, как яркие потоки хлынули ему навстречу.

– Чё зассал-то. Я просто проветрить. Душно, как в жопе. Воздуха нет, дышать нечем. Это тебе, наверное, воздух не нужен, ты можешь не дышать. А я не могу.

– М-м, – сказал Чуров.

Сначала Лики подумал, что они несутся к огненному облаку – ужасно длинному, узкому и становящемуся все ярче, но почти сразу же сообразил, что это вовсе не облако. Длинная, невероятно громадная щель, ведущая из мира сумрака прочь – в мир света. Еще мгновение, и они были там!


Петербург, 2019


Когда глаза привыкли к яркому свету, Мастер чуть не выпустил спасительные стержни, удерживавшие его на броне геликоптера: его ошарашил чудесный и таинственный мир, лежащий вокруг. Кроме цветов и запахов, он был полон звуками – шелестом листвы, шумом ветра в бездонной вышине неба, криком неведомых существ, обитающих здесь. Он летел один в полную неизвестность, теперь уже окончательно затерянный в таинственном мире Спонсоров. Опираясь ногами на упругий штырь внизу и стараясь не потерять при этом равновесие, Лики оглянулся, бросив прощальный взгляд на Замок, где остались его друзья. В багровых лучах заходящего светила торжественно и мрачно над лесом возвышалась гигантская громада скального мыса, рвущегося в небо. Она стремительно уменьшалась в размерах и через несколько минут окончательно скрылась из виду за густыми кронами исполинских деревьев.

Лики едва не пропустил самое впечатляющее событие в этом полете: геликоптер чуть не столкнулся с летающим танком! Лики не видел в жизни ничего подобного. Закованное в изумрудную броню чудовище с пронзительным ревом пронеслось мимо, обдав его горячим воздухом. Округлые крылья, под которыми бешено вращались несущие винты, со свистом рассекали воздух. Красные лучи заката, отражаясь от зеленой танковой брони, образовывали замысловатый узор, меняющийся словно в калейдоскопе.

В течение полета он еще несколько раз встречался с летающими машинами столь причудливой формы, что потерял способность чему-нибудь удивляться. Он понял только одно – этот мир был совсем не похож на его собственный. Между тем солнце наполовину скрылось за лесом, и как-то сразу ощутимо похолодало. Пронизывающий ветер бил по лицу, студил онемевшие пальцы, унося из стынущего тела остатки дневного тепла. Лики понял, что еще десять минут – от силы четверть часа такого полета, и он больше не сможет удерживаться на броне машины. Он не без труда освободил левую руку и заколотил ею по обшивке. Кем бы ни были сидящие внутри люди, но Мастер предпочел бы сейчас встречу хоть с самим Сатаной, хоть с Черным Вырком этому полету над бездной. Однако его стук остался безответным – он только отбил кулак о пупырчатую броню геликоптера. Тогда Лики навалился всей тяжестью на свой штырь и попытался его раскачать. Вертолет тут же сделал резкий вираж влево, и ступни Лики повисли в пустоте. Он отчаянно замолотил ногами в воздухе, пытаясь на ощупь отыскать ускользнувшую опору, но вертолет, словно взбесившись, начал мотаться из стороны в сторону так, что Лики оставил свои безуспешные попытки. Он думал только об одном – сколько времени он еще сможет цепляться ослабевшими руками за вибрирующий штырь и что будет, когда силы его оставят.

К сожалению, это произошло очень быстро. Гораздо быстрее, чем хотелось бы. Его летательный аппарат внезапно завис на одном месте, и Лики, не удержавшись, с криком провалился в темнеющую бездну под ногами. Ему казалось, что он падал бесконечно долго, хотя, быть может, падение продолжалось считанные секунды, но, как бы там ни было, любая неприятность имеет свой конец. Для Лики таким концом явилась упругая наклонная плоскость, на которую он скользнул с высоты. Гибко прогнувшись, она слегка отклонила его падение в сторону и, как выяснилось позднее, тем самым спасла ему жизнь. С ходу пробив собой невесть откуда взявшуюся в лесу сеть, Мастер почти плавно грохнулся в небольшой пруд, подняв фонтан брызг.

Проклиная свое любопытство, толкнувшее его на поиски выхода из лабиринта, сумасшедшего пилота, Всеблагих Спонсоров и всех известных ему богов как Верхнего, так и Нижнего Миров, сморкаясь и отплевываясь, Лики с трудом доплыл до берега и совершенно обессиленный рухнул на влажную землю. Если это и есть тот самый Рай, о котором он мечтал, то, пожалуй, лучше бы ему остаться в своей маленькой комнатке на Нижних Ярусах. Там хоть было тепло, да и паек… Лики почувствовал, как свело истосковавшийся по еде желудок. Он с беспокойством ощупал себя со всех сторон. Все вроде бы было цело. Рядом возвышалась огромная скала из бугристого, покрытого налетом лишайника гранита. Лики прикинул глазами траекторию своего полета с небес, и во рту вмиг пересохло от пережитого заново ужаса падения. Если бы вон тот громадный зеленый полог не оказался у него на пути, лежать бы ему сейчас бездыханным как раз на вершине этого валуна – он по детской, забытой, казалось бы, навек привычке вознес молитву Великому и Пресветлому и огляделся по сторонам.

Он лежал на берегу небольшого водоема, вокруг которого возвышались редкие заросли каких-то незнакомых растений. От мокрой земли шел запах гнилья и сырости, от воды несло свежестью. Лики поежился и взглянул в быстро темнеющее небо – надо было подумать о ночлеге. Он разглядел впереди более сухое место и направился туда, опасливо озираясь по сторонам. Солнце – совсем не такое Солнце, как т-а-м, внизу… – уже село, но верхушки громад деревьев на западе еще отливали жидким золотом, и Мастер на миг остановился, пытаясь сориентироваться, понять, откуда он прилетел. О том, сколько времени у него может занять обратное путешествие, он старался не думать – главным сейчас были хоть сколько-нибудь сносный ночлег и хоть какая-нибудь пища.

Вопрос с ночлегом решился на удивление быстро – недалеко от воды Лики обнаружил довольно просторный пустой дом. Он был построен в виде спирально завитого лабиринта и отделан весьма красивым, отливающим всеми цветами радуги камнем, напоминающим полированный мрамор. По рассказам Дирка, таким материалом был отделан дворец Деррила. Мастер набросал на каменный пол охапку листьев и без сил рухнул на импровизированное ложе. Уснул он почти сразу и первую ночь спал без сновидений.

Проснулся он внезапно – от гомона, доносившегося снаружи. В лесу на все голоса разорялись какие-то существа. Свист, скрежет и мелодичное пение сотен обитателей этого мира сливались в невообразимый шум. Дрожа от холода, Мастер выбрался наружу. Теперь, наутро, все выглядело более привлекательным, чем накануне вечером. Солнечный свет тысячами радужных бликов играл на водяных шарах, в изобилии разбросанных тут и там – на широких листьях, на стволах деревьев и просто лежащих на земле. Никогда еще в своей жизни Лики не видел столько воды – его пересохшая глотка еще помнила нормы карточного распределения этой священной жидкости. Он несмело подошел к ближайшему шару и осторожно прикоснулся к нему рукой, не исключая того, что перед ним лишь мираж. В тот же миг поток чистейшей холодной воды хлынул ему на голову и плечи. И хотя за ночь он изрядно продрог, этот утренний душ не испортил ему настроения, а лишь взбодрил. Вот только есть хотелось неимоверно.

Лики повертел головой – нос подсказывал, что где-то поблизости есть еда. Он ощущал тонкий и восхитительный аромат незнакомых фруктов. Взбежав на пригорок, в полусотне шагов от себя он увидел огромный красный шар неправильной формы, слегка покачивающийся на гибком изогнутом стержне. Поверхность шара была усеяна золотистыми зернами. Мастер боязливо приблизился к этому чуду и попытался отделить одно из зерен. Оно было твердым на ощупь и тяжелым, и, пока Лики ворочал его, пытаясь отделить от основной массы, его руки наполнились липким розовым соком. От пряного аромата кружилась голова, и голодные спазмы сжимали желудок. Махнув рукой на возможные последствия, Лики оторвал истекающую соком красноватую мякоть и отправил в рот приличный ее кусок.